shlomith_mirka: (Default)
4 июля 2012.

***
На улице - столько кошек! Молочно-белых с серыми и желтыми спинными размывами, скуластых, женственных, пугливо улыбающихся. Черных неподвижных яркоглазых статуэток. Пятнистых присевших на четырех пигмеев, с племенной полоской на лице, как у капитана или индейца. Девушка пронесла мимо на руках черного мяукающего котенка. Серая укоризненно посмотрела на меня из-под жасминных нецветущих веток; у нее возле лап валялся шприц, вот так вот. Черно-рыжая оглядкой посмотрела из-под машины, горбясь и исчезая.
Исчадия мои любимые! Кошки родственны бабочкам, листья - рыбам, мы - облакам круговращаемым. Чада.

***

5, 6 июля 2012.

***
К вечеру поблекшие цвета, рыжина домов, веющие ветерки, выскальзывающие из переулков, с деревьев, как змеи, - всё напоминает юг. Шаркающий асфальт - ноги, ноги бродящих от парка к кафе, от кафе к метро. В кафе, в оконных проемах, ямах, нишах - пустых от статуй и не ждущих твоего входа, полосы кирпичного света свешиваются, как шторы.

Мы вчера ходили гулять ночью по нашему темному, лиственному городу, по дорогам взбирались к черной прудовой воде, со дна которой смотрят белые проглоченные фонари. Там слишком тихо, слишком жутко: фонарей белые шары даже не колышатся, не смаргивают, это слепые глаза. А зимой над белым снегом и в черном воздухе - это яблоки желтые, это рыбы с жесткой чешуей с водорослями во впадинах, как патина на доспешных стыках.
Но главное было не это. Сидели на скамье под высоковольткой, запрокинув головы и ноги, искали звезды. Нашли их среди яблок. И мягкая трава яблоки возвращала, переворачивала небо, хлопнувшись крышкой. Я смеялась: до чего симметрично, хоть вниз головой живи.
Как всё это хрупко. И когда мне так же радостно и одновременно страшно за нас, что нас не будет, нас таких не будет, - на ходу, в дыхании, в слове разговора - я молюсь с благодарностью и трепетом, возможно, кровь становится протяженными струнами, я совсем становлюсь Евой.
Гудели над нами провода, без ветра играли в него, мягкая короткая трава ловила яблоки, я хотела ступать по ней, попробовала ее коленями, быстро поднявшись.
Потом там какой-то зубастый "Парфенон" с бродячими собаками, снующими и машущими хвостами, какие-то треки воздушно-асфальтовые следившими узкими мордами. Там фонари - рыбно-желтые, плавящие глаза, не посмотришь - только отвернешься.
Соскользнули вниз, в темноту под деревьями, возле теплых домов, возле замолчавших качелей.
Над нами светились молочно, лунно-зеленые каштаны. Покачивались чуть-чуть, сантиметры отмеряя своими иголками, три сросшихся брата-каштана. Листья делили темноту, а потом с ней сливались, а воздух вычерчивал и заполнял каналы, и мы его вдыхали, и он ночными дорогами заполнял нас. Со скоростью перелетов.

Через несколько часов он поголубел, исчезли красные огоньки велосипедных спин, машинных подошв.
И слова, как каштаны, не зрев, не падают.

Как непрочно то, что мы есть, даже если мы всё держимся за руки. Когда я чувствую это, мне хочется кричать и бежать домой, быстрее поезда, домой, прямо сейчас, войти и сказать что-то и обнять, и я однажды бежала так, спотыкаясь о чужие ноги, сшибив чужой рюкзак, в распахнувшейся куртке по Москве, которая далека от моего дома.

Мы возвращались в два часа ночи, дорогу нам перешли две женщины, и за ними шла кошка и все время кричала, они звали кошку, она замолкала и мелко-мелко бежала за ними, отставала, они снова ее звали по имени. Странно двум женщинам в два часа ночи гулять с охрипшей кошкой. Мы встретились им, а они нам, значит, нам в два часа ночи гулять тоже странно. И кошка эта - я слышу, как она мяукает каждую ночь, удаляясь и приближаясь. Может быть, у нее отняли котенка, и она ходит зовет его. Эта кошка, которую женщины зовут Василисой и зовут с собой. И вот мы - зовем друг друга, когда идем рядом, когда сидим, когда спим, когда думаем. Когда я одна в электричке. Она хотя бы быстрее едет, чем я бегу.

В ночной электричке высунула голову в окно: темные, темные коридоры, груды облаков, гремучие связки дорог - как ключи, как велосипедная цепь; фонарей желтые тонкие линии размазывает скорость, тащит по борту. В уши хлопает, хлещет - веселится местность, а ты сам теперь, в стекле, к кому-то - воздушными коридорами - едешь. Так всегда бывает - там и здесь. И мы перескакиваем, как при шитье шва на машинке, переносимся и мчимся и попадаем, и обещаем и нам обещается; как мы стремительны, наши глаза, наши уши и души. Так и приезжаем.
Я стою, рядом со мной ругается семья, немолодые муж и жена. Несколько минут движения поезда, и они затихают, смотрят. Я в этот момент всмоминаю Septim'у - которая не септима даже, а просто седьмое молчание, да и без слов, одними точками ударных слов, намёткой существования уже сказанного..

1.Смотри же, какой белый снег.
Счастьем называют очень разные вещи.
И кто выбирает его лишь, тот на себя клевещет.
Смотри же, какой белый снег.

2. Слепая белая позёмка.
Продувает вьюжная красота насквозь.
Ведь ты понимаешь – что это работа, работа – подёнка,
Простая: ежевечернее вышиванье крестом в небеси началось.

3. Смотри, какая идет работа – перестилается наново,
Перебирается по крупинкам мир.
Вот ты представь: всё разбирается вновь до атома –
И, в небесных Весах повторяясь, канатоходец берет балансир.

4. Так смотри, так смотри, Магдалина,
Перед плошкой коптящего масла голову наклонив:
Как по фитильку почерневшему длинному
Медленно катится вниз по наклонной твой город, деревня, и мир, и слова, и мотив.

5. Глубокий снег, там колокольню замело по пояс.
Что ты твердишь о счастье, что ты знаешь о нем, женщина, показывая снег в окне?
И голова – печное золото – в сухом рассветном, как сосновый жар, огне –
На смуглых голых до плеча руках лежит – горит! - покоясь.

6. Но закончится свет и бег.
На подоконнике белом черная голова проснётся –
И серое утро, стронувшись с места, начнётся.
Смотри же, какой белый снег.

7. …

21.02.10
shlomith_mirka: (Default)
4 июля 2012.

***
На улице - столько кошек! Молочно-белых с серыми и желтыми спинными размывами, скуластых, женственных, пугливо улыбающихся. Черных неподвижных яркоглазых статуэток. Пятнистых присевших на четырех пигмеев, с племенной полоской на лице, как у капитана или индейца. Девушка пронесла мимо на руках черного мяукающего котенка. Серая укоризненно посмотрела на меня из-под жасминных нецветущих веток; у нее возле лап валялся шприц, вот так вот. Черно-рыжая оглядкой посмотрела из-под машины, горбясь и исчезая.
Исчадия мои любимые! Кошки родственны бабочкам, листья - рыбам, мы - облакам круговращаемым. Чада.

***

5, 6 июля 2012.

***
К вечеру поблекшие цвета, рыжина домов, веющие ветерки, выскальзывающие из переулков, с деревьев, как змеи, - всё напоминает юг. Шаркающий асфальт - ноги, ноги бродящих от парка к кафе, от кафе к метро. В кафе, в оконных проемах, ямах, нишах - пустых от статуй и не ждущих твоего входа, полосы кирпичного света свешиваются, как шторы.

Мы вчера ходили гулять ночью по нашему темному, лиственному городу, по дорогам взбирались к черной прудовой воде, со дна которой смотрят белые проглоченные фонари. Там слишком тихо, слишком жутко: фонарей белые шары даже не колышатся, не смаргивают, это слепые глаза. А зимой над белым снегом и в черном воздухе - это яблоки желтые, это рыбы с жесткой чешуей с водорослями во впадинах, как патина на доспешных стыках.
Но главное было не это. Сидели на скамье под высоковольткой, запрокинув головы и ноги, искали звезды. Нашли их среди яблок. И мягкая трава яблоки возвращала, переворачивала небо, хлопнувшись крышкой. Я смеялась: до чего симметрично, хоть вниз головой живи.
Как всё это хрупко. И когда мне так же радостно и одновременно страшно за нас, что нас не будет, нас таких не будет, - на ходу, в дыхании, в слове разговора - я молюсь с благодарностью и трепетом, возможно, кровь становится протяженными струнами, я совсем становлюсь Евой.
Гудели над нами провода, без ветра играли в него, мягкая короткая трава ловила яблоки, я хотела ступать по ней, попробовала ее коленями, быстро поднявшись.
Потом там какой-то зубастый "Парфенон" с бродячими собаками, снующими и машущими хвостами, какие-то треки воздушно-асфальтовые следившими узкими мордами. Там фонари - рыбно-желтые, плавящие глаза, не посмотришь - только отвернешься.
Соскользнули вниз, в темноту под деревьями, возле теплых домов, возле замолчавших качелей.
Над нами светились молочно, лунно-зеленые каштаны. Покачивались чуть-чуть, сантиметры отмеряя своими иголками, три сросшихся брата-каштана. Листья делили темноту, а потом с ней сливались, а воздух вычерчивал и заполнял каналы, и мы его вдыхали, и он ночными дорогами заполнял нас. Со скоростью перелетов.

Через несколько часов он поголубел, исчезли красные огоньки велосипедных спин, машинных подошв.
И слова, как каштаны, не зрев, не падают.

Как непрочно то, что мы есть, даже если мы всё держимся за руки. Когда я чувствую это, мне хочется кричать и бежать домой, быстрее поезда, домой, прямо сейчас, войти и сказать что-то и обнять, и я однажды бежала так, спотыкаясь о чужие ноги, сшибив чужой рюкзак, в распахнувшейся куртке по Москве, которая далека от моего дома.

Мы возвращались в два часа ночи, дорогу нам перешли две женщины, и за ними шла кошка и все время кричала, они звали кошку, она замолкала и мелко-мелко бежала за ними, отставала, они снова ее звали по имени. Странно двум женщинам в два часа ночи гулять с охрипшей кошкой. Мы встретились им, а они нам, значит, нам в два часа ночи гулять тоже странно. И кошка эта - я слышу, как она мяукает каждую ночь, удаляясь и приближаясь. Может быть, у нее отняли котенка, и она ходит зовет его. Эта кошка, которую женщины зовут Василисой и зовут с собой. И вот мы - зовем друг друга, когда идем рядом, когда сидим, когда спим, когда думаем. Когда я одна в электричке. Она хотя бы быстрее едет, чем я бегу.

В ночной электричке высунула голову в окно: темные, темные коридоры, груды облаков, гремучие связки дорог - как ключи, как велосипедная цепь; фонарей желтые тонкие линии размазывает скорость, тащит по борту. В уши хлопает, хлещет - веселится местность, а ты сам теперь, в стекле, к кому-то - воздушными коридорами - едешь. Так всегда бывает - там и здесь. И мы перескакиваем, как при шитье шва на машинке, переносимся и мчимся и попадаем, и обещаем и нам обещается; как мы стремительны, наши глаза, наши уши и души. Так и приезжаем.
Я стою, рядом со мной ругается семья, немолодые муж и жена. Несколько минут движения поезда, и они затихают, смотрят. Я в этот момент всмоминаю Septim'у - которая не септима даже, а просто седьмое молчание, да и без слов, одними точками ударных слов, намёткой существования уже сказанного..

1.Смотри же, какой белый снег.
Счастьем называют очень разные вещи.
И кто выбирает его лишь, тот на себя клевещет.
Смотри же, какой белый снег.

2. Слепая белая позёмка.
Продувает вьюжная красота насквозь.
Ведь ты понимаешь – что это работа, работа – подёнка,
Простая: ежевечернее вышиванье крестом в небеси началось.

3. Смотри, какая идет работа – перестилается наново,
Перебирается по крупинкам мир.
Вот ты представь: всё разбирается вновь до атома –
И, в небесных Весах повторяясь, канатоходец берет балансир.

4. Так смотри, так смотри, Магдалина,
Перед плошкой коптящего масла голову наклонив:
Как по фитильку почерневшему длинному
Медленно катится вниз по наклонной твой город, деревня, и мир, и слова, и мотив.

5. Глубокий снег, там колокольню замело по пояс.
Что ты твердишь о счастье, что ты знаешь о нем, женщина, показывая снег в окне?
И голова – печное золото – в сухом рассветном, как сосновый жар, огне –
На смуглых голых до плеча руках лежит – горит! - покоясь.

6. Но закончится свет и бег.
На подоконнике белом черная голова проснётся –
И серое утро, стронувшись с места, начнётся.
Смотри же, какой белый снег.

7. …

21.02.10
shlomith_mirka: (Default)
4 июля 2012.

***
На улице - столько кошек! Молочно-белых с серыми и желтыми спинными размывами, скуластых, женственных, пугливо улыбающихся. Черных неподвижных яркоглазых статуэток. Пятнистых присевших на четырех пигмеев, с племенной полоской на лице, как у капитана или индейца. Девушка пронесла мимо на руках черного мяукающего котенка. Серая укоризненно посмотрела на меня из-под жасминных нецветущих веток; у нее возле лап валялся шприц, вот так вот. Черно-рыжая оглядкой посмотрела из-под машины, горбясь и исчезая.
Исчадия мои любимые! Кошки родственны бабочкам, листья - рыбам, мы - облакам круговращаемым. Чада.

***

5, 6 июля 2012.

***
К вечеру поблекшие цвета, рыжина домов, веющие ветерки, выскальзывающие из переулков, с деревьев, как змеи, - всё напоминает юг. Шаркающий асфальт - ноги, ноги бродящих от парка к кафе, от кафе к метро. В кафе, в оконных проемах, ямах, нишах - пустых от статуй и не ждущих твоего входа, полосы кирпичного света свешиваются, как шторы.

Мы вчера ходили гулять ночью по нашему темному, лиственному городу, по дорогам взбирались к черной прудовой воде, со дна которой смотрят белые проглоченные фонари. Там слишком тихо, слишком жутко: фонарей белые шары даже не колышатся, не смаргивают, это слепые глаза. А зимой над белым снегом и в черном воздухе - это яблоки желтые, это рыбы с жесткой чешуей с водорослями во впадинах, как патина на доспешных стыках.
Но главное было не это. Сидели на скамье под высоковольткой, запрокинув головы и ноги, искали звезды. Нашли их среди яблок. И мягкая трава яблоки возвращала, переворачивала небо, хлопнувшись крышкой. Я смеялась: до чего симметрично, хоть вниз головой живи.
Как всё это хрупко. И когда мне так же радостно и одновременно страшно за нас, что нас не будет, нас таких не будет, - на ходу, в дыхании, в слове разговора - я молюсь с благодарностью и трепетом, возможно, кровь становится протяженными струнами, я совсем становлюсь Евой.
Гудели над нами провода, без ветра играли в него, мягкая короткая трава ловила яблоки, я хотела ступать по ней, попробовала ее коленями, быстро поднявшись.
Потом там какой-то зубастый "Парфенон" с бродячими собаками, снующими и машущими хвостами, какие-то треки воздушно-асфальтовые следившими узкими мордами. Там фонари - рыбно-желтые, плавящие глаза, не посмотришь - только отвернешься.
Соскользнули вниз, в темноту под деревьями, возле теплых домов, возле замолчавших качелей.
Над нами светились молочно, лунно-зеленые каштаны. Покачивались чуть-чуть, сантиметры отмеряя своими иголками, три сросшихся брата-каштана. Листья делили темноту, а потом с ней сливались, а воздух вычерчивал и заполнял каналы, и мы его вдыхали, и он ночными дорогами заполнял нас. Со скоростью перелетов.

Через несколько часов он поголубел, исчезли красные огоньки велосипедных спин, машинных подошв.
И слова, как каштаны, не зрев, не падают.

Как непрочно то, что мы есть, даже если мы всё держимся за руки. Когда я чувствую это, мне хочется кричать и бежать домой, быстрее поезда, домой, прямо сейчас, войти и сказать что-то и обнять, и я однажды бежала так, спотыкаясь о чужие ноги, сшибив чужой рюкзак, в распахнувшейся куртке по Москве, которая далека от моего дома.

Мы возвращались в два часа ночи, дорогу нам перешли две женщины, и за ними шла кошка и все время кричала, они звали кошку, она замолкала и мелко-мелко бежала за ними, отставала, они снова ее звали по имени. Странно двум женщинам в два часа ночи гулять с охрипшей кошкой. Мы встретились им, а они нам, значит, нам в два часа ночи гулять тоже странно. И кошка эта - я слышу, как она мяукает каждую ночь, удаляясь и приближаясь. Может быть, у нее отняли котенка, и она ходит зовет его. Эта кошка, которую женщины зовут Василисой и зовут с собой. И вот мы - зовем друг друга, когда идем рядом, когда сидим, когда спим, когда думаем. Когда я одна в электричке. Она хотя бы быстрее едет, чем я бегу.

В ночной электричке высунула голову в окно: темные, темные коридоры, груды облаков, гремучие связки дорог - как ключи, как велосипедная цепь; фонарей желтые тонкие линии размазывает скорость, тащит по борту. В уши хлопает, хлещет - веселится местность, а ты сам теперь, в стекле, к кому-то - воздушными коридорами - едешь. Так всегда бывает - там и здесь. И мы перескакиваем, как при шитье шва на машинке, переносимся и мчимся и попадаем, и обещаем и нам обещается; как мы стремительны, наши глаза, наши уши и души. Так и приезжаем.
Я стою, рядом со мной ругается семья, немолодые муж и жена. Несколько минут движения поезда, и они затихают, смотрят. Я в этот момент всмоминаю Septim'у - которая не септима даже, а просто седьмое молчание, да и без слов, одними точками ударных слов, намёткой существования уже сказанного..

1.Смотри же, какой белый снег.
Счастьем называют очень разные вещи.
И кто выбирает его лишь, тот на себя клевещет.
Смотри же, какой белый снег.

2. Слепая белая позёмка.
Продувает вьюжная красота насквозь.
Ведь ты понимаешь – что это работа, работа – подёнка,
Простая: ежевечернее вышиванье крестом в небеси началось.

3. Смотри, какая идет работа – перестилается наново,
Перебирается по крупинкам мир.
Вот ты представь: всё разбирается вновь до атома –
И, в небесных Весах повторяясь, канатоходец берет балансир.

4. Так смотри, так смотри, Магдалина,
Перед плошкой коптящего масла голову наклонив:
Как по фитильку почерневшему длинному
Медленно катится вниз по наклонной твой город, деревня, и мир, и слова, и мотив.

5. Глубокий снег, там колокольню замело по пояс.
Что ты твердишь о счастье, что ты знаешь о нем, женщина, показывая снег в окне?
И голова – печное золото – в сухом рассветном, как сосновый жар, огне –
На смуглых голых до плеча руках лежит – горит! - покоясь.

6. Но закончится свет и бег.
На подоконнике белом черная голова проснётся –
И серое утро, стронувшись с места, начнётся.
Смотри же, какой белый снег.

7. …

21.02.10
shlomith_mirka: (Default)
20 июня 2012.

***
Если ждать какое-то время, то всё происходит в той точке, где ты находишься. Из уст в уста место, время, форма, цвет, содержимое - говорят.
Сбитый в кучки и полосы белый пух лежит углами и стрелками, раствором ножниц (его и стригущих), чертежной линейкой. На скамейке сидят женщины, щелкают кожурой семечек. Надо мной тополь, и от него с треском отделяются зачерствевшие, как надкрылья насекомых, ставшие тяжелыми и зрелыми семена.

***

26 июня 2012.

***
Первые желтые, скомканные воздухом маленькие листья - увидела с балкона, всё, лето переваливает зенит к исходу. Теперь будет так. Эти листья лежат распластанные на асфальте, плавают в воде, вместе с ними, шебуршащимися, вылетаешь из-под темных деревьев на площадку с фонтанами в центре города. Погода такая, как в наши прогулки в крымских невысоких горах. Влажно, даже в очках - жарко, и ветрено. Ветром относит брызги от фонтанов, когда вода уже улеглась, всплески опали, а ты стоишь за его гранитным эллипсом и начинаешь понимать неразделенность времени, медленность времени, вообще то, как живут пыль, солнечная система, звезды. Ветер обхватывает одежду, путает шаги. Больше всего ему нравятся длминные юбки - сминает в охапку, шуршит. Да, вода и одежда - больше ему от людей ничего не надо.

***
Какое же странное ощущение: в дождь стоять и смотреть на пруд, заросший ряской. Падающая сверху резкая вода что-то с ним делает, преобразовывает его поверхность в что-то бугристое, острое, твердеющее. Так из океана могло что-то формироваться, двигаться океаническое дно. Смотришь в малое и простое, в пруд, а это могло бы быть формированием планет - смотря для чьего глаза.
Вода уже стекает по плечам, под футболкой. Вода ударяет по лбу, ставя точки.
Глина и линия воды становятся бело-перламутровыми.
Полнота ощущения, что это Зеленогорье, озеро в 8 км от моря, выше долины. Что вечереет и мы вышли вдвоем. За поворотом инжирное дерево с погнувшимися от этих кувшинно-искушающих плодов бердслеевскими ленивыми линиями. Темными уже. От дороги (что дорога - две проезженные колеи, с всплеснувшим глинистым ребром) выше пасутся две лошади, которых я кормила батоном.

***
Это определенный способ мыслить. Годы на то, чтобы научиться услышать, как это звучит для тебя; и всё равно после сколько угодно лет не уметь его описать, понять; только знаешь о нем, что он есть. Для того, чтобы говорить.
Для того, чтобы читать, - определенная настроенность сознания. Это готовность увидеть (и одновремнно услышать) всё, что угодно. И одновременно неготовность. Уметь не знать ничего, вообще ничего заведомо, читать так, как будто до этого видел только белые листы. И сам как лист, ноль.
Понятно, что ни о каком "красиво" речи не идет, только "верно" или нет - тому, что ты увидел, то, что ты об этом говоришь. Со всем многообразием возможных пониманий этой верности. И тут только ты - инструмент.

***
shlomith_mirka: (Default)
20 июня 2012.

***
Если ждать какое-то время, то всё происходит в той точке, где ты находишься. Из уст в уста место, время, форма, цвет, содержимое - говорят.
Сбитый в кучки и полосы белый пух лежит углами и стрелками, раствором ножниц (его и стригущих), чертежной линейкой. На скамейке сидят женщины, щелкают кожурой семечек. Надо мной тополь, и от него с треском отделяются зачерствевшие, как надкрылья насекомых, ставшие тяжелыми и зрелыми семена.

***

26 июня 2012.

***
Первые желтые, скомканные воздухом маленькие листья - увидела с балкона, всё, лето переваливает зенит к исходу. Теперь будет так. Эти листья лежат распластанные на асфальте, плавают в воде, вместе с ними, шебуршащимися, вылетаешь из-под темных деревьев на площадку с фонтанами в центре города. Погода такая, как в наши прогулки в крымских невысоких горах. Влажно, даже в очках - жарко, и ветрено. Ветром относит брызги от фонтанов, когда вода уже улеглась, всплески опали, а ты стоишь за его гранитным эллипсом и начинаешь понимать неразделенность времени, медленность времени, вообще то, как живут пыль, солнечная система, звезды. Ветер обхватывает одежду, путает шаги. Больше всего ему нравятся длминные юбки - сминает в охапку, шуршит. Да, вода и одежда - больше ему от людей ничего не надо.

***
Какое же странное ощущение: в дождь стоять и смотреть на пруд, заросший ряской. Падающая сверху резкая вода что-то с ним делает, преобразовывает его поверхность в что-то бугристое, острое, твердеющее. Так из океана могло что-то формироваться, двигаться океаническое дно. Смотришь в малое и простое, в пруд, а это могло бы быть формированием планет - смотря для чьего глаза.
Вода уже стекает по плечам, под футболкой. Вода ударяет по лбу, ставя точки.
Глина и линия воды становятся бело-перламутровыми.
Полнота ощущения, что это Зеленогорье, озеро в 8 км от моря, выше долины. Что вечереет и мы вышли вдвоем. За поворотом инжирное дерево с погнувшимися от этих кувшинно-искушающих плодов бердслеевскими ленивыми линиями. Темными уже. От дороги (что дорога - две проезженные колеи, с всплеснувшим глинистым ребром) выше пасутся две лошади, которых я кормила батоном.

***
Это определенный способ мыслить. Годы на то, чтобы научиться услышать, как это звучит для тебя; и всё равно после сколько угодно лет не уметь его описать, понять; только знаешь о нем, что он есть. Для того, чтобы говорить.
Для того, чтобы читать, - определенная настроенность сознания. Это готовность увидеть (и одновремнно услышать) всё, что угодно. И одновременно неготовность. Уметь не знать ничего, вообще ничего заведомо, читать так, как будто до этого видел только белые листы. И сам как лист, ноль.
Понятно, что ни о каком "красиво" речи не идет, только "верно" или нет - тому, что ты увидел, то, что ты об этом говоришь. Со всем многообразием возможных пониманий этой верности. И тут только ты - инструмент.

***
shlomith_mirka: (Default)
20 июня 2012.

***
Если ждать какое-то время, то всё происходит в той точке, где ты находишься. Из уст в уста место, время, форма, цвет, содержимое - говорят.
Сбитый в кучки и полосы белый пух лежит углами и стрелками, раствором ножниц (его и стригущих), чертежной линейкой. На скамейке сидят женщины, щелкают кожурой семечек. Надо мной тополь, и от него с треском отделяются зачерствевшие, как надкрылья насекомых, ставшие тяжелыми и зрелыми семена.

***

26 июня 2012.

***
Первые желтые, скомканные воздухом маленькие листья - увидела с балкона, всё, лето переваливает зенит к исходу. Теперь будет так. Эти листья лежат распластанные на асфальте, плавают в воде, вместе с ними, шебуршащимися, вылетаешь из-под темных деревьев на площадку с фонтанами в центре города. Погода такая, как в наши прогулки в крымских невысоких горах. Влажно, даже в очках - жарко, и ветрено. Ветром относит брызги от фонтанов, когда вода уже улеглась, всплески опали, а ты стоишь за его гранитным эллипсом и начинаешь понимать неразделенность времени, медленность времени, вообще то, как живут пыль, солнечная система, звезды. Ветер обхватывает одежду, путает шаги. Больше всего ему нравятся длминные юбки - сминает в охапку, шуршит. Да, вода и одежда - больше ему от людей ничего не надо.

***
Какое же странное ощущение: в дождь стоять и смотреть на пруд, заросший ряской. Падающая сверху резкая вода что-то с ним делает, преобразовывает его поверхность в что-то бугристое, острое, твердеющее. Так из океана могло что-то формироваться, двигаться океаническое дно. Смотришь в малое и простое, в пруд, а это могло бы быть формированием планет - смотря для чьего глаза.
Вода уже стекает по плечам, под футболкой. Вода ударяет по лбу, ставя точки.
Глина и линия воды становятся бело-перламутровыми.
Полнота ощущения, что это Зеленогорье, озеро в 8 км от моря, выше долины. Что вечереет и мы вышли вдвоем. За поворотом инжирное дерево с погнувшимися от этих кувшинно-искушающих плодов бердслеевскими ленивыми линиями. Темными уже. От дороги (что дорога - две проезженные колеи, с всплеснувшим глинистым ребром) выше пасутся две лошади, которых я кормила батоном.

***
Это определенный способ мыслить. Годы на то, чтобы научиться услышать, как это звучит для тебя; и всё равно после сколько угодно лет не уметь его описать, понять; только знаешь о нем, что он есть. Для того, чтобы говорить.
Для того, чтобы читать, - определенная настроенность сознания. Это готовность увидеть (и одновремнно услышать) всё, что угодно. И одновременно неготовность. Уметь не знать ничего, вообще ничего заведомо, читать так, как будто до этого видел только белые листы. И сам как лист, ноль.
Понятно, что ни о каком "красиво" речи не идет, только "верно" или нет - тому, что ты увидел, то, что ты об этом говоришь. Со всем многообразием возможных пониманий этой верности. И тут только ты - инструмент.

***
shlomith_mirka: (Default)
4 июня 2012.

***
Вот невозможно это сфотографировать, рассказать практически тоже, а такой силы и ослепительности напутствие дает, питает, как музыка на дорогу, как кофе перед дождем. Сидишь за столом, на нем лежат среди прочего какие-то мелкие вещи - монетки, зеркальце, газета - и отблескивают, на газете высвечиваются какие-то слова, на монетке - Георгий, мельтешит по ним солнце, на шторе солнце. Поднимаешь голову, а оно качается, расшатывает листву, рвется вниз из тополей, стучит кулачками по шторе. Поднимаешь голову, а там из облаков, и крыш, и тополей... калейдоскоп. И мелкие листочки осыпаются, мигрируют в сторону, а вверх летит тополиный пух. И солнце прячется и выходит. Все меняется стремительно, хорошо быть кошкой, чтобы сидеть на подоконнике и только смотреть виноградными глазами.

***
Прямое сообщение не содержит ни сообщающего, ни сообщаемого: просто абстрактный факт ничьей истории. Во фразе "яблочный вкус" есть только намек на предмет, указание о нем вспомнить. Если я скажу "солнечный хруст" - в это будет не звук и не цвет, а несколько более явное указание на то, что я ищу: несколько больше вкуса, и брызги, и текущая светлая сладкая жидкость... А если я скажу - "он действует яблочным вкусом" - это будет указание на искомое мною, каждым прочитывающим, свидетельством, знаком, одним из содержаний, свернутой в пеленки (яблочную косточку) историей, всем целым яблоком, человеком перед оконным бликом, его свидетельством, осознанием, радостью.

***
shlomith_mirka: (Default)
4 июня 2012.

***
Вот невозможно это сфотографировать, рассказать практически тоже, а такой силы и ослепительности напутствие дает, питает, как музыка на дорогу, как кофе перед дождем. Сидишь за столом, на нем лежат среди прочего какие-то мелкие вещи - монетки, зеркальце, газета - и отблескивают, на газете высвечиваются какие-то слова, на монетке - Георгий, мельтешит по ним солнце, на шторе солнце. Поднимаешь голову, а оно качается, расшатывает листву, рвется вниз из тополей, стучит кулачками по шторе. Поднимаешь голову, а там из облаков, и крыш, и тополей... калейдоскоп. И мелкие листочки осыпаются, мигрируют в сторону, а вверх летит тополиный пух. И солнце прячется и выходит. Все меняется стремительно, хорошо быть кошкой, чтобы сидеть на подоконнике и только смотреть виноградными глазами.

***
Прямое сообщение не содержит ни сообщающего, ни сообщаемого: просто абстрактный факт ничьей истории. Во фразе "яблочный вкус" есть только намек на предмет, указание о нем вспомнить. Если я скажу "солнечный хруст" - в это будет не звук и не цвет, а несколько более явное указание на то, что я ищу: несколько больше вкуса, и брызги, и текущая светлая сладкая жидкость... А если я скажу - "он действует яблочным вкусом" - это будет указание на искомое мною, каждым прочитывающим, свидетельством, знаком, одним из содержаний, свернутой в пеленки (яблочную косточку) историей, всем целым яблоком, человеком перед оконным бликом, его свидетельством, осознанием, радостью.

***
shlomith_mirka: (Default)
4 июня 2012.

***
Вот невозможно это сфотографировать, рассказать практически тоже, а такой силы и ослепительности напутствие дает, питает, как музыка на дорогу, как кофе перед дождем. Сидишь за столом, на нем лежат среди прочего какие-то мелкие вещи - монетки, зеркальце, газета - и отблескивают, на газете высвечиваются какие-то слова, на монетке - Георгий, мельтешит по ним солнце, на шторе солнце. Поднимаешь голову, а оно качается, расшатывает листву, рвется вниз из тополей, стучит кулачками по шторе. Поднимаешь голову, а там из облаков, и крыш, и тополей... калейдоскоп. И мелкие листочки осыпаются, мигрируют в сторону, а вверх летит тополиный пух. И солнце прячется и выходит. Все меняется стремительно, хорошо быть кошкой, чтобы сидеть на подоконнике и только смотреть виноградными глазами.

***
Прямое сообщение не содержит ни сообщающего, ни сообщаемого: просто абстрактный факт ничьей истории. Во фразе "яблочный вкус" есть только намек на предмет, указание о нем вспомнить. Если я скажу "солнечный хруст" - в это будет не звук и не цвет, а несколько более явное указание на то, что я ищу: несколько больше вкуса, и брызги, и текущая светлая сладкая жидкость... А если я скажу - "он действует яблочным вкусом" - это будет указание на искомое мною, каждым прочитывающим, свидетельством, знаком, одним из содержаний, свернутой в пеленки (яблочную косточку) историей, всем целым яблоком, человеком перед оконным бликом, его свидетельством, осознанием, радостью.

***
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Слова надежды пишутся как раз тогда, когда было плохо - и ты мечешься между этим прошедшим и тревожным настоящим. Самая вечная надежда и надежда, в которой не лгут.

---
Как же можно желать оставить нечто в памяти, когда еще не знаешь, что именно это будет и будет ли, откуда и каким придет. Видимо, я желала именно этого: как картины, как сохранения этих перемешанных красок ночи и зимы, даже и себя сохранения, замешанной в этой краске и оставшейся на закрашенном будущим подмалевке, закрашенном и другими картинами, глазами других людей. Я хотела оставить себя в этом месте, уйдя из него: отойдя от гулких шагов под аркой, тем яснее их слышу через n лет. Я хотела оставить это не себе, а оставить вечно себя этому месту, нас троих, пока я не осталась одна, с пустотой слева и справа. Белеющий столб, чуть светящийся и отирающий свои грани шатер церкви Вознесения, обледеневшая дорожка, вспыхивающая мелкими зелеными и красными огоньками. Резкий ветер, но снег едва касается, он тает в туманном озерце у рта. А внизу - обрыв, внизу черная Москва-река, внизу так черно, что идти некуда. Мы стояли там, какие-то оглушенные, держались за чугунные перильца - уже первое прикосновение к темноте. По-моему, в те минуты мы каким-то образом многое узнали о будущем друг друга - каждый о чужом. Я вполне поняла С., обернувшись, поняла. А еще раньше исчез барьер между первой мыслью и первым словом, удивительно - мы при этом почти не говорили.
Я с благодарностью оставляю это себе. Спасибо, что вы - были. И мы были там.
Потом же произошло совсем невероятное: в какую-то секунду я обернулась - и как будто меня отнесло отсюда далеко, я увидела больше, чем вокруг можно было видеть, и дальше, чем видно в темноте, как будто пространство собиралось здесь в один узел, точку - и он развязался, оно, выгнувшись, отразилось и отлетело от нас, места, где мы стали, от белого светящегося шатра. Как будто увидела Москву на километры вокруг, всю эту темноту - вглубь. И -поразительно - там не было ничего, ничего, ничего. Только мы, а в данную секунду, - одна я, вмещающая нас. Так, наверное, ощущает себя спустившийся в Гадес. Секунда. Секунда.

На обратном пути С. читал, я смотрела на облачко пара у губ, снизу вверх. Потом читала я и услышала, как Л. заплакала о герое. Больше я никогда так не делала.

Потом мы очень замерзли на пустом шоссе, нас смёл и сухими плевками выгнал ветер. Потом прощались во двере дома Л. В метро - с С., - "бери свои города."
Кажется, после этого - мы не виделись.

Впрочем, я уже тогда была сильно одна.
И при этом, видимо, уже полностью раскрылась эта солипсистская особенность: никогда никуда никто не исчезает, я семь лет мысленно беседую с человеком, он не растет и не взрослеет - и я не расстаюсь с ним. Это ужасно. Потому что каждому этому человеку следовало бы забыть меня.
Иначе нет разницы между той и этой действительностью, нет никакого разделения, и - либо смерти нет, либо я мертва. Что тоже не имеет значения.
Я доигралась, начав с детства, с того, что я и сейчас отчетливо помню, как близко была ко мне земля, как рос мох возле подошв каждого любимого дерева, каковы были норы ос в земле и как после дождя на асфальт выбирались дождевые червяки.
Несчастная саттва - та, которая не может определиться со своей сущностью, отделиться, отлепиться, наконец, от всех остальных, определиться с наличием, образом, обстоятельствами той жизни, которую она сейчас проживает.
В общем, куда-то я пролетела сильно мимо цели.
Вот куда, кстати, деваются во всех этих военных эпосах стрелы, пущенные мимо? В одной "Рамаяне" их там сколько, в "Илиаде"... У меня подозрение, что зависают в воздухе. Автор забыл, читателю, следующему тем же путем, не сдернуть. Вот-вот. Кто-нибудь умеет это - сталкивать сюжет с мертвой точки, делать так, чтобы царевич споткнулся (на секунду гасим свет в нашем театре) - и все сильно изменилось, начался другой клубок? Я - не умею, я только видеть эти стыки могу.
Шлимазл.
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Слова надежды пишутся как раз тогда, когда было плохо - и ты мечешься между этим прошедшим и тревожным настоящим. Самая вечная надежда и надежда, в которой не лгут.

---
Как же можно желать оставить нечто в памяти, когда еще не знаешь, что именно это будет и будет ли, откуда и каким придет. Видимо, я желала именно этого: как картины, как сохранения этих перемешанных красок ночи и зимы, даже и себя сохранения, замешанной в этой краске и оставшейся на закрашенном будущим подмалевке, закрашенном и другими картинами, глазами других людей. Я хотела оставить себя в этом месте, уйдя из него: отойдя от гулких шагов под аркой, тем яснее их слышу через n лет. Я хотела оставить это не себе, а оставить вечно себя этому месту, нас троих, пока я не осталась одна, с пустотой слева и справа. Белеющий столб, чуть светящийся и отирающий свои грани шатер церкви Вознесения, обледеневшая дорожка, вспыхивающая мелкими зелеными и красными огоньками. Резкий ветер, но снег едва касается, он тает в туманном озерце у рта. А внизу - обрыв, внизу черная Москва-река, внизу так черно, что идти некуда. Мы стояли там, какие-то оглушенные, держались за чугунные перильца - уже первое прикосновение к темноте. По-моему, в те минуты мы каким-то образом многое узнали о будущем друг друга - каждый о чужом. Я вполне поняла С., обернувшись, поняла. А еще раньше исчез барьер между первой мыслью и первым словом, удивительно - мы при этом почти не говорили.
Я с благодарностью оставляю это себе. Спасибо, что вы - были. И мы были там.
Потом же произошло совсем невероятное: в какую-то секунду я обернулась - и как будто меня отнесло отсюда далеко, я увидела больше, чем вокруг можно было видеть, и дальше, чем видно в темноте, как будто пространство собиралось здесь в один узел, точку - и он развязался, оно, выгнувшись, отразилось и отлетело от нас, места, где мы стали, от белого светящегося шатра. Как будто увидела Москву на километры вокруг, всю эту темноту - вглубь. И -поразительно - там не было ничего, ничего, ничего. Только мы, а в данную секунду, - одна я, вмещающая нас. Так, наверное, ощущает себя спустившийся в Гадес. Секунда. Секунда.

На обратном пути С. читал, я смотрела на облачко пара у губ, снизу вверх. Потом читала я и услышала, как Л. заплакала о герое. Больше я никогда так не делала.

Потом мы очень замерзли на пустом шоссе, нас смёл и сухими плевками выгнал ветер. Потом прощались во двере дома Л. В метро - с С., - "бери свои города."
Кажется, после этого - мы не виделись.

Впрочем, я уже тогда была сильно одна.
И при этом, видимо, уже полностью раскрылась эта солипсистская особенность: никогда никуда никто не исчезает, я семь лет мысленно беседую с человеком, он не растет и не взрослеет - и я не расстаюсь с ним. Это ужасно. Потому что каждому этому человеку следовало бы забыть меня.
Иначе нет разницы между той и этой действительностью, нет никакого разделения, и - либо смерти нет, либо я мертва. Что тоже не имеет значения.
Я доигралась, начав с детства, с того, что я и сейчас отчетливо помню, как близко была ко мне земля, как рос мох возле подошв каждого любимого дерева, каковы были норы ос в земле и как после дождя на асфальт выбирались дождевые червяки.
Несчастная саттва - та, которая не может определиться со своей сущностью, отделиться, отлепиться, наконец, от всех остальных, определиться с наличием, образом, обстоятельствами той жизни, которую она сейчас проживает.
В общем, куда-то я пролетела сильно мимо цели.
Вот куда, кстати, деваются во всех этих военных эпосах стрелы, пущенные мимо? В одной "Рамаяне" их там сколько, в "Илиаде"... У меня подозрение, что зависают в воздухе. Автор забыл, читателю, следующему тем же путем, не сдернуть. Вот-вот. Кто-нибудь умеет это - сталкивать сюжет с мертвой точки, делать так, чтобы царевич споткнулся (на секунду гасим свет в нашем театре) - и все сильно изменилось, начался другой клубок? Я - не умею, я только видеть эти стыки могу.
Шлимазл.
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Слова надежды пишутся как раз тогда, когда было плохо - и ты мечешься между этим прошедшим и тревожным настоящим. Самая вечная надежда и надежда, в которой не лгут.

---
Как же можно желать оставить нечто в памяти, когда еще не знаешь, что именно это будет и будет ли, откуда и каким придет. Видимо, я желала именно этого: как картины, как сохранения этих перемешанных красок ночи и зимы, даже и себя сохранения, замешанной в этой краске и оставшейся на закрашенном будущим подмалевке, закрашенном и другими картинами, глазами других людей. Я хотела оставить себя в этом месте, уйдя из него: отойдя от гулких шагов под аркой, тем яснее их слышу через n лет. Я хотела оставить это не себе, а оставить вечно себя этому месту, нас троих, пока я не осталась одна, с пустотой слева и справа. Белеющий столб, чуть светящийся и отирающий свои грани шатер церкви Вознесения, обледеневшая дорожка, вспыхивающая мелкими зелеными и красными огоньками. Резкий ветер, но снег едва касается, он тает в туманном озерце у рта. А внизу - обрыв, внизу черная Москва-река, внизу так черно, что идти некуда. Мы стояли там, какие-то оглушенные, держались за чугунные перильца - уже первое прикосновение к темноте. По-моему, в те минуты мы каким-то образом многое узнали о будущем друг друга - каждый о чужом. Я вполне поняла С., обернувшись, поняла. А еще раньше исчез барьер между первой мыслью и первым словом, удивительно - мы при этом почти не говорили.
Я с благодарностью оставляю это себе. Спасибо, что вы - были. И мы были там.
Потом же произошло совсем невероятное: в какую-то секунду я обернулась - и как будто меня отнесло отсюда далеко, я увидела больше, чем вокруг можно было видеть, и дальше, чем видно в темноте, как будто пространство собиралось здесь в один узел, точку - и он развязался, оно, выгнувшись, отразилось и отлетело от нас, места, где мы стали, от белого светящегося шатра. Как будто увидела Москву на километры вокруг, всю эту темноту - вглубь. И -поразительно - там не было ничего, ничего, ничего. Только мы, а в данную секунду, - одна я, вмещающая нас. Так, наверное, ощущает себя спустившийся в Гадес. Секунда. Секунда.

На обратном пути С. читал, я смотрела на облачко пара у губ, снизу вверх. Потом читала я и услышала, как Л. заплакала о герое. Больше я никогда так не делала.

Потом мы очень замерзли на пустом шоссе, нас смёл и сухими плевками выгнал ветер. Потом прощались во двере дома Л. В метро - с С., - "бери свои города."
Кажется, после этого - мы не виделись.

Впрочем, я уже тогда была сильно одна.
И при этом, видимо, уже полностью раскрылась эта солипсистская особенность: никогда никуда никто не исчезает, я семь лет мысленно беседую с человеком, он не растет и не взрослеет - и я не расстаюсь с ним. Это ужасно. Потому что каждому этому человеку следовало бы забыть меня.
Иначе нет разницы между той и этой действительностью, нет никакого разделения, и - либо смерти нет, либо я мертва. Что тоже не имеет значения.
Я доигралась, начав с детства, с того, что я и сейчас отчетливо помню, как близко была ко мне земля, как рос мох возле подошв каждого любимого дерева, каковы были норы ос в земле и как после дождя на асфальт выбирались дождевые червяки.
Несчастная саттва - та, которая не может определиться со своей сущностью, отделиться, отлепиться, наконец, от всех остальных, определиться с наличием, образом, обстоятельствами той жизни, которую она сейчас проживает.
В общем, куда-то я пролетела сильно мимо цели.
Вот куда, кстати, деваются во всех этих военных эпосах стрелы, пущенные мимо? В одной "Рамаяне" их там сколько, в "Илиаде"... У меня подозрение, что зависают в воздухе. Автор забыл, читателю, следующему тем же путем, не сдернуть. Вот-вот. Кто-нибудь умеет это - сталкивать сюжет с мертвой точки, делать так, чтобы царевич споткнулся (на секунду гасим свет в нашем театре) - и все сильно изменилось, начался другой клубок? Я - не умею, я только видеть эти стыки могу.
Шлимазл.
shlomith_mirka: (Default)
Вещество человечности.
Беседа с Патриком де Лобье о «Послании людям искусства» Папы Иоанна Павла II.
http://olgasedakova.com/?aID=38&sID=128&ruID=4&PHPSESSID=43e4327033ca7dcd6a4eff4bd319ee77

Беседа о переводе стихов на русский язык и с русского
http://olgasedakova.com/?aID=38&pID=&sID=131&ruID=1&PHPSESSID=b48d1e7fe4cc4ebbcaa91d8c68586ac8
shlomith_mirka: (Default)
Вещество человечности.
Беседа с Патриком де Лобье о «Послании людям искусства» Папы Иоанна Павла II.
http://olgasedakova.com/?aID=38&sID=128&ruID=4&PHPSESSID=43e4327033ca7dcd6a4eff4bd319ee77

Беседа о переводе стихов на русский язык и с русского
http://olgasedakova.com/?aID=38&pID=&sID=131&ruID=1&PHPSESSID=b48d1e7fe4cc4ebbcaa91d8c68586ac8
shlomith_mirka: (Default)
Вещество человечности.
Беседа с Патриком де Лобье о «Послании людям искусства» Папы Иоанна Павла II.
http://olgasedakova.com/?aID=38&sID=128&ruID=4&PHPSESSID=43e4327033ca7dcd6a4eff4bd319ee77

Беседа о переводе стихов на русский язык и с русского
http://olgasedakova.com/?aID=38&pID=&sID=131&ruID=1&PHPSESSID=b48d1e7fe4cc4ebbcaa91d8c68586ac8

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 08:01 pm
Powered by Dreamwidth Studios