shlomith_mirka: (Default)
Нашла еще один фрагмент бытия, который примиряет меня с текущей эмпирической действительностью)))
И с существованием Церетели тоже примиряет. За это я ему могу простить вообще все остальное.
Я нашла фотографию и старое письмо.

Read more ).

Это в том числе о "малом пути", о том, что отпуска не будет, что научаешься - и научаешься, и научаешься - как-то мочь делать невозможное каждый день. И оно перестает быть невозможным и таким нежеланным, хотя и не уменьшается его тяжесть.

Меня пожалели - и через 5 месяцев мое невозможное ушло в пар, истерлось раньше меня. Но было очень страшно в начале (и в середине, и в конце) от своего бессилия.

А более близкое к "К Ликомеду, на Скирос" - оплеуха унижения - право же, переживается, исходит легче. Спасибо, теперь я могу об этом знать.
shlomith_mirka: (Default)
Нашла еще один фрагмент бытия, который примиряет меня с текущей эмпирической действительностью)))
И с существованием Церетели тоже примиряет. За это я ему могу простить вообще все остальное.
Я нашла фотографию и старое письмо.

Read more ).

Это в том числе о "малом пути", о том, что отпуска не будет, что научаешься - и научаешься, и научаешься - как-то мочь делать невозможное каждый день. И оно перестает быть невозможным и таким нежеланным, хотя и не уменьшается его тяжесть.

Меня пожалели - и через 5 месяцев мое невозможное ушло в пар, истерлось раньше меня. Но было очень страшно в начале (и в середине, и в конце) от своего бессилия.

А более близкое к "К Ликомеду, на Скирос" - оплеуха унижения - право же, переживается, исходит легче. Спасибо, теперь я могу об этом знать.
shlomith_mirka: (Default)
Нашла еще один фрагмент бытия, который примиряет меня с текущей эмпирической действительностью)))
И с существованием Церетели тоже примиряет. За это я ему могу простить вообще все остальное.
Я нашла фотографию и старое письмо.

Read more ).

Это в том числе о "малом пути", о том, что отпуска не будет, что научаешься - и научаешься, и научаешься - как-то мочь делать невозможное каждый день. И оно перестает быть невозможным и таким нежеланным, хотя и не уменьшается его тяжесть.

Меня пожалели - и через 5 месяцев мое невозможное ушло в пар, истерлось раньше меня. Но было очень страшно в начале (и в середине, и в конце) от своего бессилия.

А более близкое к "К Ликомеду, на Скирос" - оплеуха унижения - право же, переживается, исходит легче. Спасибо, теперь я могу об этом знать.

***

Oct. 11th, 2011 01:45 am
shlomith_mirka: (Default)
Разбирала письма, загрустила.

Ну вот что в них в том числе было сформулировано.

***
У меня острое переживание своей смертности: такое радостное(?) непонятное(?) воодушевление(?) Хочется идти на улицу и смотреть, просто на деревья и цвет неба смотреть. Хочется разобрать свои записи. Хочется друзей давних-давних, давно не виденных случайно в электричке встретить. Эйфория, полубезумие.

***
О, это совсем не болезнь! Это круто))) Она же не истощает меня, это не страх. А как-то напротив придает сил и уверенности, торопит, будит, как будят спящих, когда спать нельзя. Мне радостно от этого, хоть пой и танцуй. Я только недавно поняла, что это такое, что с такой силой поднимает меня на ноги, заставляет не идти, а бежать, пританцовывая. Не огорчаться, что мне нагрубили в автобусе, например. Радоваться как-то очень по-особенному , что, вот, прыгая с платформы, подскользнулась и могла бы удариться затылком в бетонную стену (и всё, привет), а вот не ударилась: как будто поймали мою голову в полете. В общем, многое побуждает делать. <...>

***
Нет, не совсем так.
Ощущение собственной смертности еще и жуткое. Я иногда просыпаться стала от него и с ним. Но одновременно совершенно захватывающее: так на сторожевой башне стояла, над голой сленящей, как перламутр, скалой, а на уровне глаз горизонтали режут ласточки. Дух замирает. Там, за спиной - море. Впереди - падай, очень высоко. И здесь так же. Холодное, охватывающее меня восхищение. Я просыпаюсь - и...
Не знаю, с чем сравнить. Только однажды, когда стихотворение было очень ясной для меня правдой, соответствием. И словом мне, вестью.
Я несколько вестей за этот август нашла.
Мне снится море, вчера снилось. Я упала на дно, песчинки поднялись. Я смотрела наверх, там люди ходили и плавали, на бирюзово-зеленой воде лежало дерево. Очень красиво было виденное отсюда, со дна, сквозь воду. Как будто можно было и не дышать. И я обрадовалась этому. Я думала: "Всего-то десять метров. Может, подняться? " Оттолкнулась руками и спиной и стала подниматься. Воздуха сразу стало мучительно не хватать. Но я поднялась наверх и ушла по этому дереву от моря.

Говорю же, я спать ложусь в надежде, что приснится что-нибудь очень хорошее.

***
Cказать бесспорно точно, с внутренним осознанием наивозможной для тебя полноты тождества вещи и имени - это сделать наималейшее из деяний (и это труднее сделать, чем наивеличайшее), это СДЕЛАТЬ МАЛО, это жестом пальцев измолоть меловую гору. СДЕЛАТЬ МАЛО - это ценно. Это - также долг чести: это дать максимальную свободу другому действовать, как того требует его природа. Я человек словесной культуры; это моя природа. <...> Это надо иметь в виду, говоря со мной или слушая меня. Для меня крайне важно - сказанное. Есть причины у того, почему я говорю так, а не иначе, поэтому писать, именно произность, составлять многое и на многие вроде бы ясные темы - мне так трудно.

Между двумя предложениями может стоять оставленный не озвученным смысл. Одно предложение может не оканчиваться в самом себе или быть продолжением предыдущего, произнесенного год назад. Для меня речь превратилась в ребус. Я не знаю, кто, что вступает в нее новым голосом, когда говорит вроде бы один рассказчик, но я явно слышу многих других людей, греческий хор или "перебрасыватель", жонглар или прохожий ("привет вам, прохожий берсеркер"). Ребус, лабиринт, который горожу я сама и сама же в нем должна находить способ выйти - мне. Строки висят в воздухе, каждая обладает самостоятельным значением, абсолютным, не нуждающимся ни в чем, никакой связью с предыдущим и последующим эти строки не вынуждены. И при этом они так впаиваются друг в друга, что мне мешают знаки препинания: они искажают интонацию, которая меняет смысл в зависимости от способа произнесения. Я оставляю возможными все альтернативы: крути рулетку назад или вперед, читай строку выше или ниже, исход будет иным, исход будет разным. Эта вещь, в которую читающий вовлекается. Для меня - не игра. В его руках - опасная игрушка. Любой читатель - соучастник игры, часто нехорошей, с непредсказуемыми последствиям: вступаешь в круг, не подозревая о том, что играть придется с завязанными глазами, в темноте, с неизвестным и на жизнь. А он пока стоит с идиотской смелой - решившейся - улыбкой.
Образец такой вещи - хочешь - покажу.

Как для художника может быть важна проблема соотнесения цвета и формы, это важно для меня. <...> Вполне можно бы этот кусок пропустить. Совершенно нормально, что другому безразлично то, что условие и способ моей жизни. Вполне. <...>

Слово для меня единственный способ чувство пережить. Не говоря о том, чтобы понять что-либо, кроме чувств. Не назвав - я не понимаю; более того, вещь не названная мною для меня не существует. Я люблю свою вишню во дворе, липовую аллею, кошек с пакгауза, свернутые шуршащие листья, похожие на морские ракушки, черную собаку, электрички, темноту, верхушки деревьев - потому, что эти вещи были мной названы. Это условие их жизни во мне и моей привязанности к ним. Люди, которых я люблю, и мои звери - остались без моих слов, не поименованными, потому что мне не хватает масштаба меня - их назвать. Их назвал Б-г.

***
Я не имела права отказаться, когда ко мне обращались, уйти внутрь себя, как уходят в свою комнату. Мне некуда было уйти. Теперь и всегда - мне необходимо одиночество: место и время - там, где никто бы от меня ничего не хотел.Это может быть даже многолюдный метрополитен: там никто ко мне не обратится и не отвлечет, разве что дорогу спросит, которой я все равно не знаю и не могу знать: я по другой дороге блуждаю. Им пожертвовать совсем я не могу, я мечусь и схожу с ума, когда я не успеваю всей собой пережить и уместить вещь, пейзаж, лицо, слово - внутрь себя. Для этого нужно время и пространство тишины.

***
Стратегия "сделаю себе так плохо, как никто другой не сможет" - вещь потрясающая по своей антиэффективности. Автоматически за другим не признается право сделать мне "плохо", потому что это моя личная прерогатива, суровее, чем я с собой, никто поступить в принципе не может, потому что я cебе - и стражник, и судья, и палач. Высшая мера, что там. Дальше - любое прикосновение к тебе другого, тем более его апелляция к морали мной начинает восприниматься как посягательство на "сделать мне плохо". Так это ж моё дело! И на выходе имеем непропорциональную агрессивность к только попытавшемуся меня потрогать.
Вот всем этим я занималась долго и упорно, с рвением, достойным лучшего применения. Бей своих, короче. Чтоб вообще все боялись. Прикасаться, как к электрическому скату.

***

***

Oct. 11th, 2011 01:45 am
shlomith_mirka: (Default)
Разбирала письма, загрустила.

Ну вот что в них в том числе было сформулировано.

***
У меня острое переживание своей смертности: такое радостное(?) непонятное(?) воодушевление(?) Хочется идти на улицу и смотреть, просто на деревья и цвет неба смотреть. Хочется разобрать свои записи. Хочется друзей давних-давних, давно не виденных случайно в электричке встретить. Эйфория, полубезумие.

***
О, это совсем не болезнь! Это круто))) Она же не истощает меня, это не страх. А как-то напротив придает сил и уверенности, торопит, будит, как будят спящих, когда спать нельзя. Мне радостно от этого, хоть пой и танцуй. Я только недавно поняла, что это такое, что с такой силой поднимает меня на ноги, заставляет не идти, а бежать, пританцовывая. Не огорчаться, что мне нагрубили в автобусе, например. Радоваться как-то очень по-особенному , что, вот, прыгая с платформы, подскользнулась и могла бы удариться затылком в бетонную стену (и всё, привет), а вот не ударилась: как будто поймали мою голову в полете. В общем, многое побуждает делать. <...>

***
Нет, не совсем так.
Ощущение собственной смертности еще и жуткое. Я иногда просыпаться стала от него и с ним. Но одновременно совершенно захватывающее: так на сторожевой башне стояла, над голой сленящей, как перламутр, скалой, а на уровне глаз горизонтали режут ласточки. Дух замирает. Там, за спиной - море. Впереди - падай, очень высоко. И здесь так же. Холодное, охватывающее меня восхищение. Я просыпаюсь - и...
Не знаю, с чем сравнить. Только однажды, когда стихотворение было очень ясной для меня правдой, соответствием. И словом мне, вестью.
Я несколько вестей за этот август нашла.
Мне снится море, вчера снилось. Я упала на дно, песчинки поднялись. Я смотрела наверх, там люди ходили и плавали, на бирюзово-зеленой воде лежало дерево. Очень красиво было виденное отсюда, со дна, сквозь воду. Как будто можно было и не дышать. И я обрадовалась этому. Я думала: "Всего-то десять метров. Может, подняться? " Оттолкнулась руками и спиной и стала подниматься. Воздуха сразу стало мучительно не хватать. Но я поднялась наверх и ушла по этому дереву от моря.

Говорю же, я спать ложусь в надежде, что приснится что-нибудь очень хорошее.

***
Cказать бесспорно точно, с внутренним осознанием наивозможной для тебя полноты тождества вещи и имени - это сделать наималейшее из деяний (и это труднее сделать, чем наивеличайшее), это СДЕЛАТЬ МАЛО, это жестом пальцев измолоть меловую гору. СДЕЛАТЬ МАЛО - это ценно. Это - также долг чести: это дать максимальную свободу другому действовать, как того требует его природа. Я человек словесной культуры; это моя природа. <...> Это надо иметь в виду, говоря со мной или слушая меня. Для меня крайне важно - сказанное. Есть причины у того, почему я говорю так, а не иначе, поэтому писать, именно произность, составлять многое и на многие вроде бы ясные темы - мне так трудно.

Между двумя предложениями может стоять оставленный не озвученным смысл. Одно предложение может не оканчиваться в самом себе или быть продолжением предыдущего, произнесенного год назад. Для меня речь превратилась в ребус. Я не знаю, кто, что вступает в нее новым голосом, когда говорит вроде бы один рассказчик, но я явно слышу многих других людей, греческий хор или "перебрасыватель", жонглар или прохожий ("привет вам, прохожий берсеркер"). Ребус, лабиринт, который горожу я сама и сама же в нем должна находить способ выйти - мне. Строки висят в воздухе, каждая обладает самостоятельным значением, абсолютным, не нуждающимся ни в чем, никакой связью с предыдущим и последующим эти строки не вынуждены. И при этом они так впаиваются друг в друга, что мне мешают знаки препинания: они искажают интонацию, которая меняет смысл в зависимости от способа произнесения. Я оставляю возможными все альтернативы: крути рулетку назад или вперед, читай строку выше или ниже, исход будет иным, исход будет разным. Эта вещь, в которую читающий вовлекается. Для меня - не игра. В его руках - опасная игрушка. Любой читатель - соучастник игры, часто нехорошей, с непредсказуемыми последствиям: вступаешь в круг, не подозревая о том, что играть придется с завязанными глазами, в темноте, с неизвестным и на жизнь. А он пока стоит с идиотской смелой - решившейся - улыбкой.
Образец такой вещи - хочешь - покажу.

Как для художника может быть важна проблема соотнесения цвета и формы, это важно для меня. <...> Вполне можно бы этот кусок пропустить. Совершенно нормально, что другому безразлично то, что условие и способ моей жизни. Вполне. <...>

Слово для меня единственный способ чувство пережить. Не говоря о том, чтобы понять что-либо, кроме чувств. Не назвав - я не понимаю; более того, вещь не названная мною для меня не существует. Я люблю свою вишню во дворе, липовую аллею, кошек с пакгауза, свернутые шуршащие листья, похожие на морские ракушки, черную собаку, электрички, темноту, верхушки деревьев - потому, что эти вещи были мной названы. Это условие их жизни во мне и моей привязанности к ним. Люди, которых я люблю, и мои звери - остались без моих слов, не поименованными, потому что мне не хватает масштаба меня - их назвать. Их назвал Б-г.

***
Я не имела права отказаться, когда ко мне обращались, уйти внутрь себя, как уходят в свою комнату. Мне некуда было уйти. Теперь и всегда - мне необходимо одиночество: место и время - там, где никто бы от меня ничего не хотел.Это может быть даже многолюдный метрополитен: там никто ко мне не обратится и не отвлечет, разве что дорогу спросит, которой я все равно не знаю и не могу знать: я по другой дороге блуждаю. Им пожертвовать совсем я не могу, я мечусь и схожу с ума, когда я не успеваю всей собой пережить и уместить вещь, пейзаж, лицо, слово - внутрь себя. Для этого нужно время и пространство тишины.

***
Стратегия "сделаю себе так плохо, как никто другой не сможет" - вещь потрясающая по своей антиэффективности. Автоматически за другим не признается право сделать мне "плохо", потому что это моя личная прерогатива, суровее, чем я с собой, никто поступить в принципе не может, потому что я cебе - и стражник, и судья, и палач. Высшая мера, что там. Дальше - любое прикосновение к тебе другого, тем более его апелляция к морали мной начинает восприниматься как посягательство на "сделать мне плохо". Так это ж моё дело! И на выходе имеем непропорциональную агрессивность к только попытавшемуся меня потрогать.
Вот всем этим я занималась долго и упорно, с рвением, достойным лучшего применения. Бей своих, короче. Чтоб вообще все боялись. Прикасаться, как к электрическому скату.

***

***

Oct. 11th, 2011 01:45 am
shlomith_mirka: (Default)
Разбирала письма, загрустила.

Ну вот что в них в том числе было сформулировано.

***
У меня острое переживание своей смертности: такое радостное(?) непонятное(?) воодушевление(?) Хочется идти на улицу и смотреть, просто на деревья и цвет неба смотреть. Хочется разобрать свои записи. Хочется друзей давних-давних, давно не виденных случайно в электричке встретить. Эйфория, полубезумие.

***
О, это совсем не болезнь! Это круто))) Она же не истощает меня, это не страх. А как-то напротив придает сил и уверенности, торопит, будит, как будят спящих, когда спать нельзя. Мне радостно от этого, хоть пой и танцуй. Я только недавно поняла, что это такое, что с такой силой поднимает меня на ноги, заставляет не идти, а бежать, пританцовывая. Не огорчаться, что мне нагрубили в автобусе, например. Радоваться как-то очень по-особенному , что, вот, прыгая с платформы, подскользнулась и могла бы удариться затылком в бетонную стену (и всё, привет), а вот не ударилась: как будто поймали мою голову в полете. В общем, многое побуждает делать. <...>

***
Нет, не совсем так.
Ощущение собственной смертности еще и жуткое. Я иногда просыпаться стала от него и с ним. Но одновременно совершенно захватывающее: так на сторожевой башне стояла, над голой сленящей, как перламутр, скалой, а на уровне глаз горизонтали режут ласточки. Дух замирает. Там, за спиной - море. Впереди - падай, очень высоко. И здесь так же. Холодное, охватывающее меня восхищение. Я просыпаюсь - и...
Не знаю, с чем сравнить. Только однажды, когда стихотворение было очень ясной для меня правдой, соответствием. И словом мне, вестью.
Я несколько вестей за этот август нашла.
Мне снится море, вчера снилось. Я упала на дно, песчинки поднялись. Я смотрела наверх, там люди ходили и плавали, на бирюзово-зеленой воде лежало дерево. Очень красиво было виденное отсюда, со дна, сквозь воду. Как будто можно было и не дышать. И я обрадовалась этому. Я думала: "Всего-то десять метров. Может, подняться? " Оттолкнулась руками и спиной и стала подниматься. Воздуха сразу стало мучительно не хватать. Но я поднялась наверх и ушла по этому дереву от моря.

Говорю же, я спать ложусь в надежде, что приснится что-нибудь очень хорошее.

***
Cказать бесспорно точно, с внутренним осознанием наивозможной для тебя полноты тождества вещи и имени - это сделать наималейшее из деяний (и это труднее сделать, чем наивеличайшее), это СДЕЛАТЬ МАЛО, это жестом пальцев измолоть меловую гору. СДЕЛАТЬ МАЛО - это ценно. Это - также долг чести: это дать максимальную свободу другому действовать, как того требует его природа. Я человек словесной культуры; это моя природа. <...> Это надо иметь в виду, говоря со мной или слушая меня. Для меня крайне важно - сказанное. Есть причины у того, почему я говорю так, а не иначе, поэтому писать, именно произность, составлять многое и на многие вроде бы ясные темы - мне так трудно.

Между двумя предложениями может стоять оставленный не озвученным смысл. Одно предложение может не оканчиваться в самом себе или быть продолжением предыдущего, произнесенного год назад. Для меня речь превратилась в ребус. Я не знаю, кто, что вступает в нее новым голосом, когда говорит вроде бы один рассказчик, но я явно слышу многих других людей, греческий хор или "перебрасыватель", жонглар или прохожий ("привет вам, прохожий берсеркер"). Ребус, лабиринт, который горожу я сама и сама же в нем должна находить способ выйти - мне. Строки висят в воздухе, каждая обладает самостоятельным значением, абсолютным, не нуждающимся ни в чем, никакой связью с предыдущим и последующим эти строки не вынуждены. И при этом они так впаиваются друг в друга, что мне мешают знаки препинания: они искажают интонацию, которая меняет смысл в зависимости от способа произнесения. Я оставляю возможными все альтернативы: крути рулетку назад или вперед, читай строку выше или ниже, исход будет иным, исход будет разным. Эта вещь, в которую читающий вовлекается. Для меня - не игра. В его руках - опасная игрушка. Любой читатель - соучастник игры, часто нехорошей, с непредсказуемыми последствиям: вступаешь в круг, не подозревая о том, что играть придется с завязанными глазами, в темноте, с неизвестным и на жизнь. А он пока стоит с идиотской смелой - решившейся - улыбкой.
Образец такой вещи - хочешь - покажу.

Как для художника может быть важна проблема соотнесения цвета и формы, это важно для меня. <...> Вполне можно бы этот кусок пропустить. Совершенно нормально, что другому безразлично то, что условие и способ моей жизни. Вполне. <...>

Слово для меня единственный способ чувство пережить. Не говоря о том, чтобы понять что-либо, кроме чувств. Не назвав - я не понимаю; более того, вещь не названная мною для меня не существует. Я люблю свою вишню во дворе, липовую аллею, кошек с пакгауза, свернутые шуршащие листья, похожие на морские ракушки, черную собаку, электрички, темноту, верхушки деревьев - потому, что эти вещи были мной названы. Это условие их жизни во мне и моей привязанности к ним. Люди, которых я люблю, и мои звери - остались без моих слов, не поименованными, потому что мне не хватает масштаба меня - их назвать. Их назвал Б-г.

***
Я не имела права отказаться, когда ко мне обращались, уйти внутрь себя, как уходят в свою комнату. Мне некуда было уйти. Теперь и всегда - мне необходимо одиночество: место и время - там, где никто бы от меня ничего не хотел.Это может быть даже многолюдный метрополитен: там никто ко мне не обратится и не отвлечет, разве что дорогу спросит, которой я все равно не знаю и не могу знать: я по другой дороге блуждаю. Им пожертвовать совсем я не могу, я мечусь и схожу с ума, когда я не успеваю всей собой пережить и уместить вещь, пейзаж, лицо, слово - внутрь себя. Для этого нужно время и пространство тишины.

***
Стратегия "сделаю себе так плохо, как никто другой не сможет" - вещь потрясающая по своей антиэффективности. Автоматически за другим не признается право сделать мне "плохо", потому что это моя личная прерогатива, суровее, чем я с собой, никто поступить в принципе не может, потому что я cебе - и стражник, и судья, и палач. Высшая мера, что там. Дальше - любое прикосновение к тебе другого, тем более его апелляция к морали мной начинает восприниматься как посягательство на "сделать мне плохо". Так это ж моё дело! И на выходе имеем непропорциональную агрессивность к только попытавшемуся меня потрогать.
Вот всем этим я занималась долго и упорно, с рвением, достойным лучшего применения. Бей своих, короче. Чтоб вообще все боялись. Прикасаться, как к электрическому скату.

***

***

Oct. 10th, 2011 09:16 pm
shlomith_mirka: (Default)
Еще из сформулированного в диалогах.

***
Философии, по-моему, не учатся. Просто она есть - как способ проживать и реагировать на воспринимаемое-проживаемое. Для меня особый кайф - находить те или иные способы и вещи, посредством которых могу выразить воспринятое. Самые абстрактные предметы "философского" интереса - не такие уж абстрактные, когда сталкиваешься с невозможностью нечто адекватно выразить - тем или иным способом. Недостаточность языка, непонимание музыки, сложность интерпретации самой телесности.

***
Дело не в возрасте собеседника.
Это я долго и мучительно перехожу на "ты". С рядом людей моложе меня по взаимной договоренности (и с взаимной приязнью) обращаемся друг к другу именно на "вы". Это не утверждение формальности (доведение таким образом себя до безразличия к собеседнику, не без помощи коллективного сознания нашего милого, чудесного бюрократо-общества), а деяние как раз обратное. Подчеркнутое внимание к личности, признание за собеседником права на "занимание места", пустого сектора вокруг него, куда он может "распространиться". Признание права сделать ход. Нельзя прижимать человека к стенке, особенно если хочешь стать ближе.

А, бывает наоборот))) С какого-то момента у меня в речи вылетает это "ты", если не спохватываюсь воробья поймать! Потом взаимно условливаемся это "ты" сохранить, а меня опять переключает на "вы".

Со мной просто невозможно))))

***

***

Oct. 10th, 2011 09:16 pm
shlomith_mirka: (Default)
Еще из сформулированного в диалогах.

***
Философии, по-моему, не учатся. Просто она есть - как способ проживать и реагировать на воспринимаемое-проживаемое. Для меня особый кайф - находить те или иные способы и вещи, посредством которых могу выразить воспринятое. Самые абстрактные предметы "философского" интереса - не такие уж абстрактные, когда сталкиваешься с невозможностью нечто адекватно выразить - тем или иным способом. Недостаточность языка, непонимание музыки, сложность интерпретации самой телесности.

***
Дело не в возрасте собеседника.
Это я долго и мучительно перехожу на "ты". С рядом людей моложе меня по взаимной договоренности (и с взаимной приязнью) обращаемся друг к другу именно на "вы". Это не утверждение формальности (доведение таким образом себя до безразличия к собеседнику, не без помощи коллективного сознания нашего милого, чудесного бюрократо-общества), а деяние как раз обратное. Подчеркнутое внимание к личности, признание за собеседником права на "занимание места", пустого сектора вокруг него, куда он может "распространиться". Признание права сделать ход. Нельзя прижимать человека к стенке, особенно если хочешь стать ближе.

А, бывает наоборот))) С какого-то момента у меня в речи вылетает это "ты", если не спохватываюсь воробья поймать! Потом взаимно условливаемся это "ты" сохранить, а меня опять переключает на "вы".

Со мной просто невозможно))))

***

***

Oct. 10th, 2011 09:16 pm
shlomith_mirka: (Default)
Еще из сформулированного в диалогах.

***
Философии, по-моему, не учатся. Просто она есть - как способ проживать и реагировать на воспринимаемое-проживаемое. Для меня особый кайф - находить те или иные способы и вещи, посредством которых могу выразить воспринятое. Самые абстрактные предметы "философского" интереса - не такие уж абстрактные, когда сталкиваешься с невозможностью нечто адекватно выразить - тем или иным способом. Недостаточность языка, непонимание музыки, сложность интерпретации самой телесности.

***
Дело не в возрасте собеседника.
Это я долго и мучительно перехожу на "ты". С рядом людей моложе меня по взаимной договоренности (и с взаимной приязнью) обращаемся друг к другу именно на "вы". Это не утверждение формальности (доведение таким образом себя до безразличия к собеседнику, не без помощи коллективного сознания нашего милого, чудесного бюрократо-общества), а деяние как раз обратное. Подчеркнутое внимание к личности, признание за собеседником права на "занимание места", пустого сектора вокруг него, куда он может "распространиться". Признание права сделать ход. Нельзя прижимать человека к стенке, особенно если хочешь стать ближе.

А, бывает наоборот))) С какого-то момента у меня в речи вылетает это "ты", если не спохватываюсь воробья поймать! Потом взаимно условливаемся это "ты" сохранить, а меня опять переключает на "вы".

Со мной просто невозможно))))

***

***

Oct. 9th, 2011 08:34 pm
shlomith_mirka: (Default)
***

Вообще наука (и любой понятийный, то бишь в рациональной плоскости разворачивающийся дискурс) превращается в клинику, когда автор свою точку зрения отказывается переводить в плоскость интеллектуального постижения, обсуждения в терминах общепонятных, принятых научным сообществом: апеллирует к интуиции, целостному восприятию, сочиняет собственный терминологический аппарат, НИКАК не сочленяющийся с существующими системами и моделями. То есть да, есть своя прелесть и пафос в говорении в воздух (в память воздуха), но это имеет ценность только в искусстве, в сфере, содержащей равноценные не соприкасающиеся системы, но уж никак не в теоретических и тем более прикладных (социология, политология) областях НАУЧНОГО знания. В таком случае Фоменко-Носовский - еще даже не худший варианта: безобидные, тихие такие.

То есть знание любое право на существование имеет, но оно представляет хоть какой-то интерес, только если может быть разделено минимум между двумя субъектами, оно может быть ВЫРАЖЕНО общезначимыми терминами. Тогда это хотя бы - тема для дискуссии, и в ней и можно выяснить степень шизофренисности тех или иных построений. Иначе - ОБВМ по умолчанию: enjoy yourself, но не в смысле "приятного аппетита".


Ортега-и-Гассет немного не это имел ввиду, он о гуманоцентричности будущих построений (в том числе научных, впоследствии социальных) мечтал, о неоспоримой ценности человеческой личности, определении человека как критерия ценности всего остального. Он же в 1905 году писал, одновременно с появлением ОТО Эйнштейна, очень ею вдохновился; то есть ему еще можно было мечтать - до I МВ еще время было.

А еще о проблеме "человекомерности" знания: это проблема "непонятности", варибильности и вообще бесконечной произвольности современных физических и тем более математических (вообще ничем не ограниченных, не требующих вообще никакой верификации) конструкций. От специалиста требуется мыслить уже не как человек, привыкший к трехмерности, необратимости времени и т.п. - и в некий момент разрешающие границы человеческого воображения, способности абстрактного мыщления и психики не позволят принимать дальнейшее знание. Да и хотим ли мы его иметь, если есть угроза разрушения стереотипов человеческого восприятия-мышления, что может вылиться в любые поведенческие. этические деформации?
Ну и да, уничтожаются классические критерии научности (эмпирическая подтверждаемость, выход в практику и еще штук 10 логичных и понятных требований), они заменяются красотой выкладок, неординарностью решений.
Так что дело не совсем в том, что фундаментальные разработки практическое применение получат оооочень нескоро, а может, вообще не получать. Теоретический уровень науки важен сам по себе, даже в отрыве от практики, от создает базу - и сумму моделей (содержание "науки"), и кадры. Проблема в том, какие это будет кадры.

***
Мне кажется, что история философии как компендиум идей используется практикующим философствование исключительно для осознания того, что он делает в данном ходе, в данной выкладке, для озознания своего инструментария.
Например.
Вот здесь, в этом блоке суждение - "его развитие", он имплицитно принимает дуалистическое платоновское мышление "эйдос" - "вещь" , а оно, например, не применимо для ислледования трактата "Брахот" Талмуда, надо искать другие мыслительные пути, по которым шли авторы: здесть не угадал. Сила в горизонтали и в вертикали, человеческое и этическое измерение силы - нуждаются в другом прочтении, чем предложенный тобой и наиболее близкий тебе.То есть - для понимания и дифференциации - где ты мыслишь сам и где свою мысль ("а так удобнее") приписываешь автору источника. То есть раз - это для правильного, без логически ошибочных переносов исследования прошлого (нарративов).

Что-то как-то я простую мысль путано объясняю))))

Ну и философия таким образом и продолжает жить: в диалогах, в поправлении друг друга. Это же "практика философии" - выяснение, как "работает" тот или иной текст, как он устроен, и почему он не мог быть устроен произвольно иначе - в том времени и месте где он создавался.

Обучение началам философии - то есть истории философии - да, даетcя "университетским курсом", как лента с записью, загружаемя в рот допотопного компьютера. Но это ж самое начало обучения. Вручение понятийного инструмента, не более. Потом - в практике - находится и собеседник (а правы, кстати, были евреи: некоторые тексты нужно изучать в парах, то есть не одному, постоянно указывая на невидимые одной паре глаз аспекты, предлагая разные варианты решений и угадываний; вот так Талмуд изучается, как текст, говорящий внутри себя, сам с собой, кольцами; "Диалоги" Платона тоже тексты - говорящие сами с собой, тем сложны). И собеседник, и элемент мыслящей системы, и учитель-ученик. Обучение - это не обучение практике, вот в чем дело. Практика - это обучение обучению.


А практика приходит - когда приходит не только желание, но и осознание того, ЧТО и С ПОМОЩЬЮ ЧЕГО ты делаешь. Иначе возникает та же проблема непереводимости (неперевода по факту, отсутствие понимания его необходимости) твоего "целостного взгляда", "миропонимания" в интеллектуально постижимый, открытый для собеседника дискурс. Для этого - студенту "показывают картинки": развитие мысли Абеляра, теоретизирование Фомы. Показывают работу элементов. Чтобы потом он мог не то что бы конструировать свою "модель", "машину" из этих же элементов, нет, но чтобы он мог представить себе, что свое "миропонимание" (имеющее неизбежно в качестве нескольких "ног" и непроверяемые гипотезы, "предметы веры", нечто принятое внутренней убежденностью, без достаточных рациональных оснований) В ПРИНЦИПЕ МОЖНО выразить понятийно и рационально. Это чудо - чтобы сделать достоянием хотя бы двоих (критерий П. Сорокина для культурного феномена) - МОЖНО и НУЖНО перевести в рациональную плоскость.

***

***

Oct. 9th, 2011 08:34 pm
shlomith_mirka: (Default)
***

Вообще наука (и любой понятийный, то бишь в рациональной плоскости разворачивающийся дискурс) превращается в клинику, когда автор свою точку зрения отказывается переводить в плоскость интеллектуального постижения, обсуждения в терминах общепонятных, принятых научным сообществом: апеллирует к интуиции, целостному восприятию, сочиняет собственный терминологический аппарат, НИКАК не сочленяющийся с существующими системами и моделями. То есть да, есть своя прелесть и пафос в говорении в воздух (в память воздуха), но это имеет ценность только в искусстве, в сфере, содержащей равноценные не соприкасающиеся системы, но уж никак не в теоретических и тем более прикладных (социология, политология) областях НАУЧНОГО знания. В таком случае Фоменко-Носовский - еще даже не худший варианта: безобидные, тихие такие.

То есть знание любое право на существование имеет, но оно представляет хоть какой-то интерес, только если может быть разделено минимум между двумя субъектами, оно может быть ВЫРАЖЕНО общезначимыми терминами. Тогда это хотя бы - тема для дискуссии, и в ней и можно выяснить степень шизофренисности тех или иных построений. Иначе - ОБВМ по умолчанию: enjoy yourself, но не в смысле "приятного аппетита".


Ортега-и-Гассет немного не это имел ввиду, он о гуманоцентричности будущих построений (в том числе научных, впоследствии социальных) мечтал, о неоспоримой ценности человеческой личности, определении человека как критерия ценности всего остального. Он же в 1905 году писал, одновременно с появлением ОТО Эйнштейна, очень ею вдохновился; то есть ему еще можно было мечтать - до I МВ еще время было.

А еще о проблеме "человекомерности" знания: это проблема "непонятности", варибильности и вообще бесконечной произвольности современных физических и тем более математических (вообще ничем не ограниченных, не требующих вообще никакой верификации) конструкций. От специалиста требуется мыслить уже не как человек, привыкший к трехмерности, необратимости времени и т.п. - и в некий момент разрешающие границы человеческого воображения, способности абстрактного мыщления и психики не позволят принимать дальнейшее знание. Да и хотим ли мы его иметь, если есть угроза разрушения стереотипов человеческого восприятия-мышления, что может вылиться в любые поведенческие. этические деформации?
Ну и да, уничтожаются классические критерии научности (эмпирическая подтверждаемость, выход в практику и еще штук 10 логичных и понятных требований), они заменяются красотой выкладок, неординарностью решений.
Так что дело не совсем в том, что фундаментальные разработки практическое применение получат оооочень нескоро, а может, вообще не получать. Теоретический уровень науки важен сам по себе, даже в отрыве от практики, от создает базу - и сумму моделей (содержание "науки"), и кадры. Проблема в том, какие это будет кадры.

***
Мне кажется, что история философии как компендиум идей используется практикующим философствование исключительно для осознания того, что он делает в данном ходе, в данной выкладке, для озознания своего инструментария.
Например.
Вот здесь, в этом блоке суждение - "его развитие", он имплицитно принимает дуалистическое платоновское мышление "эйдос" - "вещь" , а оно, например, не применимо для ислледования трактата "Брахот" Талмуда, надо искать другие мыслительные пути, по которым шли авторы: здесть не угадал. Сила в горизонтали и в вертикали, человеческое и этическое измерение силы - нуждаются в другом прочтении, чем предложенный тобой и наиболее близкий тебе.То есть - для понимания и дифференциации - где ты мыслишь сам и где свою мысль ("а так удобнее") приписываешь автору источника. То есть раз - это для правильного, без логически ошибочных переносов исследования прошлого (нарративов).

Что-то как-то я простую мысль путано объясняю))))

Ну и философия таким образом и продолжает жить: в диалогах, в поправлении друг друга. Это же "практика философии" - выяснение, как "работает" тот или иной текст, как он устроен, и почему он не мог быть устроен произвольно иначе - в том времени и месте где он создавался.

Обучение началам философии - то есть истории философии - да, даетcя "университетским курсом", как лента с записью, загружаемя в рот допотопного компьютера. Но это ж самое начало обучения. Вручение понятийного инструмента, не более. Потом - в практике - находится и собеседник (а правы, кстати, были евреи: некоторые тексты нужно изучать в парах, то есть не одному, постоянно указывая на невидимые одной паре глаз аспекты, предлагая разные варианты решений и угадываний; вот так Талмуд изучается, как текст, говорящий внутри себя, сам с собой, кольцами; "Диалоги" Платона тоже тексты - говорящие сами с собой, тем сложны). И собеседник, и элемент мыслящей системы, и учитель-ученик. Обучение - это не обучение практике, вот в чем дело. Практика - это обучение обучению.


А практика приходит - когда приходит не только желание, но и осознание того, ЧТО и С ПОМОЩЬЮ ЧЕГО ты делаешь. Иначе возникает та же проблема непереводимости (неперевода по факту, отсутствие понимания его необходимости) твоего "целостного взгляда", "миропонимания" в интеллектуально постижимый, открытый для собеседника дискурс. Для этого - студенту "показывают картинки": развитие мысли Абеляра, теоретизирование Фомы. Показывают работу элементов. Чтобы потом он мог не то что бы конструировать свою "модель", "машину" из этих же элементов, нет, но чтобы он мог представить себе, что свое "миропонимание" (имеющее неизбежно в качестве нескольких "ног" и непроверяемые гипотезы, "предметы веры", нечто принятое внутренней убежденностью, без достаточных рациональных оснований) В ПРИНЦИПЕ МОЖНО выразить понятийно и рационально. Это чудо - чтобы сделать достоянием хотя бы двоих (критерий П. Сорокина для культурного феномена) - МОЖНО и НУЖНО перевести в рациональную плоскость.

***

***

Oct. 9th, 2011 08:34 pm
shlomith_mirka: (Default)
***

Вообще наука (и любой понятийный, то бишь в рациональной плоскости разворачивающийся дискурс) превращается в клинику, когда автор свою точку зрения отказывается переводить в плоскость интеллектуального постижения, обсуждения в терминах общепонятных, принятых научным сообществом: апеллирует к интуиции, целостному восприятию, сочиняет собственный терминологический аппарат, НИКАК не сочленяющийся с существующими системами и моделями. То есть да, есть своя прелесть и пафос в говорении в воздух (в память воздуха), но это имеет ценность только в искусстве, в сфере, содержащей равноценные не соприкасающиеся системы, но уж никак не в теоретических и тем более прикладных (социология, политология) областях НАУЧНОГО знания. В таком случае Фоменко-Носовский - еще даже не худший варианта: безобидные, тихие такие.

То есть знание любое право на существование имеет, но оно представляет хоть какой-то интерес, только если может быть разделено минимум между двумя субъектами, оно может быть ВЫРАЖЕНО общезначимыми терминами. Тогда это хотя бы - тема для дискуссии, и в ней и можно выяснить степень шизофренисности тех или иных построений. Иначе - ОБВМ по умолчанию: enjoy yourself, но не в смысле "приятного аппетита".


Ортега-и-Гассет немного не это имел ввиду, он о гуманоцентричности будущих построений (в том числе научных, впоследствии социальных) мечтал, о неоспоримой ценности человеческой личности, определении человека как критерия ценности всего остального. Он же в 1905 году писал, одновременно с появлением ОТО Эйнштейна, очень ею вдохновился; то есть ему еще можно было мечтать - до I МВ еще время было.

А еще о проблеме "человекомерности" знания: это проблема "непонятности", варибильности и вообще бесконечной произвольности современных физических и тем более математических (вообще ничем не ограниченных, не требующих вообще никакой верификации) конструкций. От специалиста требуется мыслить уже не как человек, привыкший к трехмерности, необратимости времени и т.п. - и в некий момент разрешающие границы человеческого воображения, способности абстрактного мыщления и психики не позволят принимать дальнейшее знание. Да и хотим ли мы его иметь, если есть угроза разрушения стереотипов человеческого восприятия-мышления, что может вылиться в любые поведенческие. этические деформации?
Ну и да, уничтожаются классические критерии научности (эмпирическая подтверждаемость, выход в практику и еще штук 10 логичных и понятных требований), они заменяются красотой выкладок, неординарностью решений.
Так что дело не совсем в том, что фундаментальные разработки практическое применение получат оооочень нескоро, а может, вообще не получать. Теоретический уровень науки важен сам по себе, даже в отрыве от практики, от создает базу - и сумму моделей (содержание "науки"), и кадры. Проблема в том, какие это будет кадры.

***
Мне кажется, что история философии как компендиум идей используется практикующим философствование исключительно для осознания того, что он делает в данном ходе, в данной выкладке, для озознания своего инструментария.
Например.
Вот здесь, в этом блоке суждение - "его развитие", он имплицитно принимает дуалистическое платоновское мышление "эйдос" - "вещь" , а оно, например, не применимо для ислледования трактата "Брахот" Талмуда, надо искать другие мыслительные пути, по которым шли авторы: здесть не угадал. Сила в горизонтали и в вертикали, человеческое и этическое измерение силы - нуждаются в другом прочтении, чем предложенный тобой и наиболее близкий тебе.То есть - для понимания и дифференциации - где ты мыслишь сам и где свою мысль ("а так удобнее") приписываешь автору источника. То есть раз - это для правильного, без логически ошибочных переносов исследования прошлого (нарративов).

Что-то как-то я простую мысль путано объясняю))))

Ну и философия таким образом и продолжает жить: в диалогах, в поправлении друг друга. Это же "практика философии" - выяснение, как "работает" тот или иной текст, как он устроен, и почему он не мог быть устроен произвольно иначе - в том времени и месте где он создавался.

Обучение началам философии - то есть истории философии - да, даетcя "университетским курсом", как лента с записью, загружаемя в рот допотопного компьютера. Но это ж самое начало обучения. Вручение понятийного инструмента, не более. Потом - в практике - находится и собеседник (а правы, кстати, были евреи: некоторые тексты нужно изучать в парах, то есть не одному, постоянно указывая на невидимые одной паре глаз аспекты, предлагая разные варианты решений и угадываний; вот так Талмуд изучается, как текст, говорящий внутри себя, сам с собой, кольцами; "Диалоги" Платона тоже тексты - говорящие сами с собой, тем сложны). И собеседник, и элемент мыслящей системы, и учитель-ученик. Обучение - это не обучение практике, вот в чем дело. Практика - это обучение обучению.


А практика приходит - когда приходит не только желание, но и осознание того, ЧТО и С ПОМОЩЬЮ ЧЕГО ты делаешь. Иначе возникает та же проблема непереводимости (неперевода по факту, отсутствие понимания его необходимости) твоего "целостного взгляда", "миропонимания" в интеллектуально постижимый, открытый для собеседника дискурс. Для этого - студенту "показывают картинки": развитие мысли Абеляра, теоретизирование Фомы. Показывают работу элементов. Чтобы потом он мог не то что бы конструировать свою "модель", "машину" из этих же элементов, нет, но чтобы он мог представить себе, что свое "миропонимание" (имеющее неизбежно в качестве нескольких "ног" и непроверяемые гипотезы, "предметы веры", нечто принятое внутренней убежденностью, без достаточных рациональных оснований) В ПРИНЦИПЕ МОЖНО выразить понятийно и рационально. Это чудо - чтобы сделать достоянием хотя бы двоих (критерий П. Сорокина для культурного феномена) - МОЖНО и НУЖНО перевести в рациональную плоскость.

***
shlomith_mirka: (Default)
А не положить ли здесь часть текстов?
Переписка c друзьями.

---------------------------

Одесса. В Одессе у меня были пушки с турецкого фрегата “Тигр”, лестницы-лестницы, бесконечные, белые, мраморные, были одесские гремучие трамваи: много поворотов, много петель и колец, на каждом вся железная внутренность этого зверя лязгает и перетрясается. Были широколиственные деревья, отбрасывающие на потрескавшийся, бугристый асфальт фантастические тени. Оттого в сумерках они казались выходцами из каких-то далеких тропиков, прорастающей сквозь корку асфальта флорой джунглей. Турецкие пушки были раскаленными от солнца, теплыми даже ночью. И был, конечно, Пушкин. Живой и случайный, не памятник и не фонтан (хотя и фонтан был), а просто я знала, что тогда же, когда и я в этом городе, тогда же и он там гуляет по ему одному угодным маршрутам, такой веселый турист.
Граф де Ришелье (“Париж стоит мессы для Анри IV, а для него Париж стоил Одессы ”), некто в античной тоге и со свитком, встречающий на верху лестницы: какой-то немой посол прежних времен. Может, вышел из киммерийских теней Публий Овидий Назон.
В Одессе жил мой дедушка, которого я видела только один раз в жизни, в 4 года, и испугалась его. А он, наверное, испугался этого. Потом он умер, потом умерла кошка, которая жила у них. А жива ли бабушка Мария, я не знаю. И, наверное, никогда и не узнаю. Пока не встретимся. Вот оттого мне и думается, что посмертие – это повторение детства. Так что все будет хорошо.

А море я - нет, так я его и не полюбила. Не боялась - я хорошо плаваю. Но оно неживое для меня. Если и люблю море – то как вид с гор. Это я уже потом излазила крымские невысокие горы, холмы-виноградники, все возможные места, куда можно забраться налегке и без снаряжения. В альпинистской группе я, наверное, не потянула бы, но когда-нибудь рискну пойти.
Первое, что я сделала, приехав рано утром в Генуэзскую (Судакскую) крепость, - это взобралась на сторожевую башню и оттуда смотрела, как в море встает солнце, как внутри самой крепости пасутся козы, лошади и верблюд (!). Там такой ветер, что сносит вниз, а чайки летают на уровне глаз, подъем по ослепительной гладкой белой скале, сияющей на солнце, как перламутр. Если бы я пошла по нормальному маршруту, знала бы, что подъем туда запрещен: осыпи. Но дуракам же по-особому везет, Г-споду они зачем-то нужны даже целыми и невредимыми. А верблюда просто выпустили попастись перед рабочим днем – катать туристов.

Там же – в Профессорском уголке, это недалеко от Алушты – был дом, где жил Шмелев, где рос розовый миндаль, где была война, где жильцы вымирали, где он видел “Солнце мертвых”. И еще дом Бекетовых – с картиной Семирадского – виноград и солнце, песчаник, пыль: практически еще одно окно. С одной стороны – Россия, Крым, с другой – Палестина.

Еще была Белгородская крепость недалеко от Одессы: с турецкими ядрами, засевшими в известняке. В Одессе и окрестностях почти все из него строили, только лестницы – из мрамора, а мазанки – из глины, замешанной с соломой. Я научилась в такой жить, не пугаясь соседствующей со мной фауны: вопящих бакланов (о! здоровая белая птица; это нечто садилось на столб железнодорожный и оттуда орало по-кошачьи, хрюкало, вскрикивало),огромных бражников, ящериц, почему-то стремящихся свалиться в колодец, летучих мышей, живущих в сарае, собак, шуршащих в кустах, мышек самых обычных, живущих на чердаке и падающих иногда вниз из щелей фанерного потолка, иногда – прямо на постель. Только из колодца мы воду не пили – все равно она соленая. Ходили с бутылками в ближайший пансионат – утром, по песку, вдоль железной дороги одну станцию, - сопровождаемые собаками. Собак было много: Альма, Атос, Портос, Арамис, другие безымянные, - пустобрехи и вольнобродяги, уши у бедных были искусаны клещами. Собаки облаивали, слепни кусали, а руки заняты бутылками, а еще в песке там росли невероятные колючки. Одесситы зачем-то ими украшали свои квартиры в городе: то есть из Каролины-Бугаз везли с собой 2 часа в электричке букет из этой развесистой колючей красоты. Непостижимо для меня.
С другой стороны песчаной косы был Днестровский лиман. Можно было 1,5км брести до середины по мелкой тепловатой воде. На берегу ржавел на боку катерок, постепенно рассыпаясь. Вода подмывала берег, подбираясь под самые заборы, хотя его укрепляли шинами.
Всюду рос виноград: кислый до зубной боли, но он же для вина; и можно было его рвать, никто не ругался. В лимане никогда не купались, но рыбу ловили, ходили с бреднем. Я только смотрела на этих мелких выловленных рыбешек, их часто оставляли на песке, бросала обратно в воду. В прибрежном песке водилось много мелких смешных креветок, морских рачков, если зарыться в него босыми ногами – они, перебирая лапками, укатывались обратно в песок. На лимане всегда был тихий тепловатый ветер, совсем по-другому пахнущий (то ли так пахли все совокупно кустарники и плоды там, то ли ветер действительно был из садов ), а на море – резкий. Соль повсюду, на коже, на одежде.

В лимане я никогда не плавала: холера. Там вообще всегда была такая вероятность: вода, овощи. Каждый раз, приезжая, я заболевала чем-то, акклиматизация, наверное. И вот помню, с температурой такой хорошей, шла,возвращаясь, пошатываясь, по переулку между заборами, а над головой темными рваными клочками метались летучие мыши. Они там вообще какие-то странные, сумасшедшие.
Теперь ничего этого нет. Бетоном залили, домами застроили.
----------

Вот – про Одессу. Ирина Ратушинская.
***
В идиотской курточке —
Бывшем детском пальто,
С головою, полной рифмованной ерунды,
Я была в Одессе счастлива, как никто —
Без полцарства, лошади и узды!
Я была в Одессе — кузнечиком на руке:
Ни присяг, ни слез, и не мерить пудами соль!
Улетай, возвращайся —
Снимут любую боль
Пыльный донник, синь да мидии в котелке.
Мои улицы мною стёрты до дыр,
Мои лестницы слизаны бегом во весь опор,
Мои скалы блещут спинами из воды
И снесён с Соборной площади мой собор.
А когда я устану,
Но встанет собор, как был —
Я возьму билет обратно, в один конец:
В переулки, в тёплый вечер, в память и пыль!
И моя цыганка мне продаст леденец.

21 апреля 1982
Киев.

***
shlomith_mirka: (Default)
А не положить ли здесь часть текстов?
Переписка c друзьями.

---------------------------

Одесса. В Одессе у меня были пушки с турецкого фрегата “Тигр”, лестницы-лестницы, бесконечные, белые, мраморные, были одесские гремучие трамваи: много поворотов, много петель и колец, на каждом вся железная внутренность этого зверя лязгает и перетрясается. Были широколиственные деревья, отбрасывающие на потрескавшийся, бугристый асфальт фантастические тени. Оттого в сумерках они казались выходцами из каких-то далеких тропиков, прорастающей сквозь корку асфальта флорой джунглей. Турецкие пушки были раскаленными от солнца, теплыми даже ночью. И был, конечно, Пушкин. Живой и случайный, не памятник и не фонтан (хотя и фонтан был), а просто я знала, что тогда же, когда и я в этом городе, тогда же и он там гуляет по ему одному угодным маршрутам, такой веселый турист.
Граф де Ришелье (“Париж стоит мессы для Анри IV, а для него Париж стоил Одессы ”), некто в античной тоге и со свитком, встречающий на верху лестницы: какой-то немой посол прежних времен. Может, вышел из киммерийских теней Публий Овидий Назон.
В Одессе жил мой дедушка, которого я видела только один раз в жизни, в 4 года, и испугалась его. А он, наверное, испугался этого. Потом он умер, потом умерла кошка, которая жила у них. А жива ли бабушка Мария, я не знаю. И, наверное, никогда и не узнаю. Пока не встретимся. Вот оттого мне и думается, что посмертие – это повторение детства. Так что все будет хорошо.

А море я - нет, так я его и не полюбила. Не боялась - я хорошо плаваю. Но оно неживое для меня. Если и люблю море – то как вид с гор. Это я уже потом излазила крымские невысокие горы, холмы-виноградники, все возможные места, куда можно забраться налегке и без снаряжения. В альпинистской группе я, наверное, не потянула бы, но когда-нибудь рискну пойти.
Первое, что я сделала, приехав рано утром в Генуэзскую (Судакскую) крепость, - это взобралась на сторожевую башню и оттуда смотрела, как в море встает солнце, как внутри самой крепости пасутся козы, лошади и верблюд (!). Там такой ветер, что сносит вниз, а чайки летают на уровне глаз, подъем по ослепительной гладкой белой скале, сияющей на солнце, как перламутр. Если бы я пошла по нормальному маршруту, знала бы, что подъем туда запрещен: осыпи. Но дуракам же по-особому везет, Г-споду они зачем-то нужны даже целыми и невредимыми. А верблюда просто выпустили попастись перед рабочим днем – катать туристов.

Там же – в Профессорском уголке, это недалеко от Алушты – был дом, где жил Шмелев, где рос розовый миндаль, где была война, где жильцы вымирали, где он видел “Солнце мертвых”. И еще дом Бекетовых – с картиной Семирадского – виноград и солнце, песчаник, пыль: практически еще одно окно. С одной стороны – Россия, Крым, с другой – Палестина.

Еще была Белгородская крепость недалеко от Одессы: с турецкими ядрами, засевшими в известняке. В Одессе и окрестностях почти все из него строили, только лестницы – из мрамора, а мазанки – из глины, замешанной с соломой. Я научилась в такой жить, не пугаясь соседствующей со мной фауны: вопящих бакланов (о! здоровая белая птица; это нечто садилось на столб железнодорожный и оттуда орало по-кошачьи, хрюкало, вскрикивало),огромных бражников, ящериц, почему-то стремящихся свалиться в колодец, летучих мышей, живущих в сарае, собак, шуршащих в кустах, мышек самых обычных, живущих на чердаке и падающих иногда вниз из щелей фанерного потолка, иногда – прямо на постель. Только из колодца мы воду не пили – все равно она соленая. Ходили с бутылками в ближайший пансионат – утром, по песку, вдоль железной дороги одну станцию, - сопровождаемые собаками. Собак было много: Альма, Атос, Портос, Арамис, другие безымянные, - пустобрехи и вольнобродяги, уши у бедных были искусаны клещами. Собаки облаивали, слепни кусали, а руки заняты бутылками, а еще в песке там росли невероятные колючки. Одесситы зачем-то ими украшали свои квартиры в городе: то есть из Каролины-Бугаз везли с собой 2 часа в электричке букет из этой развесистой колючей красоты. Непостижимо для меня.
С другой стороны песчаной косы был Днестровский лиман. Можно было 1,5км брести до середины по мелкой тепловатой воде. На берегу ржавел на боку катерок, постепенно рассыпаясь. Вода подмывала берег, подбираясь под самые заборы, хотя его укрепляли шинами.
Всюду рос виноград: кислый до зубной боли, но он же для вина; и можно было его рвать, никто не ругался. В лимане никогда не купались, но рыбу ловили, ходили с бреднем. Я только смотрела на этих мелких выловленных рыбешек, их часто оставляли на песке, бросала обратно в воду. В прибрежном песке водилось много мелких смешных креветок, морских рачков, если зарыться в него босыми ногами – они, перебирая лапками, укатывались обратно в песок. На лимане всегда был тихий тепловатый ветер, совсем по-другому пахнущий (то ли так пахли все совокупно кустарники и плоды там, то ли ветер действительно был из садов ), а на море – резкий. Соль повсюду, на коже, на одежде.

В лимане я никогда не плавала: холера. Там вообще всегда была такая вероятность: вода, овощи. Каждый раз, приезжая, я заболевала чем-то, акклиматизация, наверное. И вот помню, с температурой такой хорошей, шла,возвращаясь, пошатываясь, по переулку между заборами, а над головой темными рваными клочками метались летучие мыши. Они там вообще какие-то странные, сумасшедшие.
Теперь ничего этого нет. Бетоном залили, домами застроили.
----------

Вот – про Одессу. Ирина Ратушинская.
***
В идиотской курточке —
Бывшем детском пальто,
С головою, полной рифмованной ерунды,
Я была в Одессе счастлива, как никто —
Без полцарства, лошади и узды!
Я была в Одессе — кузнечиком на руке:
Ни присяг, ни слез, и не мерить пудами соль!
Улетай, возвращайся —
Снимут любую боль
Пыльный донник, синь да мидии в котелке.
Мои улицы мною стёрты до дыр,
Мои лестницы слизаны бегом во весь опор,
Мои скалы блещут спинами из воды
И снесён с Соборной площади мой собор.
А когда я устану,
Но встанет собор, как был —
Я возьму билет обратно, в один конец:
В переулки, в тёплый вечер, в память и пыль!
И моя цыганка мне продаст леденец.

21 апреля 1982
Киев.

***
shlomith_mirka: (Default)
А не положить ли здесь часть текстов?
Переписка c друзьями.

---------------------------

Одесса. В Одессе у меня были пушки с турецкого фрегата “Тигр”, лестницы-лестницы, бесконечные, белые, мраморные, были одесские гремучие трамваи: много поворотов, много петель и колец, на каждом вся железная внутренность этого зверя лязгает и перетрясается. Были широколиственные деревья, отбрасывающие на потрескавшийся, бугристый асфальт фантастические тени. Оттого в сумерках они казались выходцами из каких-то далеких тропиков, прорастающей сквозь корку асфальта флорой джунглей. Турецкие пушки были раскаленными от солнца, теплыми даже ночью. И был, конечно, Пушкин. Живой и случайный, не памятник и не фонтан (хотя и фонтан был), а просто я знала, что тогда же, когда и я в этом городе, тогда же и он там гуляет по ему одному угодным маршрутам, такой веселый турист.
Граф де Ришелье (“Париж стоит мессы для Анри IV, а для него Париж стоил Одессы ”), некто в античной тоге и со свитком, встречающий на верху лестницы: какой-то немой посол прежних времен. Может, вышел из киммерийских теней Публий Овидий Назон.
В Одессе жил мой дедушка, которого я видела только один раз в жизни, в 4 года, и испугалась его. А он, наверное, испугался этого. Потом он умер, потом умерла кошка, которая жила у них. А жива ли бабушка Мария, я не знаю. И, наверное, никогда и не узнаю. Пока не встретимся. Вот оттого мне и думается, что посмертие – это повторение детства. Так что все будет хорошо.

А море я - нет, так я его и не полюбила. Не боялась - я хорошо плаваю. Но оно неживое для меня. Если и люблю море – то как вид с гор. Это я уже потом излазила крымские невысокие горы, холмы-виноградники, все возможные места, куда можно забраться налегке и без снаряжения. В альпинистской группе я, наверное, не потянула бы, но когда-нибудь рискну пойти.
Первое, что я сделала, приехав рано утром в Генуэзскую (Судакскую) крепость, - это взобралась на сторожевую башню и оттуда смотрела, как в море встает солнце, как внутри самой крепости пасутся козы, лошади и верблюд (!). Там такой ветер, что сносит вниз, а чайки летают на уровне глаз, подъем по ослепительной гладкой белой скале, сияющей на солнце, как перламутр. Если бы я пошла по нормальному маршруту, знала бы, что подъем туда запрещен: осыпи. Но дуракам же по-особому везет, Г-споду они зачем-то нужны даже целыми и невредимыми. А верблюда просто выпустили попастись перед рабочим днем – катать туристов.

Там же – в Профессорском уголке, это недалеко от Алушты – был дом, где жил Шмелев, где рос розовый миндаль, где была война, где жильцы вымирали, где он видел “Солнце мертвых”. И еще дом Бекетовых – с картиной Семирадского – виноград и солнце, песчаник, пыль: практически еще одно окно. С одной стороны – Россия, Крым, с другой – Палестина.

Еще была Белгородская крепость недалеко от Одессы: с турецкими ядрами, засевшими в известняке. В Одессе и окрестностях почти все из него строили, только лестницы – из мрамора, а мазанки – из глины, замешанной с соломой. Я научилась в такой жить, не пугаясь соседствующей со мной фауны: вопящих бакланов (о! здоровая белая птица; это нечто садилось на столб железнодорожный и оттуда орало по-кошачьи, хрюкало, вскрикивало),огромных бражников, ящериц, почему-то стремящихся свалиться в колодец, летучих мышей, живущих в сарае, собак, шуршащих в кустах, мышек самых обычных, живущих на чердаке и падающих иногда вниз из щелей фанерного потолка, иногда – прямо на постель. Только из колодца мы воду не пили – все равно она соленая. Ходили с бутылками в ближайший пансионат – утром, по песку, вдоль железной дороги одну станцию, - сопровождаемые собаками. Собак было много: Альма, Атос, Портос, Арамис, другие безымянные, - пустобрехи и вольнобродяги, уши у бедных были искусаны клещами. Собаки облаивали, слепни кусали, а руки заняты бутылками, а еще в песке там росли невероятные колючки. Одесситы зачем-то ими украшали свои квартиры в городе: то есть из Каролины-Бугаз везли с собой 2 часа в электричке букет из этой развесистой колючей красоты. Непостижимо для меня.
С другой стороны песчаной косы был Днестровский лиман. Можно было 1,5км брести до середины по мелкой тепловатой воде. На берегу ржавел на боку катерок, постепенно рассыпаясь. Вода подмывала берег, подбираясь под самые заборы, хотя его укрепляли шинами.
Всюду рос виноград: кислый до зубной боли, но он же для вина; и можно было его рвать, никто не ругался. В лимане никогда не купались, но рыбу ловили, ходили с бреднем. Я только смотрела на этих мелких выловленных рыбешек, их часто оставляли на песке, бросала обратно в воду. В прибрежном песке водилось много мелких смешных креветок, морских рачков, если зарыться в него босыми ногами – они, перебирая лапками, укатывались обратно в песок. На лимане всегда был тихий тепловатый ветер, совсем по-другому пахнущий (то ли так пахли все совокупно кустарники и плоды там, то ли ветер действительно был из садов ), а на море – резкий. Соль повсюду, на коже, на одежде.

В лимане я никогда не плавала: холера. Там вообще всегда была такая вероятность: вода, овощи. Каждый раз, приезжая, я заболевала чем-то, акклиматизация, наверное. И вот помню, с температурой такой хорошей, шла,возвращаясь, пошатываясь, по переулку между заборами, а над головой темными рваными клочками метались летучие мыши. Они там вообще какие-то странные, сумасшедшие.
Теперь ничего этого нет. Бетоном залили, домами застроили.
----------

Вот – про Одессу. Ирина Ратушинская.
***
В идиотской курточке —
Бывшем детском пальто,
С головою, полной рифмованной ерунды,
Я была в Одессе счастлива, как никто —
Без полцарства, лошади и узды!
Я была в Одессе — кузнечиком на руке:
Ни присяг, ни слез, и не мерить пудами соль!
Улетай, возвращайся —
Снимут любую боль
Пыльный донник, синь да мидии в котелке.
Мои улицы мною стёрты до дыр,
Мои лестницы слизаны бегом во весь опор,
Мои скалы блещут спинами из воды
И снесён с Соборной площади мой собор.
А когда я устану,
Но встанет собор, как был —
Я возьму билет обратно, в один конец:
В переулки, в тёплый вечер, в память и пыль!
И моя цыганка мне продаст леденец.

21 апреля 1982
Киев.

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 24th, 2017 03:52 am
Powered by Dreamwidth Studios