shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Да, люди, безусловно, остаются. В лицах чужих, других, никогда тебе не известных, - они как будто непостижимым образом оставляют свой след, улыбаются в них, проступая кровным родством братьев. Меня ужаснуло и потрясло, когда однажды я увидела все лица - одним-единственным, вызываемым, жданным, сосредоточением моим и мыслью. А ведь тоньше, реже, прореженнее, более тонким слоем, совсем чистым, - оно проступает так или иначе во всех до сих пор. И не только это одно. Я знаю, что там лица моих бабушек и дедушек, я знаю, что другие - видят лица и лицо своих других.
Кроме того, что мы остаемся в вещах, которыми мы владели, прикасались, носили - в чьих-то глазах мы связаны с ними, мы не оставили их, мы все еще связаны с ними. Мы - обрывками - остаемся цветными пятнами в радужках чьих-то глаз, тенью, пробегающей по ним, как по лунным краторам, обрывками лент и мотков нитки - мы случайно остаемся в ушах словами, и кто-то их случайно воспроизведет, и это буду я, это возвратишься ты, и никто не узнает, Одиссей, а назвавший, повторивший твой жест - может быть, почувствует тебя и что призывал тебя.

Безусловно, ничто никуда не исчезнет, не исчезает, "никогда никуда" , "мы нежней и прочней, чем гранит", все остается, так странно превращенным и - разделенным. Мы действительно разлетаемся, разделяемся - со своими словами и мыслями, со своим образом для глаз других, со своими руками. Мы теряем себя. Но это, то же самое - самое страшное - происходит с нами всю жизнь: мы теряем себя, связь с собою прошлым, мы, как растение, отмираем и возобновляемся, но растение не грустит об этом, а мы тревожимся и боимся - не сохраниться, быть чистым новым рождением, быть пустым. А удержать все равно нельзя - эту ткань вырывает течением, не за что ухваться - нет места на себе, чтобы удержать в своих руках себя, продлевая и помня, продолжая и владея вселостностью груза. Мы страдаем от того, что мы легкомысленны, как бабочки, что для нас день сменяет ночь и мы просыпаемся несколько новыми, а, может, и новыми совершенно. Но не страдали ли бы мы, если бы были целостны и вечны, как Б-г, огромны, как континент, равновесно сосредоточенны, как плывущий слон, дотягиваемы до всего, как звездные весы. Едва ли выносима хотя бы непрерывность памяти. Но как же жаль, что мы исчезаем, закрыв глаза, и не помним себя, и становимся иным, и никогда не возвращаемся, не вступаем даже в границы своей плоти, сколько бы ни ходили по своим следам, по протоптанной дорожке от ванной до кухни, вокруг стола. Бабочки.
Вспыхивающие плавники сансары.

***
Религиозная по сути идея о термодинамическом единстве, стоках и истоках, о "исправлении имен", "нахождении искр", о том, что что бы человек ни делал (прыгал, рисовал пальцем на стекле или стирал, был причиной сдвига, исчезновения, что тоже важно, создавал случайное и эфемерное, находил язык и освобождал эти импульсы), в своей экзистенциальной ситуации от совершает много. Это бесконечно важно - как взмах крыльев бабочки, как любое случайное и иррациональное событие. Он много создает и много разрушает, он не видит и никогда не "узнает" (очевидностью глаз и ума) целого, но он как будто предугадывает следующее, что он должен сделать для этих вихрящихся потоков, этого целого, как будто предвидит конечный итог. Не цель, не результат - без этого снисхождения, обрывания, выдувания итога в пустую трубку, забвения начала участниками, аннигиляции всего, что было до сегодняшнего дня, что обрекает на неосуществление и конец.
Важно то, что он своим спонтанным желанием выдует радужный мыльный пузырь, пнет, захлопывая, дверь.
Важно, что он этого хочет.
---
Жертвоприношение - разрушение материально-структурной информации в однои месте и создание (через разрушение, потрясение предшествующей) эмоцициональной, волевой информации в другом месте (в свидетелях), структурирующей память, восприятие времени и пространства.

Удивительно, что и мы, мы-как-дети, переводим объект из одной сферы бытия в другую, в невидимую, - чтобы понять объект. Мы превращаем вещь, протаскивая через замочную скважину, переносим в сферу понятий, объектов иной природы: вещи более нет, мы говорим не о ней, а о утерявшей ряд прежних и приобретшей новые свойства проекции.
Ребенок, желая познать вещь, угичтожает ее, переводит из бытия в небытие. Совершает жертвоприношение - чтобы сам, как Б-г, постичь вещь целиком, без вытягивания из нее бесплотной тени понятия. Это не позитивистский интерес к "устройству", это именно жертвоприношение: жертвоприношение (никому, не себе) любимой игрушки, которая есть живое и самое, жертвоприношение собственной чистоты, тела, ума... Поразительным образом он через разрушение обретает разрушенное: некое неартикулируемое знание о сферах существования, о смерти и взаимосвязи между ними - вместо сломанной игрушки. Обретение чистоты - после опыта темноты, иного.

***

Человек скатывается в солипстзм, норма смещается в сторону аутизма: человек не понимает, что он говорит сам с собой - или что говорит не сам с собой.

***
Солнце низко над кромкой насыпи, белой-белой и ровной, потом низко над лесом и просвечивает его вытянутые верхушки, оттого на снегу и на самих древесных кронах, переплетениях древесных сосудов - сиреневые пятна. Вспыхивают и бегут, дробятся на мелкие, проваливаются сквозь снег, снова загораются красным древесным сердцем, воздушным шаром крови, сдвигаются, не совпадая ни с чем. Отделяются от дерева и летят. Порождения деревьев и солнца - колония оторвавшихся шаров, которые моргают на светлеющем оранжево-голубом на исходе небе. Пульсируют, попадая и приближаясь к моим глазам.

***
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Да, люди, безусловно, остаются. В лицах чужих, других, никогда тебе не известных, - они как будто непостижимым образом оставляют свой след, улыбаются в них, проступая кровным родством братьев. Меня ужаснуло и потрясло, когда однажды я увидела все лица - одним-единственным, вызываемым, жданным, сосредоточением моим и мыслью. А ведь тоньше, реже, прореженнее, более тонким слоем, совсем чистым, - оно проступает так или иначе во всех до сих пор. И не только это одно. Я знаю, что там лица моих бабушек и дедушек, я знаю, что другие - видят лица и лицо своих других.
Кроме того, что мы остаемся в вещах, которыми мы владели, прикасались, носили - в чьих-то глазах мы связаны с ними, мы не оставили их, мы все еще связаны с ними. Мы - обрывками - остаемся цветными пятнами в радужках чьих-то глаз, тенью, пробегающей по ним, как по лунным краторам, обрывками лент и мотков нитки - мы случайно остаемся в ушах словами, и кто-то их случайно воспроизведет, и это буду я, это возвратишься ты, и никто не узнает, Одиссей, а назвавший, повторивший твой жест - может быть, почувствует тебя и что призывал тебя.

Безусловно, ничто никуда не исчезнет, не исчезает, "никогда никуда" , "мы нежней и прочней, чем гранит", все остается, так странно превращенным и - разделенным. Мы действительно разлетаемся, разделяемся - со своими словами и мыслями, со своим образом для глаз других, со своими руками. Мы теряем себя. Но это, то же самое - самое страшное - происходит с нами всю жизнь: мы теряем себя, связь с собою прошлым, мы, как растение, отмираем и возобновляемся, но растение не грустит об этом, а мы тревожимся и боимся - не сохраниться, быть чистым новым рождением, быть пустым. А удержать все равно нельзя - эту ткань вырывает течением, не за что ухваться - нет места на себе, чтобы удержать в своих руках себя, продлевая и помня, продолжая и владея вселостностью груза. Мы страдаем от того, что мы легкомысленны, как бабочки, что для нас день сменяет ночь и мы просыпаемся несколько новыми, а, может, и новыми совершенно. Но не страдали ли бы мы, если бы были целостны и вечны, как Б-г, огромны, как континент, равновесно сосредоточенны, как плывущий слон, дотягиваемы до всего, как звездные весы. Едва ли выносима хотя бы непрерывность памяти. Но как же жаль, что мы исчезаем, закрыв глаза, и не помним себя, и становимся иным, и никогда не возвращаемся, не вступаем даже в границы своей плоти, сколько бы ни ходили по своим следам, по протоптанной дорожке от ванной до кухни, вокруг стола. Бабочки.
Вспыхивающие плавники сансары.

***
Религиозная по сути идея о термодинамическом единстве, стоках и истоках, о "исправлении имен", "нахождении искр", о том, что что бы человек ни делал (прыгал, рисовал пальцем на стекле или стирал, был причиной сдвига, исчезновения, что тоже важно, создавал случайное и эфемерное, находил язык и освобождал эти импульсы), в своей экзистенциальной ситуации от совершает много. Это бесконечно важно - как взмах крыльев бабочки, как любое случайное и иррациональное событие. Он много создает и много разрушает, он не видит и никогда не "узнает" (очевидностью глаз и ума) целого, но он как будто предугадывает следующее, что он должен сделать для этих вихрящихся потоков, этого целого, как будто предвидит конечный итог. Не цель, не результат - без этого снисхождения, обрывания, выдувания итога в пустую трубку, забвения начала участниками, аннигиляции всего, что было до сегодняшнего дня, что обрекает на неосуществление и конец.
Важно то, что он своим спонтанным желанием выдует радужный мыльный пузырь, пнет, захлопывая, дверь.
Важно, что он этого хочет.
---
Жертвоприношение - разрушение материально-структурной информации в однои месте и создание (через разрушение, потрясение предшествующей) эмоцициональной, волевой информации в другом месте (в свидетелях), структурирующей память, восприятие времени и пространства.

Удивительно, что и мы, мы-как-дети, переводим объект из одной сферы бытия в другую, в невидимую, - чтобы понять объект. Мы превращаем вещь, протаскивая через замочную скважину, переносим в сферу понятий, объектов иной природы: вещи более нет, мы говорим не о ней, а о утерявшей ряд прежних и приобретшей новые свойства проекции.
Ребенок, желая познать вещь, угичтожает ее, переводит из бытия в небытие. Совершает жертвоприношение - чтобы сам, как Б-г, постичь вещь целиком, без вытягивания из нее бесплотной тени понятия. Это не позитивистский интерес к "устройству", это именно жертвоприношение: жертвоприношение (никому, не себе) любимой игрушки, которая есть живое и самое, жертвоприношение собственной чистоты, тела, ума... Поразительным образом он через разрушение обретает разрушенное: некое неартикулируемое знание о сферах существования, о смерти и взаимосвязи между ними - вместо сломанной игрушки. Обретение чистоты - после опыта темноты, иного.

***

Человек скатывается в солипстзм, норма смещается в сторону аутизма: человек не понимает, что он говорит сам с собой - или что говорит не сам с собой.

***
Солнце низко над кромкой насыпи, белой-белой и ровной, потом низко над лесом и просвечивает его вытянутые верхушки, оттого на снегу и на самих древесных кронах, переплетениях древесных сосудов - сиреневые пятна. Вспыхивают и бегут, дробятся на мелкие, проваливаются сквозь снег, снова загораются красным древесным сердцем, воздушным шаром крови, сдвигаются, не совпадая ни с чем. Отделяются от дерева и летят. Порождения деревьев и солнца - колония оторвавшихся шаров, которые моргают на светлеющем оранжево-голубом на исходе небе. Пульсируют, попадая и приближаясь к моим глазам.

***
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Да, люди, безусловно, остаются. В лицах чужих, других, никогда тебе не известных, - они как будто непостижимым образом оставляют свой след, улыбаются в них, проступая кровным родством братьев. Меня ужаснуло и потрясло, когда однажды я увидела все лица - одним-единственным, вызываемым, жданным, сосредоточением моим и мыслью. А ведь тоньше, реже, прореженнее, более тонким слоем, совсем чистым, - оно проступает так или иначе во всех до сих пор. И не только это одно. Я знаю, что там лица моих бабушек и дедушек, я знаю, что другие - видят лица и лицо своих других.
Кроме того, что мы остаемся в вещах, которыми мы владели, прикасались, носили - в чьих-то глазах мы связаны с ними, мы не оставили их, мы все еще связаны с ними. Мы - обрывками - остаемся цветными пятнами в радужках чьих-то глаз, тенью, пробегающей по ним, как по лунным краторам, обрывками лент и мотков нитки - мы случайно остаемся в ушах словами, и кто-то их случайно воспроизведет, и это буду я, это возвратишься ты, и никто не узнает, Одиссей, а назвавший, повторивший твой жест - может быть, почувствует тебя и что призывал тебя.

Безусловно, ничто никуда не исчезнет, не исчезает, "никогда никуда" , "мы нежней и прочней, чем гранит", все остается, так странно превращенным и - разделенным. Мы действительно разлетаемся, разделяемся - со своими словами и мыслями, со своим образом для глаз других, со своими руками. Мы теряем себя. Но это, то же самое - самое страшное - происходит с нами всю жизнь: мы теряем себя, связь с собою прошлым, мы, как растение, отмираем и возобновляемся, но растение не грустит об этом, а мы тревожимся и боимся - не сохраниться, быть чистым новым рождением, быть пустым. А удержать все равно нельзя - эту ткань вырывает течением, не за что ухваться - нет места на себе, чтобы удержать в своих руках себя, продлевая и помня, продолжая и владея вселостностью груза. Мы страдаем от того, что мы легкомысленны, как бабочки, что для нас день сменяет ночь и мы просыпаемся несколько новыми, а, может, и новыми совершенно. Но не страдали ли бы мы, если бы были целостны и вечны, как Б-г, огромны, как континент, равновесно сосредоточенны, как плывущий слон, дотягиваемы до всего, как звездные весы. Едва ли выносима хотя бы непрерывность памяти. Но как же жаль, что мы исчезаем, закрыв глаза, и не помним себя, и становимся иным, и никогда не возвращаемся, не вступаем даже в границы своей плоти, сколько бы ни ходили по своим следам, по протоптанной дорожке от ванной до кухни, вокруг стола. Бабочки.
Вспыхивающие плавники сансары.

***
Религиозная по сути идея о термодинамическом единстве, стоках и истоках, о "исправлении имен", "нахождении искр", о том, что что бы человек ни делал (прыгал, рисовал пальцем на стекле или стирал, был причиной сдвига, исчезновения, что тоже важно, создавал случайное и эфемерное, находил язык и освобождал эти импульсы), в своей экзистенциальной ситуации от совершает много. Это бесконечно важно - как взмах крыльев бабочки, как любое случайное и иррациональное событие. Он много создает и много разрушает, он не видит и никогда не "узнает" (очевидностью глаз и ума) целого, но он как будто предугадывает следующее, что он должен сделать для этих вихрящихся потоков, этого целого, как будто предвидит конечный итог. Не цель, не результат - без этого снисхождения, обрывания, выдувания итога в пустую трубку, забвения начала участниками, аннигиляции всего, что было до сегодняшнего дня, что обрекает на неосуществление и конец.
Важно то, что он своим спонтанным желанием выдует радужный мыльный пузырь, пнет, захлопывая, дверь.
Важно, что он этого хочет.
---
Жертвоприношение - разрушение материально-структурной информации в однои месте и создание (через разрушение, потрясение предшествующей) эмоцициональной, волевой информации в другом месте (в свидетелях), структурирующей память, восприятие времени и пространства.

Удивительно, что и мы, мы-как-дети, переводим объект из одной сферы бытия в другую, в невидимую, - чтобы понять объект. Мы превращаем вещь, протаскивая через замочную скважину, переносим в сферу понятий, объектов иной природы: вещи более нет, мы говорим не о ней, а о утерявшей ряд прежних и приобретшей новые свойства проекции.
Ребенок, желая познать вещь, угичтожает ее, переводит из бытия в небытие. Совершает жертвоприношение - чтобы сам, как Б-г, постичь вещь целиком, без вытягивания из нее бесплотной тени понятия. Это не позитивистский интерес к "устройству", это именно жертвоприношение: жертвоприношение (никому, не себе) любимой игрушки, которая есть живое и самое, жертвоприношение собственной чистоты, тела, ума... Поразительным образом он через разрушение обретает разрушенное: некое неартикулируемое знание о сферах существования, о смерти и взаимосвязи между ними - вместо сломанной игрушки. Обретение чистоты - после опыта темноты, иного.

***

Человек скатывается в солипстзм, норма смещается в сторону аутизма: человек не понимает, что он говорит сам с собой - или что говорит не сам с собой.

***
Солнце низко над кромкой насыпи, белой-белой и ровной, потом низко над лесом и просвечивает его вытянутые верхушки, оттого на снегу и на самих древесных кронах, переплетениях древесных сосудов - сиреневые пятна. Вспыхивают и бегут, дробятся на мелкие, проваливаются сквозь снег, снова загораются красным древесным сердцем, воздушным шаром крови, сдвигаются, не совпадая ни с чем. Отделяются от дерева и летят. Порождения деревьев и солнца - колония оторвавшихся шаров, которые моргают на светлеющем оранжево-голубом на исходе небе. Пульсируют, попадая и приближаясь к моим глазам.

***
shlomith_mirka: (Default)
27 декабря

***
Сансара - размножение неправильностей, в первую голову являющихся человеку и уловимых его сознанием как эстетические: на девичьем лице - хобот муравьеда. Это не страшно, это еще не страшно: рождающиеся неправильности малы, о них можно забыть, стряхнуть с сознания, как страшный сон. Но они никогда не исчезают, они роятся и умножаются, без закона, без воли, без причины. А без них могут из небытия рождаться только уродства - либо по крайней мере пары противоположностей.

***
"Ой, Красная Шапочка! Вы из сказки?" Да, я из сказки. Если я религиозный субъект, то очень странной абстрактной религии. Страх хаоса (сансары как принципа, хотя, возможно, у них есть и иные имена) преодолевается индивидуальным, эгоистичным творческим актом, кратковременным уничтожением сансары в том месте, где я есть сейчас, - и неизбежно тотчас же, по завершении творения, - из него перемещусь. И снова сансары выстроит вокруг меня свои абсурдные, чудовищные маски.

Не желание быть бессмертным (то есть не изменяться), а актуальное отсутствие изменений: я не меняюсь так долго ни интеллектуально - на уровне способов мышления, ни ментально - на уровне сохраненных и актуализирующихся, живущих во мне образов, ни даже телесно - на уровне реакций тела, нервов и психики, ни внешне. То есть я живу как сам себе демиург и сам себе бог - солипсист, творящий бесконечное множество мгновенно откатывающихся от него неценных миров-сфер. Я не меняюсь, потому что во мне актуально присутствуют прошлое, настоящее и будущее (как в любом сознающем себя существе): все образы живут во мне, не исчезая, и они даже вытесняют меня из меня, реальнее и сильнее дома своего и остатка в нем. Я - хозяйка дома, привидение в нем.

Это - нежеланное актуальное сегодняшнее бессмертие, тождественное по сути смерти.
И это сочетается с осознанием своего бессмертия желанного, тоже нынешнего, но это бессмертие в христианском контексте: как бытие синхронное с ИХ, постоянное, повседневное современование Его и меня, ощущение Его человеческого немого присутствия на тех же улицах и в тех же домах. То есть, видимо, образ, слайд евангельской Палестины - один из самых сильных образов, ходящих вместе со мной, на периферии бокового зрения перед домами другой стороны улицы - я вижу это просвечивающее синее небо. Оно встает, как занавес, как экран в ковбойских фильмах. Странно и смешно.
Я жалею, что в детстве не получила религиозного (еврейского или христианского - не очень даже важно сейчас) воспитания. Тогда я могла быть воспринать Синайское откровение или Евангелие не интеллектуально и не "сказочно". Будучи ребенком, я могла бы представить ИХ ребенком. Теперь же для меня это немыслимо. Еще мать только может увидеть Его таким. Я - нет.

Я уничтожаю хаос, грозящий моему существу, символическим и абсолютно реальным повторением своей теогонии (я живу, как сам себе бог), актом осознания, отражения и перевода в некую альтернативную реальность (странно замещающих друг друга смыслов и слов, полменяющихся, множащихся и изменяющихся в оттенках по мере разного рода отдалений). А не - символическим повторением деяний богов и героев (это же должно сопровождаться абсолютной верой, игрой в смерть всерьез, страхом, трепетом, ужасом - и любовью). Да, у меня есть образец - именно дела рук Б-га и людей. Во всех делах жизни - с кантовским приписанием классам действий качеств, делающих их морально правильными и неправильными: лжесвидетельству, поношению родных, любому обману, нет-нет и да-да.
Но повторяя дела Георгия - я не могу уничтожать хаос, я сделаю что-то другое, совсем другое: помогающее эту секунду хаоса пережить тем, кто его претерпевает вместе со мной. Это совсем другая сфера, дело бодхтсаттвы, а не... архата, мистика, суфия, поэта, сумасшедшего, аннигилирующегося вместе со своией квантованной сансарой и своим безумием в нирвану.

И вот бегу быстро по подземелью, прижав рукава к бокам по-птичьи, грохоча ботинками больше на 2 размера, крутится пальто вокруг меня, клетчато-зеленое. И красная шапочка. "Тебе очень идет", ага, спасибо, Моро.

"... И плачет Мирча Элиаде как ни в одной из Илиад".

***
Реальность мне (с моими страхами от ускользания смысла из слова, даже из единочного, не говоря об их искажающем скоплении) явилась такова, что для ее улавливания годится уже брать что угодно, любые средства, не заботясь об их разумном сочленении. Я не говорю: "описания", - хотя бы мгновенной ее остановки. Чтобы что-то уметь делать с собой в ней. Перед ней я в большом изумлении и растерянности. Похоже, я влипла - вместе со всеми моими греками и индусами.

***

Дождь при сильном ветре в свете фонаря - это действительно стайки рыб, сбивающихся, пугающихся, меняющих набравление, устремляющихся прямо в глаза и отскакивающих от самих себя, от воздуха, возвращаясь вверх. Я стояла бы и смотрела. Редко и звонко ударяют по жестяной баночке. Голая рука как плавник - облепленная водой, ледяно сверкающая и плоская. Я уже не вижу ничего, кроме шестигранников и серо-прозрачных кругов капель, разной силы свечения.

***
Оскальзываюсь на серой дорожке вдоль линии, бегу плохо, попадая ботинками мимо. Снег после дождя выглядит так, как будто его ласкали и гладили тонны воды на морском дне - или он был жилищем миллиона змей. Странно, как он мягок и нежен, не превратился в ледяную корку. Но я и так проваливаюсь мимо, оступившись мимо моего серого дна, моей ленты, бугристой змеиной кожи. Я плохо бегу, я ничего не вижу, я устала, я так хочу спать. Стоит черной махиной спящий паровоз, закопченным картонным профилем. Блещут рельсы, раскатанные жгуты, я проваливаюсь мимо, иду по нежданному холму насыпи ("...и с платформы смотрелся почти что..." - ? (НП)), снег и тьма и фонари не чередуются, а смешиваются в безумную карусель. Голова кружится, кружится, ломит плечо, горит и шелушится кожа плеч и щек.

Ветер доносит запах моего спиленного ясеня, я слышу. И слышу, как потрескивают и шуршат неопавшими семенами другие ясени - как под дождем. Это пугающий звук - особенно когда кожа не ощущает ветра.

Руки теплы сухим теплом, шелушащим кожу, хотя кожа и холодна. Мной овладела такая усталость, такой сон, что я села бы и на лестницу и опустила голову на руки. Он обертывает плечи, пеленает, потом выпрямляет локти и обессиливает колени. Так хочется спать. Надо встать и уйти отсюда.

Снилось смутное, не помню.

***
Небытие - это действительно профанное.

***
shlomith_mirka: (Default)
27 декабря

***
Сансара - размножение неправильностей, в первую голову являющихся человеку и уловимых его сознанием как эстетические: на девичьем лице - хобот муравьеда. Это не страшно, это еще не страшно: рождающиеся неправильности малы, о них можно забыть, стряхнуть с сознания, как страшный сон. Но они никогда не исчезают, они роятся и умножаются, без закона, без воли, без причины. А без них могут из небытия рождаться только уродства - либо по крайней мере пары противоположностей.

***
"Ой, Красная Шапочка! Вы из сказки?" Да, я из сказки. Если я религиозный субъект, то очень странной абстрактной религии. Страх хаоса (сансары как принципа, хотя, возможно, у них есть и иные имена) преодолевается индивидуальным, эгоистичным творческим актом, кратковременным уничтожением сансары в том месте, где я есть сейчас, - и неизбежно тотчас же, по завершении творения, - из него перемещусь. И снова сансары выстроит вокруг меня свои абсурдные, чудовищные маски.

Не желание быть бессмертным (то есть не изменяться), а актуальное отсутствие изменений: я не меняюсь так долго ни интеллектуально - на уровне способов мышления, ни ментально - на уровне сохраненных и актуализирующихся, живущих во мне образов, ни даже телесно - на уровне реакций тела, нервов и психики, ни внешне. То есть я живу как сам себе демиург и сам себе бог - солипсист, творящий бесконечное множество мгновенно откатывающихся от него неценных миров-сфер. Я не меняюсь, потому что во мне актуально присутствуют прошлое, настоящее и будущее (как в любом сознающем себя существе): все образы живут во мне, не исчезая, и они даже вытесняют меня из меня, реальнее и сильнее дома своего и остатка в нем. Я - хозяйка дома, привидение в нем.

Это - нежеланное актуальное сегодняшнее бессмертие, тождественное по сути смерти.
И это сочетается с осознанием своего бессмертия желанного, тоже нынешнего, но это бессмертие в христианском контексте: как бытие синхронное с ИХ, постоянное, повседневное современование Его и меня, ощущение Его человеческого немого присутствия на тех же улицах и в тех же домах. То есть, видимо, образ, слайд евангельской Палестины - один из самых сильных образов, ходящих вместе со мной, на периферии бокового зрения перед домами другой стороны улицы - я вижу это просвечивающее синее небо. Оно встает, как занавес, как экран в ковбойских фильмах. Странно и смешно.
Я жалею, что в детстве не получила религиозного (еврейского или христианского - не очень даже важно сейчас) воспитания. Тогда я могла быть воспринать Синайское откровение или Евангелие не интеллектуально и не "сказочно". Будучи ребенком, я могла бы представить ИХ ребенком. Теперь же для меня это немыслимо. Еще мать только может увидеть Его таким. Я - нет.

Я уничтожаю хаос, грозящий моему существу, символическим и абсолютно реальным повторением своей теогонии (я живу, как сам себе бог), актом осознания, отражения и перевода в некую альтернативную реальность (странно замещающих друг друга смыслов и слов, полменяющихся, множащихся и изменяющихся в оттенках по мере разного рода отдалений). А не - символическим повторением деяний богов и героев (это же должно сопровождаться абсолютной верой, игрой в смерть всерьез, страхом, трепетом, ужасом - и любовью). Да, у меня есть образец - именно дела рук Б-га и людей. Во всех делах жизни - с кантовским приписанием классам действий качеств, делающих их морально правильными и неправильными: лжесвидетельству, поношению родных, любому обману, нет-нет и да-да.
Но повторяя дела Георгия - я не могу уничтожать хаос, я сделаю что-то другое, совсем другое: помогающее эту секунду хаоса пережить тем, кто его претерпевает вместе со мной. Это совсем другая сфера, дело бодхтсаттвы, а не... архата, мистика, суфия, поэта, сумасшедшего, аннигилирующегося вместе со своией квантованной сансарой и своим безумием в нирвану.

И вот бегу быстро по подземелью, прижав рукава к бокам по-птичьи, грохоча ботинками больше на 2 размера, крутится пальто вокруг меня, клетчато-зеленое. И красная шапочка. "Тебе очень идет", ага, спасибо, Моро.

"... И плачет Мирча Элиаде как ни в одной из Илиад".

***
Реальность мне (с моими страхами от ускользания смысла из слова, даже из единочного, не говоря об их искажающем скоплении) явилась такова, что для ее улавливания годится уже брать что угодно, любые средства, не заботясь об их разумном сочленении. Я не говорю: "описания", - хотя бы мгновенной ее остановки. Чтобы что-то уметь делать с собой в ней. Перед ней я в большом изумлении и растерянности. Похоже, я влипла - вместе со всеми моими греками и индусами.

***

Дождь при сильном ветре в свете фонаря - это действительно стайки рыб, сбивающихся, пугающихся, меняющих набравление, устремляющихся прямо в глаза и отскакивающих от самих себя, от воздуха, возвращаясь вверх. Я стояла бы и смотрела. Редко и звонко ударяют по жестяной баночке. Голая рука как плавник - облепленная водой, ледяно сверкающая и плоская. Я уже не вижу ничего, кроме шестигранников и серо-прозрачных кругов капель, разной силы свечения.

***
Оскальзываюсь на серой дорожке вдоль линии, бегу плохо, попадая ботинками мимо. Снег после дождя выглядит так, как будто его ласкали и гладили тонны воды на морском дне - или он был жилищем миллиона змей. Странно, как он мягок и нежен, не превратился в ледяную корку. Но я и так проваливаюсь мимо, оступившись мимо моего серого дна, моей ленты, бугристой змеиной кожи. Я плохо бегу, я ничего не вижу, я устала, я так хочу спать. Стоит черной махиной спящий паровоз, закопченным картонным профилем. Блещут рельсы, раскатанные жгуты, я проваливаюсь мимо, иду по нежданному холму насыпи ("...и с платформы смотрелся почти что..." - ? (НП)), снег и тьма и фонари не чередуются, а смешиваются в безумную карусель. Голова кружится, кружится, ломит плечо, горит и шелушится кожа плеч и щек.

Ветер доносит запах моего спиленного ясеня, я слышу. И слышу, как потрескивают и шуршат неопавшими семенами другие ясени - как под дождем. Это пугающий звук - особенно когда кожа не ощущает ветра.

Руки теплы сухим теплом, шелушащим кожу, хотя кожа и холодна. Мной овладела такая усталость, такой сон, что я села бы и на лестницу и опустила голову на руки. Он обертывает плечи, пеленает, потом выпрямляет локти и обессиливает колени. Так хочется спать. Надо встать и уйти отсюда.

Снилось смутное, не помню.

***
Небытие - это действительно профанное.

***
shlomith_mirka: (Default)
27 декабря

***
Сансара - размножение неправильностей, в первую голову являющихся человеку и уловимых его сознанием как эстетические: на девичьем лице - хобот муравьеда. Это не страшно, это еще не страшно: рождающиеся неправильности малы, о них можно забыть, стряхнуть с сознания, как страшный сон. Но они никогда не исчезают, они роятся и умножаются, без закона, без воли, без причины. А без них могут из небытия рождаться только уродства - либо по крайней мере пары противоположностей.

***
"Ой, Красная Шапочка! Вы из сказки?" Да, я из сказки. Если я религиозный субъект, то очень странной абстрактной религии. Страх хаоса (сансары как принципа, хотя, возможно, у них есть и иные имена) преодолевается индивидуальным, эгоистичным творческим актом, кратковременным уничтожением сансары в том месте, где я есть сейчас, - и неизбежно тотчас же, по завершении творения, - из него перемещусь. И снова сансары выстроит вокруг меня свои абсурдные, чудовищные маски.

Не желание быть бессмертным (то есть не изменяться), а актуальное отсутствие изменений: я не меняюсь так долго ни интеллектуально - на уровне способов мышления, ни ментально - на уровне сохраненных и актуализирующихся, живущих во мне образов, ни даже телесно - на уровне реакций тела, нервов и психики, ни внешне. То есть я живу как сам себе демиург и сам себе бог - солипсист, творящий бесконечное множество мгновенно откатывающихся от него неценных миров-сфер. Я не меняюсь, потому что во мне актуально присутствуют прошлое, настоящее и будущее (как в любом сознающем себя существе): все образы живут во мне, не исчезая, и они даже вытесняют меня из меня, реальнее и сильнее дома своего и остатка в нем. Я - хозяйка дома, привидение в нем.

Это - нежеланное актуальное сегодняшнее бессмертие, тождественное по сути смерти.
И это сочетается с осознанием своего бессмертия желанного, тоже нынешнего, но это бессмертие в христианском контексте: как бытие синхронное с ИХ, постоянное, повседневное современование Его и меня, ощущение Его человеческого немого присутствия на тех же улицах и в тех же домах. То есть, видимо, образ, слайд евангельской Палестины - один из самых сильных образов, ходящих вместе со мной, на периферии бокового зрения перед домами другой стороны улицы - я вижу это просвечивающее синее небо. Оно встает, как занавес, как экран в ковбойских фильмах. Странно и смешно.
Я жалею, что в детстве не получила религиозного (еврейского или христианского - не очень даже важно сейчас) воспитания. Тогда я могла быть воспринать Синайское откровение или Евангелие не интеллектуально и не "сказочно". Будучи ребенком, я могла бы представить ИХ ребенком. Теперь же для меня это немыслимо. Еще мать только может увидеть Его таким. Я - нет.

Я уничтожаю хаос, грозящий моему существу, символическим и абсолютно реальным повторением своей теогонии (я живу, как сам себе бог), актом осознания, отражения и перевода в некую альтернативную реальность (странно замещающих друг друга смыслов и слов, полменяющихся, множащихся и изменяющихся в оттенках по мере разного рода отдалений). А не - символическим повторением деяний богов и героев (это же должно сопровождаться абсолютной верой, игрой в смерть всерьез, страхом, трепетом, ужасом - и любовью). Да, у меня есть образец - именно дела рук Б-га и людей. Во всех делах жизни - с кантовским приписанием классам действий качеств, делающих их морально правильными и неправильными: лжесвидетельству, поношению родных, любому обману, нет-нет и да-да.
Но повторяя дела Георгия - я не могу уничтожать хаос, я сделаю что-то другое, совсем другое: помогающее эту секунду хаоса пережить тем, кто его претерпевает вместе со мной. Это совсем другая сфера, дело бодхтсаттвы, а не... архата, мистика, суфия, поэта, сумасшедшего, аннигилирующегося вместе со своией квантованной сансарой и своим безумием в нирвану.

И вот бегу быстро по подземелью, прижав рукава к бокам по-птичьи, грохоча ботинками больше на 2 размера, крутится пальто вокруг меня, клетчато-зеленое. И красная шапочка. "Тебе очень идет", ага, спасибо, Моро.

"... И плачет Мирча Элиаде как ни в одной из Илиад".

***
Реальность мне (с моими страхами от ускользания смысла из слова, даже из единочного, не говоря об их искажающем скоплении) явилась такова, что для ее улавливания годится уже брать что угодно, любые средства, не заботясь об их разумном сочленении. Я не говорю: "описания", - хотя бы мгновенной ее остановки. Чтобы что-то уметь делать с собой в ней. Перед ней я в большом изумлении и растерянности. Похоже, я влипла - вместе со всеми моими греками и индусами.

***

Дождь при сильном ветре в свете фонаря - это действительно стайки рыб, сбивающихся, пугающихся, меняющих набравление, устремляющихся прямо в глаза и отскакивающих от самих себя, от воздуха, возвращаясь вверх. Я стояла бы и смотрела. Редко и звонко ударяют по жестяной баночке. Голая рука как плавник - облепленная водой, ледяно сверкающая и плоская. Я уже не вижу ничего, кроме шестигранников и серо-прозрачных кругов капель, разной силы свечения.

***
Оскальзываюсь на серой дорожке вдоль линии, бегу плохо, попадая ботинками мимо. Снег после дождя выглядит так, как будто его ласкали и гладили тонны воды на морском дне - или он был жилищем миллиона змей. Странно, как он мягок и нежен, не превратился в ледяную корку. Но я и так проваливаюсь мимо, оступившись мимо моего серого дна, моей ленты, бугристой змеиной кожи. Я плохо бегу, я ничего не вижу, я устала, я так хочу спать. Стоит черной махиной спящий паровоз, закопченным картонным профилем. Блещут рельсы, раскатанные жгуты, я проваливаюсь мимо, иду по нежданному холму насыпи ("...и с платформы смотрелся почти что..." - ? (НП)), снег и тьма и фонари не чередуются, а смешиваются в безумную карусель. Голова кружится, кружится, ломит плечо, горит и шелушится кожа плеч и щек.

Ветер доносит запах моего спиленного ясеня, я слышу. И слышу, как потрескивают и шуршат неопавшими семенами другие ясени - как под дождем. Это пугающий звук - особенно когда кожа не ощущает ветра.

Руки теплы сухим теплом, шелушащим кожу, хотя кожа и холодна. Мной овладела такая усталость, такой сон, что я села бы и на лестницу и опустила голову на руки. Он обертывает плечи, пеленает, потом выпрямляет локти и обессиливает колени. Так хочется спать. Надо встать и уйти отсюда.

Снилось смутное, не помню.

***
Небытие - это действительно профанное.

***

***

Oct. 23rd, 2011 05:26 pm
shlomith_mirka: (Default)
Мой дом построен рядом с железнодорожными путями, "линией". Разделяют их только высаженные тополя и низенькие постройки гаражей. Иногда кажется, что ничего нет, с этого момента мир пуст ("как веревка от змеи" и "как птица" на двух разных языках), от стены с дивана видно только белое-белое небо и одна-единственная голая ветка, которая мотается там, кончиком задевая и мою перспективу в окне. Весной перед тем, как явиться, мир действительно опустевает.

Летом "за линией" белые высотки по вечерам красятся оранжевым, становятся похожими на теплый кирпич их ледяные головы.
Из-за этой железной дороги я знаю, что если сидеть и ждать на подоконнике, взгляд немного ускоряет и перемещает тебя. Потом: "взгляд смотрящего соразмеряет его с летящею птицей", на время уничтожает любое различие.
Когда проезжает электричка, как ознобом охваченный, колотится на четырех ногах сервант, звенит стекло.
Еще я с детства знаю, что существует город Рига. Желтые нарядные поезда тянутся туда по нескольку каждый день.

Поэтому я с детства знаю, как пахнут (чем? дымом? мазутом? варом?) поезда дальнего следования, а еще разъезды, где разгружаются товарняки: щебень, шпалы, плиты, мрамор. Почему-то одно время здесь разгружали именно товарняки с мрамором, я поднимала с земли отшлифованные брусочки с серыми, как будто выдутыми из трубки, дымными линиями и розоватыми изогнуто-круглыми разводами. Так дети акварелью учатся рисовать зиму и весну, розовые нежные рассветы. А бумага упрямится, притворяется наждаком, горбится и собирается черствыми катышками. Мрамор же был идеально гладок, а в руке - еще и тепл.

Сколько ни пытайся, по твоему произволу нельзя никуда вернуться: не только туда, "где был унижен", как сообщал И. Б. в "К Ликомеду, на Скирос", но и где был беспечен, где был прост. Ни в одну книгу (поэтому нельзя перечитывать). Ни в одно место, где был, потому что это ты инфицирован временем, и, придя в него, заразишь и исказишь пространство, лишишь себя даже памяти о том, каким оно было.
Ну, мне-то "хорошо" - для меня вспоминание, как и любой вид формулирования, - это механизм забывания. Тем прочнее...гхм...я не помню - то, о чем со страстью и воодушевлением рассказывала, с желанием вернуться.

Трансцендирование - главная характеристика и определяющая черта религиозного акта (интенциональность, обращенность к sacrum). Мы - слишком греки. И из-за платоновской двухуровневости (из-за самой предпосылки, точки произвольного выбора) мы рассекли себя надвое, узнали о пропасти между временем и вечностью, узнали парадоксальность Инкарнации.

От концепции времени в культуре зависит форма трансцендирования. И сама обращенность, форма молитвы, и лики божеств.
Шива-Рудра мог ворваться на пир богов, сбить с ног Индру и отрубить руки Агни, убить еще кого-то, потому что сменятся кальпы - и боги родятся заново. Хотя это страшная участь - быть смертным богом: родиться снова Индрой, победившим Вритру, помня и понимая это, чтобы сделать то же самое снова. Это - невозможность завершения дел, невозможность - окончания, освобождения себя. "Мы не видим всходов на наших пашнях" - вот что сансара. Святого Георгия призывают в каждой сказке (английской ли, русской), чтобы - сделал тоже самое, Что уже сделал. И не важно, насколько ему это тяжело, не важно, сколько ни плачется и ни отпирается. Отпусков нет.
(Да, я понимаю: это надо как-то изощренно мыслить, чтобы прочувствовать эту вещь через, во-первых, Бродского, а, во-вторых, через полувымышленную агиографию одного любимого персонажа. И личный опыт, конечно.)

А вот древнеегипетское благочестию (работа Ассмана): Сущее не как вневременное, а само время - как Сущее. И я оказалась недостаточно греком. Для меня вещь вызревает во времени и, обретая какую-то иную сущность, самосущность, не стареет во времени, а выпадает из него в вечность. Да, отсекая часть моего существования.

То есть из этого становится понятно, как обращатся с вещами (мыслью, словами, образами, вещами зрения) этого мира. Как их терять и не терять себя с этой потерей.
Но непонятно именно что с Сущим. Потому что дальше логический ход - из тождества Сущего и Времени - это эманации и уплотнение.

Как выразилась Наталья Михайловна Киреева об авторе книги Экклезиаста, "в Средние века скорее бы всего сожгли, в библейские времена побили бы камнями."

***

Oct. 23rd, 2011 05:26 pm
shlomith_mirka: (Default)
Мой дом построен рядом с железнодорожными путями, "линией". Разделяют их только высаженные тополя и низенькие постройки гаражей. Иногда кажется, что ничего нет, с этого момента мир пуст ("как веревка от змеи" и "как птица" на двух разных языках), от стены с дивана видно только белое-белое небо и одна-единственная голая ветка, которая мотается там, кончиком задевая и мою перспективу в окне. Весной перед тем, как явиться, мир действительно опустевает.

Летом "за линией" белые высотки по вечерам красятся оранжевым, становятся похожими на теплый кирпич их ледяные головы.
Из-за этой железной дороги я знаю, что если сидеть и ждать на подоконнике, взгляд немного ускоряет и перемещает тебя. Потом: "взгляд смотрящего соразмеряет его с летящею птицей", на время уничтожает любое различие.
Когда проезжает электричка, как ознобом охваченный, колотится на четырех ногах сервант, звенит стекло.
Еще я с детства знаю, что существует город Рига. Желтые нарядные поезда тянутся туда по нескольку каждый день.

Поэтому я с детства знаю, как пахнут (чем? дымом? мазутом? варом?) поезда дальнего следования, а еще разъезды, где разгружаются товарняки: щебень, шпалы, плиты, мрамор. Почему-то одно время здесь разгружали именно товарняки с мрамором, я поднимала с земли отшлифованные брусочки с серыми, как будто выдутыми из трубки, дымными линиями и розоватыми изогнуто-круглыми разводами. Так дети акварелью учатся рисовать зиму и весну, розовые нежные рассветы. А бумага упрямится, притворяется наждаком, горбится и собирается черствыми катышками. Мрамор же был идеально гладок, а в руке - еще и тепл.

Сколько ни пытайся, по твоему произволу нельзя никуда вернуться: не только туда, "где был унижен", как сообщал И. Б. в "К Ликомеду, на Скирос", но и где был беспечен, где был прост. Ни в одну книгу (поэтому нельзя перечитывать). Ни в одно место, где был, потому что это ты инфицирован временем, и, придя в него, заразишь и исказишь пространство, лишишь себя даже памяти о том, каким оно было.
Ну, мне-то "хорошо" - для меня вспоминание, как и любой вид формулирования, - это механизм забывания. Тем прочнее...гхм...я не помню - то, о чем со страстью и воодушевлением рассказывала, с желанием вернуться.

Трансцендирование - главная характеристика и определяющая черта религиозного акта (интенциональность, обращенность к sacrum). Мы - слишком греки. И из-за платоновской двухуровневости (из-за самой предпосылки, точки произвольного выбора) мы рассекли себя надвое, узнали о пропасти между временем и вечностью, узнали парадоксальность Инкарнации.

От концепции времени в культуре зависит форма трансцендирования. И сама обращенность, форма молитвы, и лики божеств.
Шива-Рудра мог ворваться на пир богов, сбить с ног Индру и отрубить руки Агни, убить еще кого-то, потому что сменятся кальпы - и боги родятся заново. Хотя это страшная участь - быть смертным богом: родиться снова Индрой, победившим Вритру, помня и понимая это, чтобы сделать то же самое снова. Это - невозможность завершения дел, невозможность - окончания, освобождения себя. "Мы не видим всходов на наших пашнях" - вот что сансара. Святого Георгия призывают в каждой сказке (английской ли, русской), чтобы - сделал тоже самое, Что уже сделал. И не важно, насколько ему это тяжело, не важно, сколько ни плачется и ни отпирается. Отпусков нет.
(Да, я понимаю: это надо как-то изощренно мыслить, чтобы прочувствовать эту вещь через, во-первых, Бродского, а, во-вторых, через полувымышленную агиографию одного любимого персонажа. И личный опыт, конечно.)

А вот древнеегипетское благочестию (работа Ассмана): Сущее не как вневременное, а само время - как Сущее. И я оказалась недостаточно греком. Для меня вещь вызревает во времени и, обретая какую-то иную сущность, самосущность, не стареет во времени, а выпадает из него в вечность. Да, отсекая часть моего существования.

То есть из этого становится понятно, как обращатся с вещами (мыслью, словами, образами, вещами зрения) этого мира. Как их терять и не терять себя с этой потерей.
Но непонятно именно что с Сущим. Потому что дальше логический ход - из тождества Сущего и Времени - это эманации и уплотнение.

Как выразилась Наталья Михайловна Киреева об авторе книги Экклезиаста, "в Средние века скорее бы всего сожгли, в библейские времена побили бы камнями."

***

Oct. 23rd, 2011 05:26 pm
shlomith_mirka: (Default)
Мой дом построен рядом с железнодорожными путями, "линией". Разделяют их только высаженные тополя и низенькие постройки гаражей. Иногда кажется, что ничего нет, с этого момента мир пуст ("как веревка от змеи" и "как птица" на двух разных языках), от стены с дивана видно только белое-белое небо и одна-единственная голая ветка, которая мотается там, кончиком задевая и мою перспективу в окне. Весной перед тем, как явиться, мир действительно опустевает.

Летом "за линией" белые высотки по вечерам красятся оранжевым, становятся похожими на теплый кирпич их ледяные головы.
Из-за этой железной дороги я знаю, что если сидеть и ждать на подоконнике, взгляд немного ускоряет и перемещает тебя. Потом: "взгляд смотрящего соразмеряет его с летящею птицей", на время уничтожает любое различие.
Когда проезжает электричка, как ознобом охваченный, колотится на четырех ногах сервант, звенит стекло.
Еще я с детства знаю, что существует город Рига. Желтые нарядные поезда тянутся туда по нескольку каждый день.

Поэтому я с детства знаю, как пахнут (чем? дымом? мазутом? варом?) поезда дальнего следования, а еще разъезды, где разгружаются товарняки: щебень, шпалы, плиты, мрамор. Почему-то одно время здесь разгружали именно товарняки с мрамором, я поднимала с земли отшлифованные брусочки с серыми, как будто выдутыми из трубки, дымными линиями и розоватыми изогнуто-круглыми разводами. Так дети акварелью учатся рисовать зиму и весну, розовые нежные рассветы. А бумага упрямится, притворяется наждаком, горбится и собирается черствыми катышками. Мрамор же был идеально гладок, а в руке - еще и тепл.

Сколько ни пытайся, по твоему произволу нельзя никуда вернуться: не только туда, "где был унижен", как сообщал И. Б. в "К Ликомеду, на Скирос", но и где был беспечен, где был прост. Ни в одну книгу (поэтому нельзя перечитывать). Ни в одно место, где был, потому что это ты инфицирован временем, и, придя в него, заразишь и исказишь пространство, лишишь себя даже памяти о том, каким оно было.
Ну, мне-то "хорошо" - для меня вспоминание, как и любой вид формулирования, - это механизм забывания. Тем прочнее...гхм...я не помню - то, о чем со страстью и воодушевлением рассказывала, с желанием вернуться.

Трансцендирование - главная характеристика и определяющая черта религиозного акта (интенциональность, обращенность к sacrum). Мы - слишком греки. И из-за платоновской двухуровневости (из-за самой предпосылки, точки произвольного выбора) мы рассекли себя надвое, узнали о пропасти между временем и вечностью, узнали парадоксальность Инкарнации.

От концепции времени в культуре зависит форма трансцендирования. И сама обращенность, форма молитвы, и лики божеств.
Шива-Рудра мог ворваться на пир богов, сбить с ног Индру и отрубить руки Агни, убить еще кого-то, потому что сменятся кальпы - и боги родятся заново. Хотя это страшная участь - быть смертным богом: родиться снова Индрой, победившим Вритру, помня и понимая это, чтобы сделать то же самое снова. Это - невозможность завершения дел, невозможность - окончания, освобождения себя. "Мы не видим всходов на наших пашнях" - вот что сансара. Святого Георгия призывают в каждой сказке (английской ли, русской), чтобы - сделал тоже самое, Что уже сделал. И не важно, насколько ему это тяжело, не важно, сколько ни плачется и ни отпирается. Отпусков нет.
(Да, я понимаю: это надо как-то изощренно мыслить, чтобы прочувствовать эту вещь через, во-первых, Бродского, а, во-вторых, через полувымышленную агиографию одного любимого персонажа. И личный опыт, конечно.)

А вот древнеегипетское благочестию (работа Ассмана): Сущее не как вневременное, а само время - как Сущее. И я оказалась недостаточно греком. Для меня вещь вызревает во времени и, обретая какую-то иную сущность, самосущность, не стареет во времени, а выпадает из него в вечность. Да, отсекая часть моего существования.

То есть из этого становится понятно, как обращатся с вещами (мыслью, словами, образами, вещами зрения) этого мира. Как их терять и не терять себя с этой потерей.
Но непонятно именно что с Сущим. Потому что дальше логический ход - из тождества Сущего и Времени - это эманации и уплотнение.

Как выразилась Наталья Михайловна Киреева об авторе книги Экклезиаста, "в Средние века скорее бы всего сожгли, в библейские времена побили бы камнями."

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 08:01 pm
Powered by Dreamwidth Studios