shlomith_mirka: (Default)
Вот застряло у меня в голове....
Вариация на тему книги Иова, моя Одесса, которую я помню тем лучше, чем больше времени проходит, чем сильнее отделяются и дворы эти с изломанным корнями асфальтом, балкончики, крашенные голубой небесной истрескавшейся краской, мотки бельевых веревок, вечные кошки, кормящие котят, и пушки с фрегата "Тигр", черный курчавый Пушкин, который в детской памяти остался так и несовместим с фонтаном. Занесенный бело-желтой тлеющей акацией парк Шевченко. Лаокоон с сыновьями среди кустов роз, мирных ваз и клумб. Вообще все адреса разрозненные: вот край какой-то площади, вот помню просторный бульвар, на котором в два ряда росли высокие каштаны, совершенное видение из книги путешествий другой девочки, какой-нибудь Мэри или тем более Алисы… А кошки - они правда вечные. Кошка - волынка, кошка - лютня, улитка, валторна, кошка - кипящий чайник, музыкальный булькающий котел. Вот хотите образ ангела, играющего на кифаре пред престолом? Это ангел с кошкой.
Много-много чего...Выступивший из киммерийских теней Публий Овидий Назон, за которым я отказывалась признавать Дюка де Ришелье. Не мог быть никем иным этот маленький человек в тоге и со свитком в отведенной в сторону руке, с тонкими запястьями и лодыжками... "Назо к смерти не готов,/ Оттого угрюм." Каких послов он теперь встречает, выходя на фон сине-зеленого, изъеденного купоросом облупленного неба… Впрочем, это все потом, я тогда не знала. В городе много теней, они синие и бесконечно двигающиеся, уходящие из-под ног по асфальту. Это действительно платаны, рябь их веток и шевелящихся листьев высоко. У них корявые теплые стволы, даже если ночью приложишь ладонь. У них, наверное, были еще такие стручки огромные коричневые с плоскими, как таблетки, зернами… Днем город шумный, рыба, запах ее, блеск погасший, помутневшая чешуя, пар варки из окна, семечки, корешки лука из продуктовой сумки торчат, как курьи ножки... Ввечеру оживают трамваи (теперь таких нет), звенящие и гремящие на поворотах всем своим железным нутром, а внутрь них затекают тени и синий свет, обнимает лица последних добирающихся домой, течет по полу и сбегает с задней площадки. Синий свет горящих витрин, просторных первых этажей больших домов (теперь нет и одинокого синего света).

И мы шли домой по этим улицам, мне мало лет, я висела на руках родителей и прыгала, как коза, запрокидывая голову, заглядываясь в темно-синее небо с огромными звездами (надо ли говорить, что и этого нет, если и так, безусловно, заведомо, не принимая на жалобы, ни алкания, ни ярости – это невозвратимо?). Возле арок во дворы стояли врытые в землю покосившиеся короткие столбы (к ним привязывали лошадей, хотя кто же знает; лошадей нет, столбы остались).

“О чем ты плачешь, бедный гой…” О том, что д’Артаньян покинул свой Тарб, и он разрушился без него.

Конечно, независимо от своего каменного приморского двойника. Так же, как разрушается каждый день за спиной, осыпается, как пыль бабочек, день.
Впрочем, так же легко разрушаются место и время, в которых я нахожусь.


А теперь обещанные стихи Марии Галиной.

/////////////////////////////////////////////////////////////////////

МАРИЯ ГАЛИНА.

***
О чем ты плачешь, бедный гой, — июльский зной что мед,
А ты, небритый и нагой, каких бежишь тенет?
Уходит вдаль бульвар, пропах густым сияньем лип,
И облака горячий пах к акации прилип.
Мерцает водяная пыль на городских часах,
И горлиц любострастный пыл вскипает в небесах...
Ужель в дегтярную жару тебе не по нутру,
Что город синий поутру и алый ввечеру,
Что парус роется, кренясь, в соленом неглиже,
И ты сидишь, как некий князь, весь в золотой парше?
О чем я плачу, не пойму, но ведаю кому —
Я плачу Господу в суму и городу всему,
Кому я плачу, бедный гой, мишигинер аскет,
О том, что жизни нет другой, и этой — тоже нет.
С небес течет густая мгла, стекает, как смола,
И молодость моя прошла, и жизнь моя прошла,
И ветр пылающий бежит из черноты степной —
О сжалься, Господи, скажи — что делаешь со мной!
Свалялся тополиный пух, вечерний свет потух,
И к ночи повелитель мух выводит трех старух.
Идут, бредут мешки костей, корявые тела,
А та, что тащится в хвосте, любовь моя была.

***
САУЛ И ДАВИД

Он стащил шелом, он сказал — шалом! — говорит, я, мол, бью челом!
На долины смертная пала тень,
Я сейчас пропою псалом!
Говорит Саул — типа я уснул — ты чего орешь, точно есаул,
Слушай-ка пацан, как тебя, Давид? Знал бы ты, Давид, как нутро болит,
Все долины в смертной лежат тени,
Ты не пой мне, повремени!
Все холмы в огне, города в огне, а долины лежат во тьме.
Там грядет Господь меж сухих камней — оттого и не спится мне!
Страшен лик его, и убоен взор, и зеницы его черны,
И когда не пришьет он меня в упор, то сожжет меня со спины...
Отвечал Давид, — мол, прости, слихa*! — я тебе еще не допел стиха,
Эти струны целительный льют бальзам — вот пожди, и услышишь сам,
Ну, а чтобы ты внял моим словам,
Я спою псалом nomber one...

Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не сидит
в собрании развратителей. В законе Господа воля его.
И будет он как дерево, посаженное при потоках вод,
которое приносит плод
во время свое,
и лист которого не вянет,
и во всем, что он ни делает, — успеет.
Не так нечестивые; но они — как прах, возметаемый ветром...

Кто ничего не сеет,
Тот, следовательно, не жнет —
Ветер его рассеет,
Пламя его сожжет...

Говорит Саул — голова в огне, отвали, пацан, и не пой при мне,
Ты по жизни кто? Говоришь, пастух? Для меня, пастух, горний свет потух,
На долины смертная пала тень,
Говоришь, я кричал во сне?
Знал я пастухов, я и сам таков, так что я ложил на твоих стихов!
Я и сам с верблюжьего слез горба, так что, типа, тодарабa**...
Я, блин, пастырь страны, я убийца войны —

Заслужил я момент тишины.
Говорит Давид — нечестивый прах ангелы взовьют на семи ветрах,
К пастырям овец Бог склоняет слух,
Говорят, он и сам — пастух.
Ну, а чтобы ты встретил лик зари,
Я спою псалом номер три!

Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня.
Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня.
Восстань, Господи! Спаси меня, Боже мой!
Ибо ты поражаешь в ланиту врагов моих, сокрушаешь зубы нечестивых.

Полчища врагов
Прут со всех сторон.
Вижу блеск щитов,
Слышу копий звон...

Говорит Саул — слушай, ё-мое, затупил я меч, поломал копье,
Я, как тот Иов, изнемог от бед. Дай хотя б поспать, раз спасенья нет,
На долины смертная пала тень —
Вот я и гляжу на нее.
По долинам, по взгорьям текут ручьи, а над ними поет лоза,
А в земле застыли ворожеи, и открыты у них глаза.
Города в огне, небеса в огне, вертухай на каждом холме,
И бредет мой первенец по стерне, и дыра у него в спине.

Говорит Давид — видно, все цари как спасенья ждут утренней зари,
В предрассветной тьме пробудилась лань, великан в шатре простирает длань,
На семи холмах строятся войска —
Вот и гложет тебя тоска.
Чтобы ты стерпел гибельную весть,
Я спою псалом номер шесть!

Помилуй меня, Господи, ибо я немощен: исцели меня, Господи,
ибо кости мои потрясены.
И душа моя сильно потрясена, Ты же, Господи, доколе?
Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради жалости
твоей!
Ибо в смерти нет памятования о Тебе — во гробе кто будет
славить Тебя?

Строятся войска,
Гложет тебя тоска,
Близится рассвет,
И спасенья нет.
Поступь твоя тяжка,
Дрогнет твоя рука...

Говорит Саул — так подай мне плащ, ибо в сей земле
всякий куст горящ,
Всякий, в сущности, говорящ...
Я иду, чтобы сгинуть в Его огне, ибо Он не откажет мне.
Я помечен, типа, его перстом,
Перехерен Его крестом!
Опален войной, я пройду страной — до упора, как заводной.
На долины смертная пала тень,
Ты стоишь за моей спиной...
Так не бей челом, и не пой псалом, мне давно кранты,
я пошел на слом,
Да и ты еще и не то споешь —

Вот он, сын твой Авессалом...

***
(из книги "Неземля")
shlomith_mirka: (Default)
Вот застряло у меня в голове....
Вариация на тему книги Иова, моя Одесса, которую я помню тем лучше, чем больше времени проходит, чем сильнее отделяются и дворы эти с изломанным корнями асфальтом, балкончики, крашенные голубой небесной истрескавшейся краской, мотки бельевых веревок, вечные кошки, кормящие котят, и пушки с фрегата "Тигр", черный курчавый Пушкин, который в детской памяти остался так и несовместим с фонтаном. Занесенный бело-желтой тлеющей акацией парк Шевченко. Лаокоон с сыновьями среди кустов роз, мирных ваз и клумб. Вообще все адреса разрозненные: вот край какой-то площади, вот помню просторный бульвар, на котором в два ряда росли высокие каштаны, совершенное видение из книги путешествий другой девочки, какой-нибудь Мэри или тем более Алисы… А кошки - они правда вечные. Кошка - волынка, кошка - лютня, улитка, валторна, кошка - кипящий чайник, музыкальный булькающий котел. Вот хотите образ ангела, играющего на кифаре пред престолом? Это ангел с кошкой.
Много-много чего...Выступивший из киммерийских теней Публий Овидий Назон, за которым я отказывалась признавать Дюка де Ришелье. Не мог быть никем иным этот маленький человек в тоге и со свитком в отведенной в сторону руке, с тонкими запястьями и лодыжками... "Назо к смерти не готов,/ Оттого угрюм." Каких послов он теперь встречает, выходя на фон сине-зеленого, изъеденного купоросом облупленного неба… Впрочем, это все потом, я тогда не знала. В городе много теней, они синие и бесконечно двигающиеся, уходящие из-под ног по асфальту. Это действительно платаны, рябь их веток и шевелящихся листьев высоко. У них корявые теплые стволы, даже если ночью приложишь ладонь. У них, наверное, были еще такие стручки огромные коричневые с плоскими, как таблетки, зернами… Днем город шумный, рыба, запах ее, блеск погасший, помутневшая чешуя, пар варки из окна, семечки, корешки лука из продуктовой сумки торчат, как курьи ножки... Ввечеру оживают трамваи (теперь таких нет), звенящие и гремящие на поворотах всем своим железным нутром, а внутрь них затекают тени и синий свет, обнимает лица последних добирающихся домой, течет по полу и сбегает с задней площадки. Синий свет горящих витрин, просторных первых этажей больших домов (теперь нет и одинокого синего света).

И мы шли домой по этим улицам, мне мало лет, я висела на руках родителей и прыгала, как коза, запрокидывая голову, заглядываясь в темно-синее небо с огромными звездами (надо ли говорить, что и этого нет, если и так, безусловно, заведомо, не принимая на жалобы, ни алкания, ни ярости – это невозвратимо?). Возле арок во дворы стояли врытые в землю покосившиеся короткие столбы (к ним привязывали лошадей, хотя кто же знает; лошадей нет, столбы остались).

“О чем ты плачешь, бедный гой…” О том, что д’Артаньян покинул свой Тарб, и он разрушился без него.

Конечно, независимо от своего каменного приморского двойника. Так же, как разрушается каждый день за спиной, осыпается, как пыль бабочек, день.
Впрочем, так же легко разрушаются место и время, в которых я нахожусь.


А теперь обещанные стихи Марии Галиной.

/////////////////////////////////////////////////////////////////////

МАРИЯ ГАЛИНА.

***
О чем ты плачешь, бедный гой, — июльский зной что мед,
А ты, небритый и нагой, каких бежишь тенет?
Уходит вдаль бульвар, пропах густым сияньем лип,
И облака горячий пах к акации прилип.
Мерцает водяная пыль на городских часах,
И горлиц любострастный пыл вскипает в небесах...
Ужель в дегтярную жару тебе не по нутру,
Что город синий поутру и алый ввечеру,
Что парус роется, кренясь, в соленом неглиже,
И ты сидишь, как некий князь, весь в золотой парше?
О чем я плачу, не пойму, но ведаю кому —
Я плачу Господу в суму и городу всему,
Кому я плачу, бедный гой, мишигинер аскет,
О том, что жизни нет другой, и этой — тоже нет.
С небес течет густая мгла, стекает, как смола,
И молодость моя прошла, и жизнь моя прошла,
И ветр пылающий бежит из черноты степной —
О сжалься, Господи, скажи — что делаешь со мной!
Свалялся тополиный пух, вечерний свет потух,
И к ночи повелитель мух выводит трех старух.
Идут, бредут мешки костей, корявые тела,
А та, что тащится в хвосте, любовь моя была.

***
САУЛ И ДАВИД

Он стащил шелом, он сказал — шалом! — говорит, я, мол, бью челом!
На долины смертная пала тень,
Я сейчас пропою псалом!
Говорит Саул — типа я уснул — ты чего орешь, точно есаул,
Слушай-ка пацан, как тебя, Давид? Знал бы ты, Давид, как нутро болит,
Все долины в смертной лежат тени,
Ты не пой мне, повремени!
Все холмы в огне, города в огне, а долины лежат во тьме.
Там грядет Господь меж сухих камней — оттого и не спится мне!
Страшен лик его, и убоен взор, и зеницы его черны,
И когда не пришьет он меня в упор, то сожжет меня со спины...
Отвечал Давид, — мол, прости, слихa*! — я тебе еще не допел стиха,
Эти струны целительный льют бальзам — вот пожди, и услышишь сам,
Ну, а чтобы ты внял моим словам,
Я спою псалом nomber one...

Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не сидит
в собрании развратителей. В законе Господа воля его.
И будет он как дерево, посаженное при потоках вод,
которое приносит плод
во время свое,
и лист которого не вянет,
и во всем, что он ни делает, — успеет.
Не так нечестивые; но они — как прах, возметаемый ветром...

Кто ничего не сеет,
Тот, следовательно, не жнет —
Ветер его рассеет,
Пламя его сожжет...

Говорит Саул — голова в огне, отвали, пацан, и не пой при мне,
Ты по жизни кто? Говоришь, пастух? Для меня, пастух, горний свет потух,
На долины смертная пала тень,
Говоришь, я кричал во сне?
Знал я пастухов, я и сам таков, так что я ложил на твоих стихов!
Я и сам с верблюжьего слез горба, так что, типа, тодарабa**...
Я, блин, пастырь страны, я убийца войны —

Заслужил я момент тишины.
Говорит Давид — нечестивый прах ангелы взовьют на семи ветрах,
К пастырям овец Бог склоняет слух,
Говорят, он и сам — пастух.
Ну, а чтобы ты встретил лик зари,
Я спою псалом номер три!

Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня.
Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня.
Восстань, Господи! Спаси меня, Боже мой!
Ибо ты поражаешь в ланиту врагов моих, сокрушаешь зубы нечестивых.

Полчища врагов
Прут со всех сторон.
Вижу блеск щитов,
Слышу копий звон...

Говорит Саул — слушай, ё-мое, затупил я меч, поломал копье,
Я, как тот Иов, изнемог от бед. Дай хотя б поспать, раз спасенья нет,
На долины смертная пала тень —
Вот я и гляжу на нее.
По долинам, по взгорьям текут ручьи, а над ними поет лоза,
А в земле застыли ворожеи, и открыты у них глаза.
Города в огне, небеса в огне, вертухай на каждом холме,
И бредет мой первенец по стерне, и дыра у него в спине.

Говорит Давид — видно, все цари как спасенья ждут утренней зари,
В предрассветной тьме пробудилась лань, великан в шатре простирает длань,
На семи холмах строятся войска —
Вот и гложет тебя тоска.
Чтобы ты стерпел гибельную весть,
Я спою псалом номер шесть!

Помилуй меня, Господи, ибо я немощен: исцели меня, Господи,
ибо кости мои потрясены.
И душа моя сильно потрясена, Ты же, Господи, доколе?
Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради жалости
твоей!
Ибо в смерти нет памятования о Тебе — во гробе кто будет
славить Тебя?

Строятся войска,
Гложет тебя тоска,
Близится рассвет,
И спасенья нет.
Поступь твоя тяжка,
Дрогнет твоя рука...

Говорит Саул — так подай мне плащ, ибо в сей земле
всякий куст горящ,
Всякий, в сущности, говорящ...
Я иду, чтобы сгинуть в Его огне, ибо Он не откажет мне.
Я помечен, типа, его перстом,
Перехерен Его крестом!
Опален войной, я пройду страной — до упора, как заводной.
На долины смертная пала тень,
Ты стоишь за моей спиной...
Так не бей челом, и не пой псалом, мне давно кранты,
я пошел на слом,
Да и ты еще и не то споешь —

Вот он, сын твой Авессалом...

***
(из книги "Неземля")
shlomith_mirka: (Default)
Вот застряло у меня в голове....
Вариация на тему книги Иова, моя Одесса, которую я помню тем лучше, чем больше времени проходит, чем сильнее отделяются и дворы эти с изломанным корнями асфальтом, балкончики, крашенные голубой небесной истрескавшейся краской, мотки бельевых веревок, вечные кошки, кормящие котят, и пушки с фрегата "Тигр", черный курчавый Пушкин, который в детской памяти остался так и несовместим с фонтаном. Занесенный бело-желтой тлеющей акацией парк Шевченко. Лаокоон с сыновьями среди кустов роз, мирных ваз и клумб. Вообще все адреса разрозненные: вот край какой-то площади, вот помню просторный бульвар, на котором в два ряда росли высокие каштаны, совершенное видение из книги путешествий другой девочки, какой-нибудь Мэри или тем более Алисы… А кошки - они правда вечные. Кошка - волынка, кошка - лютня, улитка, валторна, кошка - кипящий чайник, музыкальный булькающий котел. Вот хотите образ ангела, играющего на кифаре пред престолом? Это ангел с кошкой.
Много-много чего...Выступивший из киммерийских теней Публий Овидий Назон, за которым я отказывалась признавать Дюка де Ришелье. Не мог быть никем иным этот маленький человек в тоге и со свитком в отведенной в сторону руке, с тонкими запястьями и лодыжками... "Назо к смерти не готов,/ Оттого угрюм." Каких послов он теперь встречает, выходя на фон сине-зеленого, изъеденного купоросом облупленного неба… Впрочем, это все потом, я тогда не знала. В городе много теней, они синие и бесконечно двигающиеся, уходящие из-под ног по асфальту. Это действительно платаны, рябь их веток и шевелящихся листьев высоко. У них корявые теплые стволы, даже если ночью приложишь ладонь. У них, наверное, были еще такие стручки огромные коричневые с плоскими, как таблетки, зернами… Днем город шумный, рыба, запах ее, блеск погасший, помутневшая чешуя, пар варки из окна, семечки, корешки лука из продуктовой сумки торчат, как курьи ножки... Ввечеру оживают трамваи (теперь таких нет), звенящие и гремящие на поворотах всем своим железным нутром, а внутрь них затекают тени и синий свет, обнимает лица последних добирающихся домой, течет по полу и сбегает с задней площадки. Синий свет горящих витрин, просторных первых этажей больших домов (теперь нет и одинокого синего света).

И мы шли домой по этим улицам, мне мало лет, я висела на руках родителей и прыгала, как коза, запрокидывая голову, заглядываясь в темно-синее небо с огромными звездами (надо ли говорить, что и этого нет, если и так, безусловно, заведомо, не принимая на жалобы, ни алкания, ни ярости – это невозвратимо?). Возле арок во дворы стояли врытые в землю покосившиеся короткие столбы (к ним привязывали лошадей, хотя кто же знает; лошадей нет, столбы остались).

“О чем ты плачешь, бедный гой…” О том, что д’Артаньян покинул свой Тарб, и он разрушился без него.

Конечно, независимо от своего каменного приморского двойника. Так же, как разрушается каждый день за спиной, осыпается, как пыль бабочек, день.
Впрочем, так же легко разрушаются место и время, в которых я нахожусь.


А теперь обещанные стихи Марии Галиной.

/////////////////////////////////////////////////////////////////////

МАРИЯ ГАЛИНА.

***
О чем ты плачешь, бедный гой, — июльский зной что мед,
А ты, небритый и нагой, каких бежишь тенет?
Уходит вдаль бульвар, пропах густым сияньем лип,
И облака горячий пах к акации прилип.
Мерцает водяная пыль на городских часах,
И горлиц любострастный пыл вскипает в небесах...
Ужель в дегтярную жару тебе не по нутру,
Что город синий поутру и алый ввечеру,
Что парус роется, кренясь, в соленом неглиже,
И ты сидишь, как некий князь, весь в золотой парше?
О чем я плачу, не пойму, но ведаю кому —
Я плачу Господу в суму и городу всему,
Кому я плачу, бедный гой, мишигинер аскет,
О том, что жизни нет другой, и этой — тоже нет.
С небес течет густая мгла, стекает, как смола,
И молодость моя прошла, и жизнь моя прошла,
И ветр пылающий бежит из черноты степной —
О сжалься, Господи, скажи — что делаешь со мной!
Свалялся тополиный пух, вечерний свет потух,
И к ночи повелитель мух выводит трех старух.
Идут, бредут мешки костей, корявые тела,
А та, что тащится в хвосте, любовь моя была.

***
САУЛ И ДАВИД

Он стащил шелом, он сказал — шалом! — говорит, я, мол, бью челом!
На долины смертная пала тень,
Я сейчас пропою псалом!
Говорит Саул — типа я уснул — ты чего орешь, точно есаул,
Слушай-ка пацан, как тебя, Давид? Знал бы ты, Давид, как нутро болит,
Все долины в смертной лежат тени,
Ты не пой мне, повремени!
Все холмы в огне, города в огне, а долины лежат во тьме.
Там грядет Господь меж сухих камней — оттого и не спится мне!
Страшен лик его, и убоен взор, и зеницы его черны,
И когда не пришьет он меня в упор, то сожжет меня со спины...
Отвечал Давид, — мол, прости, слихa*! — я тебе еще не допел стиха,
Эти струны целительный льют бальзам — вот пожди, и услышишь сам,
Ну, а чтобы ты внял моим словам,
Я спою псалом nomber one...

Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не сидит
в собрании развратителей. В законе Господа воля его.
И будет он как дерево, посаженное при потоках вод,
которое приносит плод
во время свое,
и лист которого не вянет,
и во всем, что он ни делает, — успеет.
Не так нечестивые; но они — как прах, возметаемый ветром...

Кто ничего не сеет,
Тот, следовательно, не жнет —
Ветер его рассеет,
Пламя его сожжет...

Говорит Саул — голова в огне, отвали, пацан, и не пой при мне,
Ты по жизни кто? Говоришь, пастух? Для меня, пастух, горний свет потух,
На долины смертная пала тень,
Говоришь, я кричал во сне?
Знал я пастухов, я и сам таков, так что я ложил на твоих стихов!
Я и сам с верблюжьего слез горба, так что, типа, тодарабa**...
Я, блин, пастырь страны, я убийца войны —

Заслужил я момент тишины.
Говорит Давид — нечестивый прах ангелы взовьют на семи ветрах,
К пастырям овец Бог склоняет слух,
Говорят, он и сам — пастух.
Ну, а чтобы ты встретил лик зари,
Я спою псалом номер три!

Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня.
Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня.
Восстань, Господи! Спаси меня, Боже мой!
Ибо ты поражаешь в ланиту врагов моих, сокрушаешь зубы нечестивых.

Полчища врагов
Прут со всех сторон.
Вижу блеск щитов,
Слышу копий звон...

Говорит Саул — слушай, ё-мое, затупил я меч, поломал копье,
Я, как тот Иов, изнемог от бед. Дай хотя б поспать, раз спасенья нет,
На долины смертная пала тень —
Вот я и гляжу на нее.
По долинам, по взгорьям текут ручьи, а над ними поет лоза,
А в земле застыли ворожеи, и открыты у них глаза.
Города в огне, небеса в огне, вертухай на каждом холме,
И бредет мой первенец по стерне, и дыра у него в спине.

Говорит Давид — видно, все цари как спасенья ждут утренней зари,
В предрассветной тьме пробудилась лань, великан в шатре простирает длань,
На семи холмах строятся войска —
Вот и гложет тебя тоска.
Чтобы ты стерпел гибельную весть,
Я спою псалом номер шесть!

Помилуй меня, Господи, ибо я немощен: исцели меня, Господи,
ибо кости мои потрясены.
И душа моя сильно потрясена, Ты же, Господи, доколе?
Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради жалости
твоей!
Ибо в смерти нет памятования о Тебе — во гробе кто будет
славить Тебя?

Строятся войска,
Гложет тебя тоска,
Близится рассвет,
И спасенья нет.
Поступь твоя тяжка,
Дрогнет твоя рука...

Говорит Саул — так подай мне плащ, ибо в сей земле
всякий куст горящ,
Всякий, в сущности, говорящ...
Я иду, чтобы сгинуть в Его огне, ибо Он не откажет мне.
Я помечен, типа, его перстом,
Перехерен Его крестом!
Опален войной, я пройду страной — до упора, как заводной.
На долины смертная пала тень,
Ты стоишь за моей спиной...
Так не бей челом, и не пой псалом, мне давно кранты,
я пошел на слом,
Да и ты еще и не то споешь —

Вот он, сын твой Авессалом...

***
(из книги "Неземля")

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 08:03 pm
Powered by Dreamwidth Studios