Jun. 13th, 2012

shlomith_mirka: (Default)
***
Совсем раннее утро 12 июня 2012.

Я не спала, было тревожно, как-то сумбурно сочетались все времена, думалось сразу о многом. Как-то возвратились те времена, когда мне было страшно, а я не знала, от чего именно из свалившихся на нас вещей мне это было. Не знала и не спала.
И вот сейчас, когда всё это склинилось, в голове почему-то начала выстраиваться некая география. Ко мне почему-то пришли эти места сейчас, в полусне.
Почему-то все места Крыма, Одессы и детства - для меня это разные видения солнца.
Я помню как приехала в Судак рано утром на качающемся автобусе и по мокрой, слёгшей после дождя траве шла вверх в крепости. Поднявшись на самый верх, вскарабкавшись по этой ослепительной скале, я сидела у ее подножия в черной тени и смотрела, как внизу пасся верблюб. Почему-то мне запомнилось это зрелище: абсурдностью. Там за стеной иначе шел свет, там солнце взошло из-за моря и было безумно бело, а я сидела на черной стороне над чертополохами, и на мою сторону ветром заносило чаек. Они лежали на ветре на уровне глаз, руки, поднятой к глазам, кололи глаз, как песчинки, резали слух криками, да и ветром был воздух располосован: протянутые ледяные ленты. Потом настал день и солнце замутилось, стало жарким. Я еще долго оставалась там, спустившись только со скалы, через череду холмов смотрела на полуостров, напоминающий формой кита. Я была и на нем - дошла от Нового Света почти бегом, в цветном подпоясанном хлопчатом халатике поверх бриджей, не останавливаясь, прыгая и скользя на осыпях, обгоняя и пугая туристов на винных хранилищах. И вот из Генуэзской крепости я смотрела на него против ветра, над морем, выдергивая у ветряных потоков свои волосы, облизывая соленые губы.
Вообще с песчаных кос, с гряды холмов - меня надо уводить, стаскивать вниз. Я не знаю, что это за жажда, что за мания непременно идти там и туда, где - я точно знаю - конца нет. Это, может быть, радость обретения решения: нет мест, из которых нельзя выйти, кроме как мест из своих собственных снов. Это безумная радость; хуже того - придающая безумные силы. Я помню, свернув с шоссе Алушта-Судак-Симферополь, налегке и чужие, мы заблудились. И после 30 км хода я еще бежала под дождем. Это мы решили - "через виноградники", такие прохладно-глубокие. Узнали много новых географических названий.

Еще солнце - это единственное, что я помню из Алушты. Курящаяся синеватая дымка над колючими кустами, грубо-зелеными или красноватыми, пыль каменистой дорожки, поднимающаяся от шагов. Видно это всё с холмов, а внизу непонятные, приводящие меня в растерянность неровности, сморщенная ткань некончающихся холмов, крыш, холмов. И это солнце. Это Фума.

Из самой Алушты я помню мало - наползающая из-за краев чаши темень, курящаяся темно-синяя, предбуревая, тихая туча. Под ней - застывшая жара. И - так же густо, буйно - курящиеся - розы в долине.
Еще помню музей Шмелёва: белейший на холме, умывающиеся кошки, отбрасывающее тюлевые занавески и хлопающее дверьми солнце там, внутри. И одна из страрушек-хранительниц, ради меня одной пошедшая в комнаты и говорившая, говорившая, открывавшая двери. А я подходила к стеклу фотографий, к белой вязи салфеток на столах. Там было очень грустно, в этом доме.

А в детстве на Каролине-Бугаз это были огромные пауки с желтыми крестами на спине, они висели на своих паутинах, растянутых между нижней и верхней жердями, а я шли мимо них вдоль виноградника. Останавливалась и смотрела на них, висящих над колкой травой, следующих друг за другом (следящих друг за другом), узнавала наиболее крупных или ярких, уже знакомцев. В детстве вообще хорошо узнаешь каждую острую травинку. Я шла мимо них и не боялась, потому что папа не боялся и тоже останавливался смотреть на них, даже приседал на корточки. Еще там над садами кричали ласточки, на белом подоконнике мазанки жил сверчок, на просмоленном деревянном столбе возле платформы утром кричал баклан, разбитый асфальт пустой платформы белел и крошился от жара, море солило все вокруг: песок, воздух, солнце, пролетающих мимо жуков, собак, кожу губ и плеч.
Сады казались мне очень долгими - то есть я не знала, где они кончаются: с какого-то момента, даже если нужно было закрыть глаза и начать с начала (например, проехать остановку на электричке), сады продождались, не становясь обозначением другого географического места, сады были все теми же. Универсальный топос. Сады всегда вели к лиману - через непроходимые, не поддающиеся картографированию лабиринты заборов и высоких стволов (это были - айвы), через кусты смородины, в которых шуршали и копошились собаки, через молочную густоту сладкого, теплого и дурманящего тумана - лиманного, опасного, тянущегося вверх и снотворного.

А в паутине пауков было солнце. Кололась и цвела трава.

***
shlomith_mirka: (Default)
***
Совсем раннее утро 12 июня 2012.

Я не спала, было тревожно, как-то сумбурно сочетались все времена, думалось сразу о многом. Как-то возвратились те времена, когда мне было страшно, а я не знала, от чего именно из свалившихся на нас вещей мне это было. Не знала и не спала.
И вот сейчас, когда всё это склинилось, в голове почему-то начала выстраиваться некая география. Ко мне почему-то пришли эти места сейчас, в полусне.
Почему-то все места Крыма, Одессы и детства - для меня это разные видения солнца.
Я помню как приехала в Судак рано утром на качающемся автобусе и по мокрой, слёгшей после дождя траве шла вверх в крепости. Поднявшись на самый верх, вскарабкавшись по этой ослепительной скале, я сидела у ее подножия в черной тени и смотрела, как внизу пасся верблюб. Почему-то мне запомнилось это зрелище: абсурдностью. Там за стеной иначе шел свет, там солнце взошло из-за моря и было безумно бело, а я сидела на черной стороне над чертополохами, и на мою сторону ветром заносило чаек. Они лежали на ветре на уровне глаз, руки, поднятой к глазам, кололи глаз, как песчинки, резали слух криками, да и ветром был воздух располосован: протянутые ледяные ленты. Потом настал день и солнце замутилось, стало жарким. Я еще долго оставалась там, спустившись только со скалы, через череду холмов смотрела на полуостров, напоминающий формой кита. Я была и на нем - дошла от Нового Света почти бегом, в цветном подпоясанном хлопчатом халатике поверх бриджей, не останавливаясь, прыгая и скользя на осыпях, обгоняя и пугая туристов на винных хранилищах. И вот из Генуэзской крепости я смотрела на него против ветра, над морем, выдергивая у ветряных потоков свои волосы, облизывая соленые губы.
Вообще с песчаных кос, с гряды холмов - меня надо уводить, стаскивать вниз. Я не знаю, что это за жажда, что за мания непременно идти там и туда, где - я точно знаю - конца нет. Это, может быть, радость обретения решения: нет мест, из которых нельзя выйти, кроме как мест из своих собственных снов. Это безумная радость; хуже того - придающая безумные силы. Я помню, свернув с шоссе Алушта-Судак-Симферополь, налегке и чужие, мы заблудились. И после 30 км хода я еще бежала под дождем. Это мы решили - "через виноградники", такие прохладно-глубокие. Узнали много новых географических названий.

Еще солнце - это единственное, что я помню из Алушты. Курящаяся синеватая дымка над колючими кустами, грубо-зелеными или красноватыми, пыль каменистой дорожки, поднимающаяся от шагов. Видно это всё с холмов, а внизу непонятные, приводящие меня в растерянность неровности, сморщенная ткань некончающихся холмов, крыш, холмов. И это солнце. Это Фума.

Из самой Алушты я помню мало - наползающая из-за краев чаши темень, курящаяся темно-синяя, предбуревая, тихая туча. Под ней - застывшая жара. И - так же густо, буйно - курящиеся - розы в долине.
Еще помню музей Шмелёва: белейший на холме, умывающиеся кошки, отбрасывающее тюлевые занавески и хлопающее дверьми солнце там, внутри. И одна из страрушек-хранительниц, ради меня одной пошедшая в комнаты и говорившая, говорившая, открывавшая двери. А я подходила к стеклу фотографий, к белой вязи салфеток на столах. Там было очень грустно, в этом доме.

А в детстве на Каролине-Бугаз это были огромные пауки с желтыми крестами на спине, они висели на своих паутинах, растянутых между нижней и верхней жердями, а я шли мимо них вдоль виноградника. Останавливалась и смотрела на них, висящих над колкой травой, следующих друг за другом (следящих друг за другом), узнавала наиболее крупных или ярких, уже знакомцев. В детстве вообще хорошо узнаешь каждую острую травинку. Я шла мимо них и не боялась, потому что папа не боялся и тоже останавливался смотреть на них, даже приседал на корточки. Еще там над садами кричали ласточки, на белом подоконнике мазанки жил сверчок, на просмоленном деревянном столбе возле платформы утром кричал баклан, разбитый асфальт пустой платформы белел и крошился от жара, море солило все вокруг: песок, воздух, солнце, пролетающих мимо жуков, собак, кожу губ и плеч.
Сады казались мне очень долгими - то есть я не знала, где они кончаются: с какого-то момента, даже если нужно было закрыть глаза и начать с начала (например, проехать остановку на электричке), сады продождались, не становясь обозначением другого географического места, сады были все теми же. Универсальный топос. Сады всегда вели к лиману - через непроходимые, не поддающиеся картографированию лабиринты заборов и высоких стволов (это были - айвы), через кусты смородины, в которых шуршали и копошились собаки, через молочную густоту сладкого, теплого и дурманящего тумана - лиманного, опасного, тянущегося вверх и снотворного.

А в паутине пауков было солнце. Кололась и цвела трава.

***
shlomith_mirka: (Default)
***
Совсем раннее утро 12 июня 2012.

Я не спала, было тревожно, как-то сумбурно сочетались все времена, думалось сразу о многом. Как-то возвратились те времена, когда мне было страшно, а я не знала, от чего именно из свалившихся на нас вещей мне это было. Не знала и не спала.
И вот сейчас, когда всё это склинилось, в голове почему-то начала выстраиваться некая география. Ко мне почему-то пришли эти места сейчас, в полусне.
Почему-то все места Крыма, Одессы и детства - для меня это разные видения солнца.
Я помню как приехала в Судак рано утром на качающемся автобусе и по мокрой, слёгшей после дождя траве шла вверх в крепости. Поднявшись на самый верх, вскарабкавшись по этой ослепительной скале, я сидела у ее подножия в черной тени и смотрела, как внизу пасся верблюб. Почему-то мне запомнилось это зрелище: абсурдностью. Там за стеной иначе шел свет, там солнце взошло из-за моря и было безумно бело, а я сидела на черной стороне над чертополохами, и на мою сторону ветром заносило чаек. Они лежали на ветре на уровне глаз, руки, поднятой к глазам, кололи глаз, как песчинки, резали слух криками, да и ветром был воздух располосован: протянутые ледяные ленты. Потом настал день и солнце замутилось, стало жарким. Я еще долго оставалась там, спустившись только со скалы, через череду холмов смотрела на полуостров, напоминающий формой кита. Я была и на нем - дошла от Нового Света почти бегом, в цветном подпоясанном хлопчатом халатике поверх бриджей, не останавливаясь, прыгая и скользя на осыпях, обгоняя и пугая туристов на винных хранилищах. И вот из Генуэзской крепости я смотрела на него против ветра, над морем, выдергивая у ветряных потоков свои волосы, облизывая соленые губы.
Вообще с песчаных кос, с гряды холмов - меня надо уводить, стаскивать вниз. Я не знаю, что это за жажда, что за мания непременно идти там и туда, где - я точно знаю - конца нет. Это, может быть, радость обретения решения: нет мест, из которых нельзя выйти, кроме как мест из своих собственных снов. Это безумная радость; хуже того - придающая безумные силы. Я помню, свернув с шоссе Алушта-Судак-Симферополь, налегке и чужие, мы заблудились. И после 30 км хода я еще бежала под дождем. Это мы решили - "через виноградники", такие прохладно-глубокие. Узнали много новых географических названий.

Еще солнце - это единственное, что я помню из Алушты. Курящаяся синеватая дымка над колючими кустами, грубо-зелеными или красноватыми, пыль каменистой дорожки, поднимающаяся от шагов. Видно это всё с холмов, а внизу непонятные, приводящие меня в растерянность неровности, сморщенная ткань некончающихся холмов, крыш, холмов. И это солнце. Это Фума.

Из самой Алушты я помню мало - наползающая из-за краев чаши темень, курящаяся темно-синяя, предбуревая, тихая туча. Под ней - застывшая жара. И - так же густо, буйно - курящиеся - розы в долине.
Еще помню музей Шмелёва: белейший на холме, умывающиеся кошки, отбрасывающее тюлевые занавески и хлопающее дверьми солнце там, внутри. И одна из страрушек-хранительниц, ради меня одной пошедшая в комнаты и говорившая, говорившая, открывавшая двери. А я подходила к стеклу фотографий, к белой вязи салфеток на столах. Там было очень грустно, в этом доме.

А в детстве на Каролине-Бугаз это были огромные пауки с желтыми крестами на спине, они висели на своих паутинах, растянутых между нижней и верхней жердями, а я шли мимо них вдоль виноградника. Останавливалась и смотрела на них, висящих над колкой травой, следующих друг за другом (следящих друг за другом), узнавала наиболее крупных или ярких, уже знакомцев. В детстве вообще хорошо узнаешь каждую острую травинку. Я шла мимо них и не боялась, потому что папа не боялся и тоже останавливался смотреть на них, даже приседал на корточки. Еще там над садами кричали ласточки, на белом подоконнике мазанки жил сверчок, на просмоленном деревянном столбе возле платформы утром кричал баклан, разбитый асфальт пустой платформы белел и крошился от жара, море солило все вокруг: песок, воздух, солнце, пролетающих мимо жуков, собак, кожу губ и плеч.
Сады казались мне очень долгими - то есть я не знала, где они кончаются: с какого-то момента, даже если нужно было закрыть глаза и начать с начала (например, проехать остановку на электричке), сады продождались, не становясь обозначением другого географического места, сады были все теми же. Универсальный топос. Сады всегда вели к лиману - через непроходимые, не поддающиеся картографированию лабиринты заборов и высоких стволов (это были - айвы), через кусты смородины, в которых шуршали и копошились собаки, через молочную густоту сладкого, теплого и дурманящего тумана - лиманного, опасного, тянущегося вверх и снотворного.

А в паутине пауков было солнце. Кололась и цвела трава.

***
shlomith_mirka: (Default)
12 июня 2012.

***
По поводу мест, из которых нельзя выйти: она реализуются в пространстве и времени одновременно и по-разному. В пространстве это сны, к которым возвращаешься, которые повторяют, проигрывают один и тот же сюжет, пока ты не обозлишься и не заявишь, что тебе все равно, что от этого тебе больше - никак. "Проживание чувств по поводу ситуации меняет ситуацию," - и не только так банально: меняя твое положение, чувствование, зрение в ней, твое описание - и, значит, твое действие. Также в пространстве это сны с кольцевой структурой ландшафта: мои горы и холмы, наверченные долины и скользящие по ним дороги. Из них действительно нельзя выйти, и это знаешь заранее, но ты уже во сне. Увидев фильм по Мураками "Норвежский лес", я поняла режиссера: вот оно, такое же место, заводь травы, в которую упираются колени, ноги, тело героини. Петля. Да она и до этого ходила кругами, перед тем, как попала в это место, она "застряла" - и ее время нашло себе такую визуализацию.
Прочитав книгу в 2002 году, я не поняла этого. У меня не было опыта невозможности отделиться, выдраться из времени; потом же, после, оно текло и волокло меня, я несла на себе одновременно большое количество наслоений - будущего не было, одно смазанное, безумно медленное настоящее. Я не могла даже грамматически пользоваться временами, я так не думала. Я и сейчас не уверена, что пишу извне этого опыта. Это очень медленное преодоление, проницание барьера, кокона, до сих пор это паутина медленной съемки, все очень размыто и смазано, но кокон проницаем насквозь.

***
Пороховые громы с крыш, стоячей оглушительной волной разлетаются, как песчаные веера. У меня кружится легкая голова, я же не спала. Весь асфальт засыпан градинами, белеющими, как липовые косточки, не тающими. Я протягивала руки и получила по ним несколькими градинами. Смотрела вниз, жалела каких-нибудь кошек и собак, над которыми не оказалось крыши: получить градиной и по руке было сильно, не то что по голове. Дождь идет шатром, как вчера. Градины - сплюснутые диски, с мутным ядром внутри. Ночью я выбегала на балкон и махала на ворону веником: она кричала на мою кошку. Кошка потом, урча, мявкала и бегала, дичая и ругаясь. Папа вставал и удивлялся плюшкиным встревоженным рассказам.
Папа говорит: кот должен быть ленив и нагл. Я говорю: должен есть сигареты, вылизывать виски и по-французски или по-норвежски ругаться. Кошка Плюшка последним овладела в совершенстве. Растопырившись мелкой шерстяной мочалкой и ругается.

***
shlomith_mirka: (Default)
12 июня 2012.

***
По поводу мест, из которых нельзя выйти: она реализуются в пространстве и времени одновременно и по-разному. В пространстве это сны, к которым возвращаешься, которые повторяют, проигрывают один и тот же сюжет, пока ты не обозлишься и не заявишь, что тебе все равно, что от этого тебе больше - никак. "Проживание чувств по поводу ситуации меняет ситуацию," - и не только так банально: меняя твое положение, чувствование, зрение в ней, твое описание - и, значит, твое действие. Также в пространстве это сны с кольцевой структурой ландшафта: мои горы и холмы, наверченные долины и скользящие по ним дороги. Из них действительно нельзя выйти, и это знаешь заранее, но ты уже во сне. Увидев фильм по Мураками "Норвежский лес", я поняла режиссера: вот оно, такое же место, заводь травы, в которую упираются колени, ноги, тело героини. Петля. Да она и до этого ходила кругами, перед тем, как попала в это место, она "застряла" - и ее время нашло себе такую визуализацию.
Прочитав книгу в 2002 году, я не поняла этого. У меня не было опыта невозможности отделиться, выдраться из времени; потом же, после, оно текло и волокло меня, я несла на себе одновременно большое количество наслоений - будущего не было, одно смазанное, безумно медленное настоящее. Я не могла даже грамматически пользоваться временами, я так не думала. Я и сейчас не уверена, что пишу извне этого опыта. Это очень медленное преодоление, проницание барьера, кокона, до сих пор это паутина медленной съемки, все очень размыто и смазано, но кокон проницаем насквозь.

***
Пороховые громы с крыш, стоячей оглушительной волной разлетаются, как песчаные веера. У меня кружится легкая голова, я же не спала. Весь асфальт засыпан градинами, белеющими, как липовые косточки, не тающими. Я протягивала руки и получила по ним несколькими градинами. Смотрела вниз, жалела каких-нибудь кошек и собак, над которыми не оказалось крыши: получить градиной и по руке было сильно, не то что по голове. Дождь идет шатром, как вчера. Градины - сплюснутые диски, с мутным ядром внутри. Ночью я выбегала на балкон и махала на ворону веником: она кричала на мою кошку. Кошка потом, урча, мявкала и бегала, дичая и ругаясь. Папа вставал и удивлялся плюшкиным встревоженным рассказам.
Папа говорит: кот должен быть ленив и нагл. Я говорю: должен есть сигареты, вылизывать виски и по-французски или по-норвежски ругаться. Кошка Плюшка последним овладела в совершенстве. Растопырившись мелкой шерстяной мочалкой и ругается.

***
shlomith_mirka: (Default)
12 июня 2012.

***
По поводу мест, из которых нельзя выйти: она реализуются в пространстве и времени одновременно и по-разному. В пространстве это сны, к которым возвращаешься, которые повторяют, проигрывают один и тот же сюжет, пока ты не обозлишься и не заявишь, что тебе все равно, что от этого тебе больше - никак. "Проживание чувств по поводу ситуации меняет ситуацию," - и не только так банально: меняя твое положение, чувствование, зрение в ней, твое описание - и, значит, твое действие. Также в пространстве это сны с кольцевой структурой ландшафта: мои горы и холмы, наверченные долины и скользящие по ним дороги. Из них действительно нельзя выйти, и это знаешь заранее, но ты уже во сне. Увидев фильм по Мураками "Норвежский лес", я поняла режиссера: вот оно, такое же место, заводь травы, в которую упираются колени, ноги, тело героини. Петля. Да она и до этого ходила кругами, перед тем, как попала в это место, она "застряла" - и ее время нашло себе такую визуализацию.
Прочитав книгу в 2002 году, я не поняла этого. У меня не было опыта невозможности отделиться, выдраться из времени; потом же, после, оно текло и волокло меня, я несла на себе одновременно большое количество наслоений - будущего не было, одно смазанное, безумно медленное настоящее. Я не могла даже грамматически пользоваться временами, я так не думала. Я и сейчас не уверена, что пишу извне этого опыта. Это очень медленное преодоление, проницание барьера, кокона, до сих пор это паутина медленной съемки, все очень размыто и смазано, но кокон проницаем насквозь.

***
Пороховые громы с крыш, стоячей оглушительной волной разлетаются, как песчаные веера. У меня кружится легкая голова, я же не спала. Весь асфальт засыпан градинами, белеющими, как липовые косточки, не тающими. Я протягивала руки и получила по ним несколькими градинами. Смотрела вниз, жалела каких-нибудь кошек и собак, над которыми не оказалось крыши: получить градиной и по руке было сильно, не то что по голове. Дождь идет шатром, как вчера. Градины - сплюснутые диски, с мутным ядром внутри. Ночью я выбегала на балкон и махала на ворону веником: она кричала на мою кошку. Кошка потом, урча, мявкала и бегала, дичая и ругаясь. Папа вставал и удивлялся плюшкиным встревоженным рассказам.
Папа говорит: кот должен быть ленив и нагл. Я говорю: должен есть сигареты, вылизывать виски и по-французски или по-норвежски ругаться. Кошка Плюшка последним овладела в совершенстве. Растопырившись мелкой шерстяной мочалкой и ругается.

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 08:11 pm
Powered by Dreamwidth Studios