Jun. 6th, 2012

shlomith_mirka: (Default)
Опять я начала напевать это. Что радует. С прошлого лета петь не хотелось: молча мыла посуду, молча резала салат, наливала суп, громыхала чайником каждый вечер. Ну вот пусть будет.

IL CANTO DEL MARE

CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.
CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.

Voglio cantare in onore del Signore
perché ha trionfato, alleluja.
Ha gettato in mare cavallo e cavaliere.
Mia forza e mio canto è il Signore,
il mio Salvatore è il Dio di mio padre
ed io lo voglio esaltare.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Dio è prode in guerra, si chiama Signore.
Travolse nel mare gli eserciti,
i carri d'Egitto sommerse nel Mar Rosso,
abissi profondi li coprono.
La tua destra, Signore, si è innalzata,
la tua potenza è terribile.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Si accumularon le acque al suo soffio
s'alzarono le onde come un argine.
Si raggelaron gli abissi in fondo al mare.
Chi è come te, o Signore?
Guidasti con forza il popolo redento
e lo conducesti verso Sion.

CANTIAMO AL SIGNORE...

***
http://www.youtube.com/watch?v=PH3X7dXnDkY
shlomith_mirka: (Default)
Опять я начала напевать это. Что радует. С прошлого лета петь не хотелось: молча мыла посуду, молча резала салат, наливала суп, громыхала чайником каждый вечер. Ну вот пусть будет.

IL CANTO DEL MARE

CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.
CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.

Voglio cantare in onore del Signore
perché ha trionfato, alleluja.
Ha gettato in mare cavallo e cavaliere.
Mia forza e mio canto è il Signore,
il mio Salvatore è il Dio di mio padre
ed io lo voglio esaltare.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Dio è prode in guerra, si chiama Signore.
Travolse nel mare gli eserciti,
i carri d'Egitto sommerse nel Mar Rosso,
abissi profondi li coprono.
La tua destra, Signore, si è innalzata,
la tua potenza è terribile.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Si accumularon le acque al suo soffio
s'alzarono le onde come un argine.
Si raggelaron gli abissi in fondo al mare.
Chi è come te, o Signore?
Guidasti con forza il popolo redento
e lo conducesti verso Sion.

CANTIAMO AL SIGNORE...

***
http://www.youtube.com/watch?v=PH3X7dXnDkY
shlomith_mirka: (Default)
Опять я начала напевать это. Что радует. С прошлого лета петь не хотелось: молча мыла посуду, молча резала салат, наливала суп, громыхала чайником каждый вечер. Ну вот пусть будет.

IL CANTO DEL MARE

CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.
CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.

Voglio cantare in onore del Signore
perché ha trionfato, alleluja.
Ha gettato in mare cavallo e cavaliere.
Mia forza e mio canto è il Signore,
il mio Salvatore è il Dio di mio padre
ed io lo voglio esaltare.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Dio è prode in guerra, si chiama Signore.
Travolse nel mare gli eserciti,
i carri d'Egitto sommerse nel Mar Rosso,
abissi profondi li coprono.
La tua destra, Signore, si è innalzata,
la tua potenza è terribile.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Si accumularon le acque al suo soffio
s'alzarono le onde come un argine.
Si raggelaron gli abissi in fondo al mare.
Chi è come te, o Signore?
Guidasti con forza il popolo redento
e lo conducesti verso Sion.

CANTIAMO AL SIGNORE...

***
http://www.youtube.com/watch?v=PH3X7dXnDkY
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 6 июня 2012.
Получилось о том, как всё со всем связано.

***
Я думаю, как мне будет странно смотреть эти летние фотографии зимой: сирень, канал... Напоминающие лавкрафтовских чудовищ прорастающие зелеными щупальцами стволы. Жмущиеся к высоким зеленым стенам катышки сирени, это наверху, над каналом уже... Завтра, завтра - на ходу из электрички - этот канал: с золотым куполом, машущим рукой железным рабочим...
Вот сейчас вижу фотографии с ледяным, синейшим апрельским небом - невероятно, не верю, другой мир, солнечные сдвиги, углы и линии... практически космически нарисованные классики. Есть многое на свете, друг Оливейра.
Такое же впечатление было от музыки Абеля Коженёвского: выдвигающиеся солнечные кубы, призмы, выпадающие звонкие из витрин, пустота одежд, чистые краски - зеленый, красный, древесный, желтый, - сухость досок, мостков, скрип, притянутая ко дну, невысоко всплескивающая вода, облизывающаяся, радужная, как глаз.

Вот это стихотворение Сергея Морейно я вычитала в книжке в лавке "У Кентавра". Я иногда приходила в книжный не купить, а почитать. Я хорошо запоминаю наизусть, если хочу. И вот это унесла в памяти, уловив. Я вообще "Кентавра" люблю давно и очень, семь лет имела обыкновение захаживать, перейдя дорогу. Правда, раз на этой дороге я остановилась перед катящейся машиной и еле нашла в себе причину себя с места стронуть, но это другая история. Но и тогда книжки спасли, уронила в них глаза, мир сверху схлопнулся, минус три месяца, качественная анестезия, скажу я вам,- книжки. Ничего не помню из них тех, помню, что на одной на обложке было что-то из графики Пикассо.

***
СЕРГЕЙ МОРЕЙНО

IV

мажь-ка на творог хлеб а жить-то все тяжелее
мой дневной горизонт мощен опять кирпичами
горе мне я ослеп бабочкой в замке Клее
я увидел женщину с твоими плечами

я должен стоять на коленях пред этой беззубой жизнью
за то что Бог меня терпит и холит в гнезде осином
что как на большой дороге рога выпускают слизни
так я распускаю руки над розой и апельсином

когда я купаюсь в море горючем от римской соли
маленький ашкенази посередине мира
я думаю что охотно продал бы свою волю
первому бедуину за 10 кусочков сыра

и если бы не прохлады осенней литые чашки
томленного винограда в застенках шука Кармеля
лизать твои выходные пальчики первоклашки
с запахом неизбывным розовой карамели

нет-нет да и впрямь утихнет тяжелое сердце бычье
и ревность в мангал на крыше не станет швырять поленья
и вымоет плач бесслезный из мозга долг и обычай
и я расслабляю мышцы и падаю на колени.

***

Но вот, Кентавр. Все эти семь лет каждый раз, потянув массивную дверь, проскользнув в щель, встречала именно что тамошнего Кентавра, учтивейшего джентельмена, с которым мы раскланивались. Кроме приветствий и улыбок, мы не говорили, ничего не знали друг о друге, только однажды он поделился радостью о скором отпуске: остановил меня и многозначительно указал на бумажку А4 с датами закрытия-открытия "Кентавра" в августе. А потом я его не увидела - раз и еще раз, загрустила по нему, да и РХТУ им. Менделеева в моей жизни закончился (жаль, что закончился, но в аспирантуру я не вернусь). Там еще во дворе бывал рыжий кот. На Миусах росли райские яблочки.
Ладно, мир с ним, зимним, дерущим горло, выхлопным эдемом.

Потом этот "замок Клее" я увидела на первых страницах Кортасара: пауки Клее, Мага. Да, это тоже вариант замощенных глаз, блуждания в лабиринте независимо ни от какого Минотавра. Горе бабочке. Вот интересно: так встать и увидеть в окно - эти мигающие в треть накала квадраты, а не привычные пыльные облака и тополь. Наверное, это так же страшновато, как в детстве однажды увидеть за окном в белой пустоте одну голую машущую ветку и ясно вдруг понять, что в эту секунду ничего больше в мире нет, и меня всю занимает эта ветка, она поглощает и меня, она осталась последняя... в пустом доме, в сумерках, на застеленном диване.

А еще эти 10 кусочков для меня связались с десятью отсутствующими братьями. Для меня это о том, что Иосиф и Вениамин идут в разные стороны, трудно быть Иосифом (проданным) любимым, любить, притягивая и не умея притянуть, зрить - и понимать расстояние в целую розовую пустыню.

"И ревность в мангал на крыше не станет швырять поленья..." - замена, персонификация, уступание своего места. Тоже знакомо: это нужно уметь, а сначала понять в себе.

А потом я расскажу, как всё совпало с Генрихом Манном и библейским Осией.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 6 июня 2012.
Получилось о том, как всё со всем связано.

***
Я думаю, как мне будет странно смотреть эти летние фотографии зимой: сирень, канал... Напоминающие лавкрафтовских чудовищ прорастающие зелеными щупальцами стволы. Жмущиеся к высоким зеленым стенам катышки сирени, это наверху, над каналом уже... Завтра, завтра - на ходу из электрички - этот канал: с золотым куполом, машущим рукой железным рабочим...
Вот сейчас вижу фотографии с ледяным, синейшим апрельским небом - невероятно, не верю, другой мир, солнечные сдвиги, углы и линии... практически космически нарисованные классики. Есть многое на свете, друг Оливейра.
Такое же впечатление было от музыки Абеля Коженёвского: выдвигающиеся солнечные кубы, призмы, выпадающие звонкие из витрин, пустота одежд, чистые краски - зеленый, красный, древесный, желтый, - сухость досок, мостков, скрип, притянутая ко дну, невысоко всплескивающая вода, облизывающаяся, радужная, как глаз.

Вот это стихотворение Сергея Морейно я вычитала в книжке в лавке "У Кентавра". Я иногда приходила в книжный не купить, а почитать. Я хорошо запоминаю наизусть, если хочу. И вот это унесла в памяти, уловив. Я вообще "Кентавра" люблю давно и очень, семь лет имела обыкновение захаживать, перейдя дорогу. Правда, раз на этой дороге я остановилась перед катящейся машиной и еле нашла в себе причину себя с места стронуть, но это другая история. Но и тогда книжки спасли, уронила в них глаза, мир сверху схлопнулся, минус три месяца, качественная анестезия, скажу я вам,- книжки. Ничего не помню из них тех, помню, что на одной на обложке было что-то из графики Пикассо.

***
СЕРГЕЙ МОРЕЙНО

IV

мажь-ка на творог хлеб а жить-то все тяжелее
мой дневной горизонт мощен опять кирпичами
горе мне я ослеп бабочкой в замке Клее
я увидел женщину с твоими плечами

я должен стоять на коленях пред этой беззубой жизнью
за то что Бог меня терпит и холит в гнезде осином
что как на большой дороге рога выпускают слизни
так я распускаю руки над розой и апельсином

когда я купаюсь в море горючем от римской соли
маленький ашкенази посередине мира
я думаю что охотно продал бы свою волю
первому бедуину за 10 кусочков сыра

и если бы не прохлады осенней литые чашки
томленного винограда в застенках шука Кармеля
лизать твои выходные пальчики первоклашки
с запахом неизбывным розовой карамели

нет-нет да и впрямь утихнет тяжелое сердце бычье
и ревность в мангал на крыше не станет швырять поленья
и вымоет плач бесслезный из мозга долг и обычай
и я расслабляю мышцы и падаю на колени.

***

Но вот, Кентавр. Все эти семь лет каждый раз, потянув массивную дверь, проскользнув в щель, встречала именно что тамошнего Кентавра, учтивейшего джентельмена, с которым мы раскланивались. Кроме приветствий и улыбок, мы не говорили, ничего не знали друг о друге, только однажды он поделился радостью о скором отпуске: остановил меня и многозначительно указал на бумажку А4 с датами закрытия-открытия "Кентавра" в августе. А потом я его не увидела - раз и еще раз, загрустила по нему, да и РХТУ им. Менделеева в моей жизни закончился (жаль, что закончился, но в аспирантуру я не вернусь). Там еще во дворе бывал рыжий кот. На Миусах росли райские яблочки.
Ладно, мир с ним, зимним, дерущим горло, выхлопным эдемом.

Потом этот "замок Клее" я увидела на первых страницах Кортасара: пауки Клее, Мага. Да, это тоже вариант замощенных глаз, блуждания в лабиринте независимо ни от какого Минотавра. Горе бабочке. Вот интересно: так встать и увидеть в окно - эти мигающие в треть накала квадраты, а не привычные пыльные облака и тополь. Наверное, это так же страшновато, как в детстве однажды увидеть за окном в белой пустоте одну голую машущую ветку и ясно вдруг понять, что в эту секунду ничего больше в мире нет, и меня всю занимает эта ветка, она поглощает и меня, она осталась последняя... в пустом доме, в сумерках, на застеленном диване.

А еще эти 10 кусочков для меня связались с десятью отсутствующими братьями. Для меня это о том, что Иосиф и Вениамин идут в разные стороны, трудно быть Иосифом (проданным) любимым, любить, притягивая и не умея притянуть, зрить - и понимать расстояние в целую розовую пустыню.

"И ревность в мангал на крыше не станет швырять поленья..." - замена, персонификация, уступание своего места. Тоже знакомо: это нужно уметь, а сначала понять в себе.

А потом я расскажу, как всё совпало с Генрихом Манном и библейским Осией.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 6 июня 2012.
Получилось о том, как всё со всем связано.

***
Я думаю, как мне будет странно смотреть эти летние фотографии зимой: сирень, канал... Напоминающие лавкрафтовских чудовищ прорастающие зелеными щупальцами стволы. Жмущиеся к высоким зеленым стенам катышки сирени, это наверху, над каналом уже... Завтра, завтра - на ходу из электрички - этот канал: с золотым куполом, машущим рукой железным рабочим...
Вот сейчас вижу фотографии с ледяным, синейшим апрельским небом - невероятно, не верю, другой мир, солнечные сдвиги, углы и линии... практически космически нарисованные классики. Есть многое на свете, друг Оливейра.
Такое же впечатление было от музыки Абеля Коженёвского: выдвигающиеся солнечные кубы, призмы, выпадающие звонкие из витрин, пустота одежд, чистые краски - зеленый, красный, древесный, желтый, - сухость досок, мостков, скрип, притянутая ко дну, невысоко всплескивающая вода, облизывающаяся, радужная, как глаз.

Вот это стихотворение Сергея Морейно я вычитала в книжке в лавке "У Кентавра". Я иногда приходила в книжный не купить, а почитать. Я хорошо запоминаю наизусть, если хочу. И вот это унесла в памяти, уловив. Я вообще "Кентавра" люблю давно и очень, семь лет имела обыкновение захаживать, перейдя дорогу. Правда, раз на этой дороге я остановилась перед катящейся машиной и еле нашла в себе причину себя с места стронуть, но это другая история. Но и тогда книжки спасли, уронила в них глаза, мир сверху схлопнулся, минус три месяца, качественная анестезия, скажу я вам,- книжки. Ничего не помню из них тех, помню, что на одной на обложке было что-то из графики Пикассо.

***
СЕРГЕЙ МОРЕЙНО

IV

мажь-ка на творог хлеб а жить-то все тяжелее
мой дневной горизонт мощен опять кирпичами
горе мне я ослеп бабочкой в замке Клее
я увидел женщину с твоими плечами

я должен стоять на коленях пред этой беззубой жизнью
за то что Бог меня терпит и холит в гнезде осином
что как на большой дороге рога выпускают слизни
так я распускаю руки над розой и апельсином

когда я купаюсь в море горючем от римской соли
маленький ашкенази посередине мира
я думаю что охотно продал бы свою волю
первому бедуину за 10 кусочков сыра

и если бы не прохлады осенней литые чашки
томленного винограда в застенках шука Кармеля
лизать твои выходные пальчики первоклашки
с запахом неизбывным розовой карамели

нет-нет да и впрямь утихнет тяжелое сердце бычье
и ревность в мангал на крыше не станет швырять поленья
и вымоет плач бесслезный из мозга долг и обычай
и я расслабляю мышцы и падаю на колени.

***

Но вот, Кентавр. Все эти семь лет каждый раз, потянув массивную дверь, проскользнув в щель, встречала именно что тамошнего Кентавра, учтивейшего джентельмена, с которым мы раскланивались. Кроме приветствий и улыбок, мы не говорили, ничего не знали друг о друге, только однажды он поделился радостью о скором отпуске: остановил меня и многозначительно указал на бумажку А4 с датами закрытия-открытия "Кентавра" в августе. А потом я его не увидела - раз и еще раз, загрустила по нему, да и РХТУ им. Менделеева в моей жизни закончился (жаль, что закончился, но в аспирантуру я не вернусь). Там еще во дворе бывал рыжий кот. На Миусах росли райские яблочки.
Ладно, мир с ним, зимним, дерущим горло, выхлопным эдемом.

Потом этот "замок Клее" я увидела на первых страницах Кортасара: пауки Клее, Мага. Да, это тоже вариант замощенных глаз, блуждания в лабиринте независимо ни от какого Минотавра. Горе бабочке. Вот интересно: так встать и увидеть в окно - эти мигающие в треть накала квадраты, а не привычные пыльные облака и тополь. Наверное, это так же страшновато, как в детстве однажды увидеть за окном в белой пустоте одну голую машущую ветку и ясно вдруг понять, что в эту секунду ничего больше в мире нет, и меня всю занимает эта ветка, она поглощает и меня, она осталась последняя... в пустом доме, в сумерках, на застеленном диване.

А еще эти 10 кусочков для меня связались с десятью отсутствующими братьями. Для меня это о том, что Иосиф и Вениамин идут в разные стороны, трудно быть Иосифом (проданным) любимым, любить, притягивая и не умея притянуть, зрить - и понимать расстояние в целую розовую пустыню.

"И ревность в мангал на крыше не станет швырять поленья..." - замена, персонификация, уступание своего места. Тоже знакомо: это нужно уметь, а сначала понять в себе.

А потом я расскажу, как всё совпало с Генрихом Манном и библейским Осией.

***

Канал.

Jun. 6th, 2012 09:46 pm
shlomith_mirka: (Default)
Из электрички.
Это вчера фотографировала, сегодня очень много тумана было, за аэродромом едва высотки видны, так, скалисто-аморфно. .
Потом пошел дождь, все смыл.
Уже в метро почувствовала, что наверху дождь: запах воды и асфальта.

1.

Read more... )

Канал.

Jun. 6th, 2012 09:46 pm
shlomith_mirka: (Default)
Из электрички.
Это вчера фотографировала, сегодня очень много тумана было, за аэродромом едва высотки видны, так, скалисто-аморфно. .
Потом пошел дождь, все смыл.
Уже в метро почувствовала, что наверху дождь: запах воды и асфальта.

1.

Read more... )

Канал.

Jun. 6th, 2012 09:46 pm
shlomith_mirka: (Default)
Из электрички.
Это вчера фотографировала, сегодня очень много тумана было, за аэродромом едва высотки видны, так, скалисто-аморфно. .
Потом пошел дождь, все смыл.
Уже в метро почувствовала, что наверху дождь: запах воды и асфальта.

1.

Read more... )
shlomith_mirka: (Default)
6 июня 2012.

***
Кошка просыпается, тянется петелькой и крючком, бежит-переступает по одеялу, забирается мне на руки, гусеничкой такой.
Вспомнились одновременно две разнородных памяти.

В Гатчине я помню, какими светлыми были ночи, и кружился белый тюлем покрытый стол на паркете, когда я две ночи писала отчет по практике. Засыпала одна в углу на скрипучей постели, зато в шелку, утром приходили мои соседки, будя меня. Но стол был - бел, кругл, беззвучно, послушно легок, четвероног и устойчив. В ночи, как в плавании до света: над лесом темнело и краснело, я выходила на балкон (доски в дырах под ногами, над верхушками елей), ветер подхватывал руки и волосы, омывал лицо.
Прекрасна была дорога до ПИЯФ: птицы и белки, фиолетовые цветы на обочине и велосипедисты.
Прекрасен был город: островерхие ели, из них выступает лазурный шатровый купол колокольни со звездами, солнечно-вычищенная, кирпично-желтая главная дорога, по обе стороны которой одноэтажные дома, с трехступенными крылечками и веерными, стрельными решетками, наподобие плавников, когтей и век. Пустая дорога и слева от нее песочная лютеранская церковь, маленькая, как свеча, солнцем просвеченный сталагмит, всегда закрытая, но с расписанием служб на двери. Зеленокупольный, пухлый, как нечто растительное, кувшиночной православный храм. Часы на башне комендатуры, а напротив через двор та самая лазурная церковка, с темным кирпичным низом, белеющим верхом, окончивающимся синим пламенем. К ней идти, бежать через траву, а под ней - как в виноградной тени, кирпич раскрошен, развален пальцами мха.
Почему-то много раз я видела это: полицейский участок и напротив церковь. Легко представить.
И дворец - каменная черепаха, сундук, стоящие часы: тени на песчаном дворе. Переплетенные сады, воды, решетки. Лисохвостые собаки, выбегающие навстречу из кустов шиповника бело-полосатые кошки, как будто знающие, что питаюсь практически одним молоком и его несу в общежитие из магазина.

В Питер из Гатчины тогда я ездила всего четыре раза. Да и то - не оставалась на ночь, не шла в пять утра по мостовой, розово-бирюзовой, танцуя босыми ногами, не стучалась в семь в Эрмитаж.
Я просто прошла по тому маршруту, по которому шел бы из университета Роальд Мандельштам, под смеющимся дождем и путающимся в проводах солнцем. В трамвайных верхних путях, в их площадях и перекрестках запутался и ангел с несомым откуда-то венком. Дождь лил и проходил, катился по зеленым бокам женщин-сфинксов (Роальд бы непременно женщин пожалел и восхитился бы, провел бы пальцами по их ребрам). Вот канал, вечереет, дождь в мгновение высушен солнцем, а солнце уже черно, включилось и отгорело, как перегорает лампочка, мгновенно, потому что наступил вечер. Черно-зелен и Никольский храм, за ним гаснет солнце, под ним блещет вода. Я иду, впереди кривой дорожкой (вверх-вниз) вдоль гранита канала стелется газон, в нем растут (как в западно-европейских городах - маленькие апельсиновые деревья, с круглыми кронами дрожащие стройные грецкие орехи) чуть выше моего роста тоненькие деревья. И кажется мне, что на газоне шуршат воробьи, собрали парламент или сушатся на вечернем солнце просто - только что был такой дождь. Но через несколько шагов я увидела - это серые крысы, мыши, вода залила их норы и они вышли, они метнулись от меня из-под своих деревьев в дыры под гранитом. Почти гаммельнский эпизод: мыши после потопа, почти кораблекрушения галеона-города, вышедшие из подвалов, из домов. Роальд почувствовал бы с ними родство, может быть, обрадовался бы им, смеялся и грустил.
Я была и у его дома, смотела снизу вверх на три заколоченных этажа, как на фотографии, прошла в узком ущелье Канонерки ("утром Свечной переулок, ночью - Дарьял, Ронсеваль"), бегала по замкнутому квадрату Садовой площади за трамваем, который никак не мог увезти меня: Роальд смеялся, пошутил.
Едва успела назад: автобус вез какими-то лесами, темно-темно, я аж взмолилась, ну хватит уже шутить-то.

Еще однажды дождь меня залил прямо перед Исаакаием, вода текла по площади, выплескивалась из реки, из всей неприрученной текущей под городом Леты, дождь омывал фигуры сверху, они смотрели, как птицы, с головокружением вниз. А мне очень хотелось подойти ближе к Михаилу на воротах, но ход к ступеням был непроходимо закрыт.


А второе мне вспомнилось вот что. В ночь перед отъездом из Крымского мы собрались перед огнем газового кипятильника, под каштаном, лето уже перевалило к исходу, каштан облетал чем-то неуловимо желтым, пыльцой то ли, тенями. Пили чай - Максим, Борис, Сильвестр, я, подошел посидеть с нами Женя Зильберштейн. Мне жалко было прощаться: в 5 утра уезжать. Оставлять кухаря Женю, уезжать в 5 утра. Я так и не подарила в благодарность нарисованный его портрет - карандашом на тетрадном листочке, в палатке за несколько секунд. Он так смешно кричал на мух: "Аааа! Пошла вон!" - и мухи не обижал. Дивный, чудесный лар этих мест. Ларом он мне потом и снился.
Сильвестр лежал на траве и смотрел на звезды, глаза его стали кошачьими, светящимися выпуклым синим, как морские камни. А я смотрела на освещаемые огнем полешки, на которых мы сидели. Из-за одного из них робко показался кто-то, большой, прикрывающий лицо клешнями. "Это кто?" - спросила я у Жени, уже догадавшись, кто этот никогда не виденный мной зверь. "Это медведка," - миролюбиво настроенный к врагу сказал Женя, и медведка ушла. Потом ушел и Женя.
Увидела его я только утром, секунду, не решившись даже попрощаться. Хотела обнять.

***
Это всё другие стороны жизни, которых много. На одной болезни, мое бессилие, отсутствие помощи, на другой - возможность получить ножом в шею, проходя мимо стройки, на другой - мои тополиные листья. Она поворачивается, как ось, древо, с непостоянной скоростью.

***
Каждый день ведь я произношу символ веры, вот сейчас, стоя под дождем на платформе, а вокруг совсем другая жизнь. Совсем, хотя на дождь это, может быть, и похоже. Вокруг просто жизнь, а ты говоришь совсем о другом, утверждаешь совсем другое, и это похоже на дождь, и это одновременно похоже на то, как ты стоишь под дождем, упираясь колено в лавку.
А в электричке гитарист и зажигают свет.

***
shlomith_mirka: (Default)
6 июня 2012.

***
Кошка просыпается, тянется петелькой и крючком, бежит-переступает по одеялу, забирается мне на руки, гусеничкой такой.
Вспомнились одновременно две разнородных памяти.

В Гатчине я помню, какими светлыми были ночи, и кружился белый тюлем покрытый стол на паркете, когда я две ночи писала отчет по практике. Засыпала одна в углу на скрипучей постели, зато в шелку, утром приходили мои соседки, будя меня. Но стол был - бел, кругл, беззвучно, послушно легок, четвероног и устойчив. В ночи, как в плавании до света: над лесом темнело и краснело, я выходила на балкон (доски в дырах под ногами, над верхушками елей), ветер подхватывал руки и волосы, омывал лицо.
Прекрасна была дорога до ПИЯФ: птицы и белки, фиолетовые цветы на обочине и велосипедисты.
Прекрасен был город: островерхие ели, из них выступает лазурный шатровый купол колокольни со звездами, солнечно-вычищенная, кирпично-желтая главная дорога, по обе стороны которой одноэтажные дома, с трехступенными крылечками и веерными, стрельными решетками, наподобие плавников, когтей и век. Пустая дорога и слева от нее песочная лютеранская церковь, маленькая, как свеча, солнцем просвеченный сталагмит, всегда закрытая, но с расписанием служб на двери. Зеленокупольный, пухлый, как нечто растительное, кувшиночной православный храм. Часы на башне комендатуры, а напротив через двор та самая лазурная церковка, с темным кирпичным низом, белеющим верхом, окончивающимся синим пламенем. К ней идти, бежать через траву, а под ней - как в виноградной тени, кирпич раскрошен, развален пальцами мха.
Почему-то много раз я видела это: полицейский участок и напротив церковь. Легко представить.
И дворец - каменная черепаха, сундук, стоящие часы: тени на песчаном дворе. Переплетенные сады, воды, решетки. Лисохвостые собаки, выбегающие навстречу из кустов шиповника бело-полосатые кошки, как будто знающие, что питаюсь практически одним молоком и его несу в общежитие из магазина.

В Питер из Гатчины тогда я ездила всего четыре раза. Да и то - не оставалась на ночь, не шла в пять утра по мостовой, розово-бирюзовой, танцуя босыми ногами, не стучалась в семь в Эрмитаж.
Я просто прошла по тому маршруту, по которому шел бы из университета Роальд Мандельштам, под смеющимся дождем и путающимся в проводах солнцем. В трамвайных верхних путях, в их площадях и перекрестках запутался и ангел с несомым откуда-то венком. Дождь лил и проходил, катился по зеленым бокам женщин-сфинксов (Роальд бы непременно женщин пожалел и восхитился бы, провел бы пальцами по их ребрам). Вот канал, вечереет, дождь в мгновение высушен солнцем, а солнце уже черно, включилось и отгорело, как перегорает лампочка, мгновенно, потому что наступил вечер. Черно-зелен и Никольский храм, за ним гаснет солнце, под ним блещет вода. Я иду, впереди кривой дорожкой (вверх-вниз) вдоль гранита канала стелется газон, в нем растут (как в западно-европейских городах - маленькие апельсиновые деревья, с круглыми кронами дрожащие стройные грецкие орехи) чуть выше моего роста тоненькие деревья. И кажется мне, что на газоне шуршат воробьи, собрали парламент или сушатся на вечернем солнце просто - только что был такой дождь. Но через несколько шагов я увидела - это серые крысы, мыши, вода залила их норы и они вышли, они метнулись от меня из-под своих деревьев в дыры под гранитом. Почти гаммельнский эпизод: мыши после потопа, почти кораблекрушения галеона-города, вышедшие из подвалов, из домов. Роальд почувствовал бы с ними родство, может быть, обрадовался бы им, смеялся и грустил.
Я была и у его дома, смотела снизу вверх на три заколоченных этажа, как на фотографии, прошла в узком ущелье Канонерки ("утром Свечной переулок, ночью - Дарьял, Ронсеваль"), бегала по замкнутому квадрату Садовой площади за трамваем, который никак не мог увезти меня: Роальд смеялся, пошутил.
Едва успела назад: автобус вез какими-то лесами, темно-темно, я аж взмолилась, ну хватит уже шутить-то.

Еще однажды дождь меня залил прямо перед Исаакаием, вода текла по площади, выплескивалась из реки, из всей неприрученной текущей под городом Леты, дождь омывал фигуры сверху, они смотрели, как птицы, с головокружением вниз. А мне очень хотелось подойти ближе к Михаилу на воротах, но ход к ступеням был непроходимо закрыт.


А второе мне вспомнилось вот что. В ночь перед отъездом из Крымского мы собрались перед огнем газового кипятильника, под каштаном, лето уже перевалило к исходу, каштан облетал чем-то неуловимо желтым, пыльцой то ли, тенями. Пили чай - Максим, Борис, Сильвестр, я, подошел посидеть с нами Женя Зильберштейн. Мне жалко было прощаться: в 5 утра уезжать. Оставлять кухаря Женю, уезжать в 5 утра. Я так и не подарила в благодарность нарисованный его портрет - карандашом на тетрадном листочке, в палатке за несколько секунд. Он так смешно кричал на мух: "Аааа! Пошла вон!" - и мухи не обижал. Дивный, чудесный лар этих мест. Ларом он мне потом и снился.
Сильвестр лежал на траве и смотрел на звезды, глаза его стали кошачьими, светящимися выпуклым синим, как морские камни. А я смотрела на освещаемые огнем полешки, на которых мы сидели. Из-за одного из них робко показался кто-то, большой, прикрывающий лицо клешнями. "Это кто?" - спросила я у Жени, уже догадавшись, кто этот никогда не виденный мной зверь. "Это медведка," - миролюбиво настроенный к врагу сказал Женя, и медведка ушла. Потом ушел и Женя.
Увидела его я только утром, секунду, не решившись даже попрощаться. Хотела обнять.

***
Это всё другие стороны жизни, которых много. На одной болезни, мое бессилие, отсутствие помощи, на другой - возможность получить ножом в шею, проходя мимо стройки, на другой - мои тополиные листья. Она поворачивается, как ось, древо, с непостоянной скоростью.

***
Каждый день ведь я произношу символ веры, вот сейчас, стоя под дождем на платформе, а вокруг совсем другая жизнь. Совсем, хотя на дождь это, может быть, и похоже. Вокруг просто жизнь, а ты говоришь совсем о другом, утверждаешь совсем другое, и это похоже на дождь, и это одновременно похоже на то, как ты стоишь под дождем, упираясь колено в лавку.
А в электричке гитарист и зажигают свет.

***
shlomith_mirka: (Default)
6 июня 2012.

***
Кошка просыпается, тянется петелькой и крючком, бежит-переступает по одеялу, забирается мне на руки, гусеничкой такой.
Вспомнились одновременно две разнородных памяти.

В Гатчине я помню, какими светлыми были ночи, и кружился белый тюлем покрытый стол на паркете, когда я две ночи писала отчет по практике. Засыпала одна в углу на скрипучей постели, зато в шелку, утром приходили мои соседки, будя меня. Но стол был - бел, кругл, беззвучно, послушно легок, четвероног и устойчив. В ночи, как в плавании до света: над лесом темнело и краснело, я выходила на балкон (доски в дырах под ногами, над верхушками елей), ветер подхватывал руки и волосы, омывал лицо.
Прекрасна была дорога до ПИЯФ: птицы и белки, фиолетовые цветы на обочине и велосипедисты.
Прекрасен был город: островерхие ели, из них выступает лазурный шатровый купол колокольни со звездами, солнечно-вычищенная, кирпично-желтая главная дорога, по обе стороны которой одноэтажные дома, с трехступенными крылечками и веерными, стрельными решетками, наподобие плавников, когтей и век. Пустая дорога и слева от нее песочная лютеранская церковь, маленькая, как свеча, солнцем просвеченный сталагмит, всегда закрытая, но с расписанием служб на двери. Зеленокупольный, пухлый, как нечто растительное, кувшиночной православный храм. Часы на башне комендатуры, а напротив через двор та самая лазурная церковка, с темным кирпичным низом, белеющим верхом, окончивающимся синим пламенем. К ней идти, бежать через траву, а под ней - как в виноградной тени, кирпич раскрошен, развален пальцами мха.
Почему-то много раз я видела это: полицейский участок и напротив церковь. Легко представить.
И дворец - каменная черепаха, сундук, стоящие часы: тени на песчаном дворе. Переплетенные сады, воды, решетки. Лисохвостые собаки, выбегающие навстречу из кустов шиповника бело-полосатые кошки, как будто знающие, что питаюсь практически одним молоком и его несу в общежитие из магазина.

В Питер из Гатчины тогда я ездила всего четыре раза. Да и то - не оставалась на ночь, не шла в пять утра по мостовой, розово-бирюзовой, танцуя босыми ногами, не стучалась в семь в Эрмитаж.
Я просто прошла по тому маршруту, по которому шел бы из университета Роальд Мандельштам, под смеющимся дождем и путающимся в проводах солнцем. В трамвайных верхних путях, в их площадях и перекрестках запутался и ангел с несомым откуда-то венком. Дождь лил и проходил, катился по зеленым бокам женщин-сфинксов (Роальд бы непременно женщин пожалел и восхитился бы, провел бы пальцами по их ребрам). Вот канал, вечереет, дождь в мгновение высушен солнцем, а солнце уже черно, включилось и отгорело, как перегорает лампочка, мгновенно, потому что наступил вечер. Черно-зелен и Никольский храм, за ним гаснет солнце, под ним блещет вода. Я иду, впереди кривой дорожкой (вверх-вниз) вдоль гранита канала стелется газон, в нем растут (как в западно-европейских городах - маленькие апельсиновые деревья, с круглыми кронами дрожащие стройные грецкие орехи) чуть выше моего роста тоненькие деревья. И кажется мне, что на газоне шуршат воробьи, собрали парламент или сушатся на вечернем солнце просто - только что был такой дождь. Но через несколько шагов я увидела - это серые крысы, мыши, вода залила их норы и они вышли, они метнулись от меня из-под своих деревьев в дыры под гранитом. Почти гаммельнский эпизод: мыши после потопа, почти кораблекрушения галеона-города, вышедшие из подвалов, из домов. Роальд почувствовал бы с ними родство, может быть, обрадовался бы им, смеялся и грустил.
Я была и у его дома, смотела снизу вверх на три заколоченных этажа, как на фотографии, прошла в узком ущелье Канонерки ("утром Свечной переулок, ночью - Дарьял, Ронсеваль"), бегала по замкнутому квадрату Садовой площади за трамваем, который никак не мог увезти меня: Роальд смеялся, пошутил.
Едва успела назад: автобус вез какими-то лесами, темно-темно, я аж взмолилась, ну хватит уже шутить-то.

Еще однажды дождь меня залил прямо перед Исаакаием, вода текла по площади, выплескивалась из реки, из всей неприрученной текущей под городом Леты, дождь омывал фигуры сверху, они смотрели, как птицы, с головокружением вниз. А мне очень хотелось подойти ближе к Михаилу на воротах, но ход к ступеням был непроходимо закрыт.


А второе мне вспомнилось вот что. В ночь перед отъездом из Крымского мы собрались перед огнем газового кипятильника, под каштаном, лето уже перевалило к исходу, каштан облетал чем-то неуловимо желтым, пыльцой то ли, тенями. Пили чай - Максим, Борис, Сильвестр, я, подошел посидеть с нами Женя Зильберштейн. Мне жалко было прощаться: в 5 утра уезжать. Оставлять кухаря Женю, уезжать в 5 утра. Я так и не подарила в благодарность нарисованный его портрет - карандашом на тетрадном листочке, в палатке за несколько секунд. Он так смешно кричал на мух: "Аааа! Пошла вон!" - и мухи не обижал. Дивный, чудесный лар этих мест. Ларом он мне потом и снился.
Сильвестр лежал на траве и смотрел на звезды, глаза его стали кошачьими, светящимися выпуклым синим, как морские камни. А я смотрела на освещаемые огнем полешки, на которых мы сидели. Из-за одного из них робко показался кто-то, большой, прикрывающий лицо клешнями. "Это кто?" - спросила я у Жени, уже догадавшись, кто этот никогда не виденный мной зверь. "Это медведка," - миролюбиво настроенный к врагу сказал Женя, и медведка ушла. Потом ушел и Женя.
Увидела его я только утром, секунду, не решившись даже попрощаться. Хотела обнять.

***
Это всё другие стороны жизни, которых много. На одной болезни, мое бессилие, отсутствие помощи, на другой - возможность получить ножом в шею, проходя мимо стройки, на другой - мои тополиные листья. Она поворачивается, как ось, древо, с непостоянной скоростью.

***
Каждый день ведь я произношу символ веры, вот сейчас, стоя под дождем на платформе, а вокруг совсем другая жизнь. Совсем, хотя на дождь это, может быть, и похоже. Вокруг просто жизнь, а ты говоришь совсем о другом, утверждаешь совсем другое, и это похоже на дождь, и это одновременно похоже на то, как ты стоишь под дождем, упираясь колено в лавку.
А в электричке гитарист и зажигают свет.

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 08:11 pm
Powered by Dreamwidth Studios