Apr. 28th, 2012

shlomith_mirka: (Default)
28 апреля 2012.

Кошка забралась между оконных рам, неуклюже немножко спланировав с форточки (там тесно), я ушла на балкон. Но я включила Шуберта, кошка заволновалась и выпрынула наверх, пошла упрекать меня, что я ее не сняла, мяукала, беспокоилась и вертелась.

А я люблю смотреть, как играет музыкант, даже отрешаясь от музыки, я смотрю на эту выразительнейшую песнь глухонемых рук, нежных, слабых, как растения, и быстрых, как ласточки. Их нельзя, страшно трогать - но хочется целовать. Смотреть на глаза и губы музыканта - они тоже поют, немые, раскрытые, припухшие, алым или черным горящие. Дыхание, вполне возможно, выгорает еще в горле, выходя из губ уже только слабым вьюнком-дымком.

А еще я любила Шумана и Бетховена, я, дилетант из дилетантов в музыке, приходила обязательно в кафедрал, как только в программе был хотя бы один из них. Не замерзая от зимнего холода вне стен, а цепенея от музыки - там можно было только слушать и слушать, а не смотреть, мне, человеку, которому глаза важнее рук, ближе рук. Я слушала, запрокинув голову и отдав глаза потолку, курящейся желтизне и дыму в алебастровых складках, туману в нефах, слушала всё - ловила глубокое, впитанное и источаемое камнями часы спустя влажное звучание, мелкую и мощную вибрацию решеток, скрепляющих витражи, такой мгновенно подхватывающий песнь хор ("Осанна! Осанна!"), такую живую, ожившую толпу, мгновенное и сильное сопровождение органу - и эти железные пластины казались оранжевыми, осыпающимися, раскаленными. Слушала вздохи людей, сухое всхлипыванье приставных стульев. И звон цепочки и медальонов на шее и груди молодого человека, вошедшего в боковой неф и преклонившего колено перед святыми дарами. И некое колебание воздуха над головами собравшихся в соборе, странствующие над ними впадины и ямы, бугры и долины, шелковые вмятины, безвоздушные падения. Я тоже теряла себя, забывала себя в этом. Не только в видимом, оказывается, это происходит со мной. А снаружи синела зима, в витражах догорал красный и оранжевый внутренний свет. Трудно было подняться и уйти, заскрипев стулом, запахнуть пальто. На какой-то неземной высоте перед органом стояла певица и ее голос нес над собором "Аve, Maria", и по-старинному, по-странному это звучало на немецком, удаляя нас и отделяя от настоящего, мнимого, ненужного времени. Нас запирал в соборе этот голос - крепче любого замки, явственней той щеколды, к которой я не смогла и прикоснуться в ночь на 25 декабря, показавшейся мне такой бесспорной и непреложной печатью, таким обетом и таким обетованием надежды, что я даже обрадовалась ей.
---
***
shlomith_mirka: (Default)
28 апреля 2012.

Кошка забралась между оконных рам, неуклюже немножко спланировав с форточки (там тесно), я ушла на балкон. Но я включила Шуберта, кошка заволновалась и выпрынула наверх, пошла упрекать меня, что я ее не сняла, мяукала, беспокоилась и вертелась.

А я люблю смотреть, как играет музыкант, даже отрешаясь от музыки, я смотрю на эту выразительнейшую песнь глухонемых рук, нежных, слабых, как растения, и быстрых, как ласточки. Их нельзя, страшно трогать - но хочется целовать. Смотреть на глаза и губы музыканта - они тоже поют, немые, раскрытые, припухшие, алым или черным горящие. Дыхание, вполне возможно, выгорает еще в горле, выходя из губ уже только слабым вьюнком-дымком.

А еще я любила Шумана и Бетховена, я, дилетант из дилетантов в музыке, приходила обязательно в кафедрал, как только в программе был хотя бы один из них. Не замерзая от зимнего холода вне стен, а цепенея от музыки - там можно было только слушать и слушать, а не смотреть, мне, человеку, которому глаза важнее рук, ближе рук. Я слушала, запрокинув голову и отдав глаза потолку, курящейся желтизне и дыму в алебастровых складках, туману в нефах, слушала всё - ловила глубокое, впитанное и источаемое камнями часы спустя влажное звучание, мелкую и мощную вибрацию решеток, скрепляющих витражи, такой мгновенно подхватывающий песнь хор ("Осанна! Осанна!"), такую живую, ожившую толпу, мгновенное и сильное сопровождение органу - и эти железные пластины казались оранжевыми, осыпающимися, раскаленными. Слушала вздохи людей, сухое всхлипыванье приставных стульев. И звон цепочки и медальонов на шее и груди молодого человека, вошедшего в боковой неф и преклонившего колено перед святыми дарами. И некое колебание воздуха над головами собравшихся в соборе, странствующие над ними впадины и ямы, бугры и долины, шелковые вмятины, безвоздушные падения. Я тоже теряла себя, забывала себя в этом. Не только в видимом, оказывается, это происходит со мной. А снаружи синела зима, в витражах догорал красный и оранжевый внутренний свет. Трудно было подняться и уйти, заскрипев стулом, запахнуть пальто. На какой-то неземной высоте перед органом стояла певица и ее голос нес над собором "Аve, Maria", и по-старинному, по-странному это звучало на немецком, удаляя нас и отделяя от настоящего, мнимого, ненужного времени. Нас запирал в соборе этот голос - крепче любого замки, явственней той щеколды, к которой я не смогла и прикоснуться в ночь на 25 декабря, показавшейся мне такой бесспорной и непреложной печатью, таким обетом и таким обетованием надежды, что я даже обрадовалась ей.
---
***
shlomith_mirka: (Default)
28 апреля 2012.

Кошка забралась между оконных рам, неуклюже немножко спланировав с форточки (там тесно), я ушла на балкон. Но я включила Шуберта, кошка заволновалась и выпрынула наверх, пошла упрекать меня, что я ее не сняла, мяукала, беспокоилась и вертелась.

А я люблю смотреть, как играет музыкант, даже отрешаясь от музыки, я смотрю на эту выразительнейшую песнь глухонемых рук, нежных, слабых, как растения, и быстрых, как ласточки. Их нельзя, страшно трогать - но хочется целовать. Смотреть на глаза и губы музыканта - они тоже поют, немые, раскрытые, припухшие, алым или черным горящие. Дыхание, вполне возможно, выгорает еще в горле, выходя из губ уже только слабым вьюнком-дымком.

А еще я любила Шумана и Бетховена, я, дилетант из дилетантов в музыке, приходила обязательно в кафедрал, как только в программе был хотя бы один из них. Не замерзая от зимнего холода вне стен, а цепенея от музыки - там можно было только слушать и слушать, а не смотреть, мне, человеку, которому глаза важнее рук, ближе рук. Я слушала, запрокинув голову и отдав глаза потолку, курящейся желтизне и дыму в алебастровых складках, туману в нефах, слушала всё - ловила глубокое, впитанное и источаемое камнями часы спустя влажное звучание, мелкую и мощную вибрацию решеток, скрепляющих витражи, такой мгновенно подхватывающий песнь хор ("Осанна! Осанна!"), такую живую, ожившую толпу, мгновенное и сильное сопровождение органу - и эти железные пластины казались оранжевыми, осыпающимися, раскаленными. Слушала вздохи людей, сухое всхлипыванье приставных стульев. И звон цепочки и медальонов на шее и груди молодого человека, вошедшего в боковой неф и преклонившего колено перед святыми дарами. И некое колебание воздуха над головами собравшихся в соборе, странствующие над ними впадины и ямы, бугры и долины, шелковые вмятины, безвоздушные падения. Я тоже теряла себя, забывала себя в этом. Не только в видимом, оказывается, это происходит со мной. А снаружи синела зима, в витражах догорал красный и оранжевый внутренний свет. Трудно было подняться и уйти, заскрипев стулом, запахнуть пальто. На какой-то неземной высоте перед органом стояла певица и ее голос нес над собором "Аve, Maria", и по-старинному, по-странному это звучало на немецком, удаляя нас и отделяя от настоящего, мнимого, ненужного времени. Нас запирал в соборе этот голос - крепче любого замки, явственней той щеколды, к которой я не смогла и прикоснуться в ночь на 25 декабря, показавшейся мне такой бесспорной и непреложной печатью, таким обетом и таким обетованием надежды, что я даже обрадовалась ей.
---
***
shlomith_mirka: (Default)
Любимейшие. И русский, и английский их вариант, особенно в сочетании с голосом И.Б., клекотом, точащим известняк, осыпающим облака и камни. Голос не то что только несет в себе звуки и складывает, складывает их в слоги и слова, поражая память слушающего уха, голос тут как возвращающая к одному и тому же месту, ландшафту прокручивающаяся пластинка. Возвращающее в комнату, в избранный город уникальное живое создание, научившееся плавать сквозь толщу времени.

У меня был сборник "Письма римскому другу" ("Азбука-классика", спасибо вам!), я даже помню, как читала: кружила по снегам, зимним заносам берега в Покровском-Стрешневе. Через пространство, теперь пустое, весной превращающееся в воду, отражающую птиц и облака, к берегу озера с торчащими камышами, глядя на черные купы деревьев, голых, как с японских миниатюр. Видимо, из-за диссонанса картинок так запомнился и этот пейзаж, действительно, "оттого, что север далек от юга" (И.Б.)

Римские элегии )
shlomith_mirka: (Default)
Любимейшие. И русский, и английский их вариант, особенно в сочетании с голосом И.Б., клекотом, точащим известняк, осыпающим облака и камни. Голос не то что только несет в себе звуки и складывает, складывает их в слоги и слова, поражая память слушающего уха, голос тут как возвращающая к одному и тому же месту, ландшафту прокручивающаяся пластинка. Возвращающее в комнату, в избранный город уникальное живое создание, научившееся плавать сквозь толщу времени.

У меня был сборник "Письма римскому другу" ("Азбука-классика", спасибо вам!), я даже помню, как читала: кружила по снегам, зимним заносам берега в Покровском-Стрешневе. Через пространство, теперь пустое, весной превращающееся в воду, отражающую птиц и облака, к берегу озера с торчащими камышами, глядя на черные купы деревьев, голых, как с японских миниатюр. Видимо, из-за диссонанса картинок так запомнился и этот пейзаж, действительно, "оттого, что север далек от юга" (И.Б.)

Римские элегии )
shlomith_mirka: (Default)
Любимейшие. И русский, и английский их вариант, особенно в сочетании с голосом И.Б., клекотом, точащим известняк, осыпающим облака и камни. Голос не то что только несет в себе звуки и складывает, складывает их в слоги и слова, поражая память слушающего уха, голос тут как возвращающая к одному и тому же месту, ландшафту прокручивающаяся пластинка. Возвращающее в комнату, в избранный город уникальное живое создание, научившееся плавать сквозь толщу времени.

У меня был сборник "Письма римскому другу" ("Азбука-классика", спасибо вам!), я даже помню, как читала: кружила по снегам, зимним заносам берега в Покровском-Стрешневе. Через пространство, теперь пустое, весной превращающееся в воду, отражающую птиц и облака, к берегу озера с торчащими камышами, глядя на черные купы деревьев, голых, как с японских миниатюр. Видимо, из-за диссонанса картинок так запомнился и этот пейзаж, действительно, "оттого, что север далек от юга" (И.Б.)

Римские элегии )

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 08:11 pm
Powered by Dreamwidth Studios