shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Слова надежды пишутся как раз тогда, когда было плохо - и ты мечешься между этим прошедшим и тревожным настоящим. Самая вечная надежда и надежда, в которой не лгут.

---
Как же можно желать оставить нечто в памяти, когда еще не знаешь, что именно это будет и будет ли, откуда и каким придет. Видимо, я желала именно этого: как картины, как сохранения этих перемешанных красок ночи и зимы, даже и себя сохранения, замешанной в этой краске и оставшейся на закрашенном будущим подмалевке, закрашенном и другими картинами, глазами других людей. Я хотела оставить себя в этом месте, уйдя из него: отойдя от гулких шагов под аркой, тем яснее их слышу через n лет. Я хотела оставить это не себе, а оставить вечно себя этому месту, нас троих, пока я не осталась одна, с пустотой слева и справа. Белеющий столб, чуть светящийся и отирающий свои грани шатер церкви Вознесения, обледеневшая дорожка, вспыхивающая мелкими зелеными и красными огоньками. Резкий ветер, но снег едва касается, он тает в туманном озерце у рта. А внизу - обрыв, внизу черная Москва-река, внизу так черно, что идти некуда. Мы стояли там, какие-то оглушенные, держались за чугунные перильца - уже первое прикосновение к темноте. По-моему, в те минуты мы каким-то образом многое узнали о будущем друг друга - каждый о чужом. Я вполне поняла С., обернувшись, поняла. А еще раньше исчез барьер между первой мыслью и первым словом, удивительно - мы при этом почти не говорили.
Я с благодарностью оставляю это себе. Спасибо, что вы - были. И мы были там.
Потом же произошло совсем невероятное: в какую-то секунду я обернулась - и как будто меня отнесло отсюда далеко, я увидела больше, чем вокруг можно было видеть, и дальше, чем видно в темноте, как будто пространство собиралось здесь в один узел, точку - и он развязался, оно, выгнувшись, отразилось и отлетело от нас, места, где мы стали, от белого светящегося шатра. Как будто увидела Москву на километры вокруг, всю эту темноту - вглубь. И -поразительно - там не было ничего, ничего, ничего. Только мы, а в данную секунду, - одна я, вмещающая нас. Так, наверное, ощущает себя спустившийся в Гадес. Секунда. Секунда.

На обратном пути С. читал, я смотрела на облачко пара у губ, снизу вверх. Потом читала я и услышала, как Л. заплакала о герое. Больше я никогда так не делала.

Потом мы очень замерзли на пустом шоссе, нас смёл и сухими плевками выгнал ветер. Потом прощались во двере дома Л. В метро - с С., - "бери свои города."
Кажется, после этого - мы не виделись.

Впрочем, я уже тогда была сильно одна.
И при этом, видимо, уже полностью раскрылась эта солипсистская особенность: никогда никуда никто не исчезает, я семь лет мысленно беседую с человеком, он не растет и не взрослеет - и я не расстаюсь с ним. Это ужасно. Потому что каждому этому человеку следовало бы забыть меня.
Иначе нет разницы между той и этой действительностью, нет никакого разделения, и - либо смерти нет, либо я мертва. Что тоже не имеет значения.
Я доигралась, начав с детства, с того, что я и сейчас отчетливо помню, как близко была ко мне земля, как рос мох возле подошв каждого любимого дерева, каковы были норы ос в земле и как после дождя на асфальт выбирались дождевые червяки.
Несчастная саттва - та, которая не может определиться со своей сущностью, отделиться, отлепиться, наконец, от всех остальных, определиться с наличием, образом, обстоятельствами той жизни, которую она сейчас проживает.
В общем, куда-то я пролетела сильно мимо цели.
Вот куда, кстати, деваются во всех этих военных эпосах стрелы, пущенные мимо? В одной "Рамаяне" их там сколько, в "Илиаде"... У меня подозрение, что зависают в воздухе. Автор забыл, читателю, следующему тем же путем, не сдернуть. Вот-вот. Кто-нибудь умеет это - сталкивать сюжет с мертвой точки, делать так, чтобы царевич споткнулся (на секунду гасим свет в нашем театре) - и все сильно изменилось, начался другой клубок? Я - не умею, я только видеть эти стыки могу.
Шлимазл.
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Слова надежды пишутся как раз тогда, когда было плохо - и ты мечешься между этим прошедшим и тревожным настоящим. Самая вечная надежда и надежда, в которой не лгут.

---
Как же можно желать оставить нечто в памяти, когда еще не знаешь, что именно это будет и будет ли, откуда и каким придет. Видимо, я желала именно этого: как картины, как сохранения этих перемешанных красок ночи и зимы, даже и себя сохранения, замешанной в этой краске и оставшейся на закрашенном будущим подмалевке, закрашенном и другими картинами, глазами других людей. Я хотела оставить себя в этом месте, уйдя из него: отойдя от гулких шагов под аркой, тем яснее их слышу через n лет. Я хотела оставить это не себе, а оставить вечно себя этому месту, нас троих, пока я не осталась одна, с пустотой слева и справа. Белеющий столб, чуть светящийся и отирающий свои грани шатер церкви Вознесения, обледеневшая дорожка, вспыхивающая мелкими зелеными и красными огоньками. Резкий ветер, но снег едва касается, он тает в туманном озерце у рта. А внизу - обрыв, внизу черная Москва-река, внизу так черно, что идти некуда. Мы стояли там, какие-то оглушенные, держались за чугунные перильца - уже первое прикосновение к темноте. По-моему, в те минуты мы каким-то образом многое узнали о будущем друг друга - каждый о чужом. Я вполне поняла С., обернувшись, поняла. А еще раньше исчез барьер между первой мыслью и первым словом, удивительно - мы при этом почти не говорили.
Я с благодарностью оставляю это себе. Спасибо, что вы - были. И мы были там.
Потом же произошло совсем невероятное: в какую-то секунду я обернулась - и как будто меня отнесло отсюда далеко, я увидела больше, чем вокруг можно было видеть, и дальше, чем видно в темноте, как будто пространство собиралось здесь в один узел, точку - и он развязался, оно, выгнувшись, отразилось и отлетело от нас, места, где мы стали, от белого светящегося шатра. Как будто увидела Москву на километры вокруг, всю эту темноту - вглубь. И -поразительно - там не было ничего, ничего, ничего. Только мы, а в данную секунду, - одна я, вмещающая нас. Так, наверное, ощущает себя спустившийся в Гадес. Секунда. Секунда.

На обратном пути С. читал, я смотрела на облачко пара у губ, снизу вверх. Потом читала я и услышала, как Л. заплакала о герое. Больше я никогда так не делала.

Потом мы очень замерзли на пустом шоссе, нас смёл и сухими плевками выгнал ветер. Потом прощались во двере дома Л. В метро - с С., - "бери свои города."
Кажется, после этого - мы не виделись.

Впрочем, я уже тогда была сильно одна.
И при этом, видимо, уже полностью раскрылась эта солипсистская особенность: никогда никуда никто не исчезает, я семь лет мысленно беседую с человеком, он не растет и не взрослеет - и я не расстаюсь с ним. Это ужасно. Потому что каждому этому человеку следовало бы забыть меня.
Иначе нет разницы между той и этой действительностью, нет никакого разделения, и - либо смерти нет, либо я мертва. Что тоже не имеет значения.
Я доигралась, начав с детства, с того, что я и сейчас отчетливо помню, как близко была ко мне земля, как рос мох возле подошв каждого любимого дерева, каковы были норы ос в земле и как после дождя на асфальт выбирались дождевые червяки.
Несчастная саттва - та, которая не может определиться со своей сущностью, отделиться, отлепиться, наконец, от всех остальных, определиться с наличием, образом, обстоятельствами той жизни, которую она сейчас проживает.
В общем, куда-то я пролетела сильно мимо цели.
Вот куда, кстати, деваются во всех этих военных эпосах стрелы, пущенные мимо? В одной "Рамаяне" их там сколько, в "Илиаде"... У меня подозрение, что зависают в воздухе. Автор забыл, читателю, следующему тем же путем, не сдернуть. Вот-вот. Кто-нибудь умеет это - сталкивать сюжет с мертвой точки, делать так, чтобы царевич споткнулся (на секунду гасим свет в нашем театре) - и все сильно изменилось, начался другой клубок? Я - не умею, я только видеть эти стыки могу.
Шлимазл.
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Слова надежды пишутся как раз тогда, когда было плохо - и ты мечешься между этим прошедшим и тревожным настоящим. Самая вечная надежда и надежда, в которой не лгут.

---
Как же можно желать оставить нечто в памяти, когда еще не знаешь, что именно это будет и будет ли, откуда и каким придет. Видимо, я желала именно этого: как картины, как сохранения этих перемешанных красок ночи и зимы, даже и себя сохранения, замешанной в этой краске и оставшейся на закрашенном будущим подмалевке, закрашенном и другими картинами, глазами других людей. Я хотела оставить себя в этом месте, уйдя из него: отойдя от гулких шагов под аркой, тем яснее их слышу через n лет. Я хотела оставить это не себе, а оставить вечно себя этому месту, нас троих, пока я не осталась одна, с пустотой слева и справа. Белеющий столб, чуть светящийся и отирающий свои грани шатер церкви Вознесения, обледеневшая дорожка, вспыхивающая мелкими зелеными и красными огоньками. Резкий ветер, но снег едва касается, он тает в туманном озерце у рта. А внизу - обрыв, внизу черная Москва-река, внизу так черно, что идти некуда. Мы стояли там, какие-то оглушенные, держались за чугунные перильца - уже первое прикосновение к темноте. По-моему, в те минуты мы каким-то образом многое узнали о будущем друг друга - каждый о чужом. Я вполне поняла С., обернувшись, поняла. А еще раньше исчез барьер между первой мыслью и первым словом, удивительно - мы при этом почти не говорили.
Я с благодарностью оставляю это себе. Спасибо, что вы - были. И мы были там.
Потом же произошло совсем невероятное: в какую-то секунду я обернулась - и как будто меня отнесло отсюда далеко, я увидела больше, чем вокруг можно было видеть, и дальше, чем видно в темноте, как будто пространство собиралось здесь в один узел, точку - и он развязался, оно, выгнувшись, отразилось и отлетело от нас, места, где мы стали, от белого светящегося шатра. Как будто увидела Москву на километры вокруг, всю эту темноту - вглубь. И -поразительно - там не было ничего, ничего, ничего. Только мы, а в данную секунду, - одна я, вмещающая нас. Так, наверное, ощущает себя спустившийся в Гадес. Секунда. Секунда.

На обратном пути С. читал, я смотрела на облачко пара у губ, снизу вверх. Потом читала я и услышала, как Л. заплакала о герое. Больше я никогда так не делала.

Потом мы очень замерзли на пустом шоссе, нас смёл и сухими плевками выгнал ветер. Потом прощались во двере дома Л. В метро - с С., - "бери свои города."
Кажется, после этого - мы не виделись.

Впрочем, я уже тогда была сильно одна.
И при этом, видимо, уже полностью раскрылась эта солипсистская особенность: никогда никуда никто не исчезает, я семь лет мысленно беседую с человеком, он не растет и не взрослеет - и я не расстаюсь с ним. Это ужасно. Потому что каждому этому человеку следовало бы забыть меня.
Иначе нет разницы между той и этой действительностью, нет никакого разделения, и - либо смерти нет, либо я мертва. Что тоже не имеет значения.
Я доигралась, начав с детства, с того, что я и сейчас отчетливо помню, как близко была ко мне земля, как рос мох возле подошв каждого любимого дерева, каковы были норы ос в земле и как после дождя на асфальт выбирались дождевые червяки.
Несчастная саттва - та, которая не может определиться со своей сущностью, отделиться, отлепиться, наконец, от всех остальных, определиться с наличием, образом, обстоятельствами той жизни, которую она сейчас проживает.
В общем, куда-то я пролетела сильно мимо цели.
Вот куда, кстати, деваются во всех этих военных эпосах стрелы, пущенные мимо? В одной "Рамаяне" их там сколько, в "Илиаде"... У меня подозрение, что зависают в воздухе. Автор забыл, читателю, следующему тем же путем, не сдернуть. Вот-вот. Кто-нибудь умеет это - сталкивать сюжет с мертвой точки, делать так, чтобы царевич споткнулся (на секунду гасим свет в нашем театре) - и все сильно изменилось, начался другой клубок? Я - не умею, я только видеть эти стыки могу.
Шлимазл.
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Да, люди, безусловно, остаются. В лицах чужих, других, никогда тебе не известных, - они как будто непостижимым образом оставляют свой след, улыбаются в них, проступая кровным родством братьев. Меня ужаснуло и потрясло, когда однажды я увидела все лица - одним-единственным, вызываемым, жданным, сосредоточением моим и мыслью. А ведь тоньше, реже, прореженнее, более тонким слоем, совсем чистым, - оно проступает так или иначе во всех до сих пор. И не только это одно. Я знаю, что там лица моих бабушек и дедушек, я знаю, что другие - видят лица и лицо своих других.
Кроме того, что мы остаемся в вещах, которыми мы владели, прикасались, носили - в чьих-то глазах мы связаны с ними, мы не оставили их, мы все еще связаны с ними. Мы - обрывками - остаемся цветными пятнами в радужках чьих-то глаз, тенью, пробегающей по ним, как по лунным краторам, обрывками лент и мотков нитки - мы случайно остаемся в ушах словами, и кто-то их случайно воспроизведет, и это буду я, это возвратишься ты, и никто не узнает, Одиссей, а назвавший, повторивший твой жест - может быть, почувствует тебя и что призывал тебя.

Безусловно, ничто никуда не исчезнет, не исчезает, "никогда никуда" , "мы нежней и прочней, чем гранит", все остается, так странно превращенным и - разделенным. Мы действительно разлетаемся, разделяемся - со своими словами и мыслями, со своим образом для глаз других, со своими руками. Мы теряем себя. Но это, то же самое - самое страшное - происходит с нами всю жизнь: мы теряем себя, связь с собою прошлым, мы, как растение, отмираем и возобновляемся, но растение не грустит об этом, а мы тревожимся и боимся - не сохраниться, быть чистым новым рождением, быть пустым. А удержать все равно нельзя - эту ткань вырывает течением, не за что ухваться - нет места на себе, чтобы удержать в своих руках себя, продлевая и помня, продолжая и владея вселостностью груза. Мы страдаем от того, что мы легкомысленны, как бабочки, что для нас день сменяет ночь и мы просыпаемся несколько новыми, а, может, и новыми совершенно. Но не страдали ли бы мы, если бы были целостны и вечны, как Б-г, огромны, как континент, равновесно сосредоточенны, как плывущий слон, дотягиваемы до всего, как звездные весы. Едва ли выносима хотя бы непрерывность памяти. Но как же жаль, что мы исчезаем, закрыв глаза, и не помним себя, и становимся иным, и никогда не возвращаемся, не вступаем даже в границы своей плоти, сколько бы ни ходили по своим следам, по протоптанной дорожке от ванной до кухни, вокруг стола. Бабочки.
Вспыхивающие плавники сансары.

***
Религиозная по сути идея о термодинамическом единстве, стоках и истоках, о "исправлении имен", "нахождении искр", о том, что что бы человек ни делал (прыгал, рисовал пальцем на стекле или стирал, был причиной сдвига, исчезновения, что тоже важно, создавал случайное и эфемерное, находил язык и освобождал эти импульсы), в своей экзистенциальной ситуации от совершает много. Это бесконечно важно - как взмах крыльев бабочки, как любое случайное и иррациональное событие. Он много создает и много разрушает, он не видит и никогда не "узнает" (очевидностью глаз и ума) целого, но он как будто предугадывает следующее, что он должен сделать для этих вихрящихся потоков, этого целого, как будто предвидит конечный итог. Не цель, не результат - без этого снисхождения, обрывания, выдувания итога в пустую трубку, забвения начала участниками, аннигиляции всего, что было до сегодняшнего дня, что обрекает на неосуществление и конец.
Важно то, что он своим спонтанным желанием выдует радужный мыльный пузырь, пнет, захлопывая, дверь.
Важно, что он этого хочет.
---
Жертвоприношение - разрушение материально-структурной информации в однои месте и создание (через разрушение, потрясение предшествующей) эмоцициональной, волевой информации в другом месте (в свидетелях), структурирующей память, восприятие времени и пространства.

Удивительно, что и мы, мы-как-дети, переводим объект из одной сферы бытия в другую, в невидимую, - чтобы понять объект. Мы превращаем вещь, протаскивая через замочную скважину, переносим в сферу понятий, объектов иной природы: вещи более нет, мы говорим не о ней, а о утерявшей ряд прежних и приобретшей новые свойства проекции.
Ребенок, желая познать вещь, угичтожает ее, переводит из бытия в небытие. Совершает жертвоприношение - чтобы сам, как Б-г, постичь вещь целиком, без вытягивания из нее бесплотной тени понятия. Это не позитивистский интерес к "устройству", это именно жертвоприношение: жертвоприношение (никому, не себе) любимой игрушки, которая есть живое и самое, жертвоприношение собственной чистоты, тела, ума... Поразительным образом он через разрушение обретает разрушенное: некое неартикулируемое знание о сферах существования, о смерти и взаимосвязи между ними - вместо сломанной игрушки. Обретение чистоты - после опыта темноты, иного.

***

Человек скатывается в солипстзм, норма смещается в сторону аутизма: человек не понимает, что он говорит сам с собой - или что говорит не сам с собой.

***
Солнце низко над кромкой насыпи, белой-белой и ровной, потом низко над лесом и просвечивает его вытянутые верхушки, оттого на снегу и на самих древесных кронах, переплетениях древесных сосудов - сиреневые пятна. Вспыхивают и бегут, дробятся на мелкие, проваливаются сквозь снег, снова загораются красным древесным сердцем, воздушным шаром крови, сдвигаются, не совпадая ни с чем. Отделяются от дерева и летят. Порождения деревьев и солнца - колония оторвавшихся шаров, которые моргают на светлеющем оранжево-голубом на исходе небе. Пульсируют, попадая и приближаясь к моим глазам.

***
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Да, люди, безусловно, остаются. В лицах чужих, других, никогда тебе не известных, - они как будто непостижимым образом оставляют свой след, улыбаются в них, проступая кровным родством братьев. Меня ужаснуло и потрясло, когда однажды я увидела все лица - одним-единственным, вызываемым, жданным, сосредоточением моим и мыслью. А ведь тоньше, реже, прореженнее, более тонким слоем, совсем чистым, - оно проступает так или иначе во всех до сих пор. И не только это одно. Я знаю, что там лица моих бабушек и дедушек, я знаю, что другие - видят лица и лицо своих других.
Кроме того, что мы остаемся в вещах, которыми мы владели, прикасались, носили - в чьих-то глазах мы связаны с ними, мы не оставили их, мы все еще связаны с ними. Мы - обрывками - остаемся цветными пятнами в радужках чьих-то глаз, тенью, пробегающей по ним, как по лунным краторам, обрывками лент и мотков нитки - мы случайно остаемся в ушах словами, и кто-то их случайно воспроизведет, и это буду я, это возвратишься ты, и никто не узнает, Одиссей, а назвавший, повторивший твой жест - может быть, почувствует тебя и что призывал тебя.

Безусловно, ничто никуда не исчезнет, не исчезает, "никогда никуда" , "мы нежней и прочней, чем гранит", все остается, так странно превращенным и - разделенным. Мы действительно разлетаемся, разделяемся - со своими словами и мыслями, со своим образом для глаз других, со своими руками. Мы теряем себя. Но это, то же самое - самое страшное - происходит с нами всю жизнь: мы теряем себя, связь с собою прошлым, мы, как растение, отмираем и возобновляемся, но растение не грустит об этом, а мы тревожимся и боимся - не сохраниться, быть чистым новым рождением, быть пустым. А удержать все равно нельзя - эту ткань вырывает течением, не за что ухваться - нет места на себе, чтобы удержать в своих руках себя, продлевая и помня, продолжая и владея вселостностью груза. Мы страдаем от того, что мы легкомысленны, как бабочки, что для нас день сменяет ночь и мы просыпаемся несколько новыми, а, может, и новыми совершенно. Но не страдали ли бы мы, если бы были целостны и вечны, как Б-г, огромны, как континент, равновесно сосредоточенны, как плывущий слон, дотягиваемы до всего, как звездные весы. Едва ли выносима хотя бы непрерывность памяти. Но как же жаль, что мы исчезаем, закрыв глаза, и не помним себя, и становимся иным, и никогда не возвращаемся, не вступаем даже в границы своей плоти, сколько бы ни ходили по своим следам, по протоптанной дорожке от ванной до кухни, вокруг стола. Бабочки.
Вспыхивающие плавники сансары.

***
Религиозная по сути идея о термодинамическом единстве, стоках и истоках, о "исправлении имен", "нахождении искр", о том, что что бы человек ни делал (прыгал, рисовал пальцем на стекле или стирал, был причиной сдвига, исчезновения, что тоже важно, создавал случайное и эфемерное, находил язык и освобождал эти импульсы), в своей экзистенциальной ситуации от совершает много. Это бесконечно важно - как взмах крыльев бабочки, как любое случайное и иррациональное событие. Он много создает и много разрушает, он не видит и никогда не "узнает" (очевидностью глаз и ума) целого, но он как будто предугадывает следующее, что он должен сделать для этих вихрящихся потоков, этого целого, как будто предвидит конечный итог. Не цель, не результат - без этого снисхождения, обрывания, выдувания итога в пустую трубку, забвения начала участниками, аннигиляции всего, что было до сегодняшнего дня, что обрекает на неосуществление и конец.
Важно то, что он своим спонтанным желанием выдует радужный мыльный пузырь, пнет, захлопывая, дверь.
Важно, что он этого хочет.
---
Жертвоприношение - разрушение материально-структурной информации в однои месте и создание (через разрушение, потрясение предшествующей) эмоцициональной, волевой информации в другом месте (в свидетелях), структурирующей память, восприятие времени и пространства.

Удивительно, что и мы, мы-как-дети, переводим объект из одной сферы бытия в другую, в невидимую, - чтобы понять объект. Мы превращаем вещь, протаскивая через замочную скважину, переносим в сферу понятий, объектов иной природы: вещи более нет, мы говорим не о ней, а о утерявшей ряд прежних и приобретшей новые свойства проекции.
Ребенок, желая познать вещь, угичтожает ее, переводит из бытия в небытие. Совершает жертвоприношение - чтобы сам, как Б-г, постичь вещь целиком, без вытягивания из нее бесплотной тени понятия. Это не позитивистский интерес к "устройству", это именно жертвоприношение: жертвоприношение (никому, не себе) любимой игрушки, которая есть живое и самое, жертвоприношение собственной чистоты, тела, ума... Поразительным образом он через разрушение обретает разрушенное: некое неартикулируемое знание о сферах существования, о смерти и взаимосвязи между ними - вместо сломанной игрушки. Обретение чистоты - после опыта темноты, иного.

***

Человек скатывается в солипстзм, норма смещается в сторону аутизма: человек не понимает, что он говорит сам с собой - или что говорит не сам с собой.

***
Солнце низко над кромкой насыпи, белой-белой и ровной, потом низко над лесом и просвечивает его вытянутые верхушки, оттого на снегу и на самих древесных кронах, переплетениях древесных сосудов - сиреневые пятна. Вспыхивают и бегут, дробятся на мелкие, проваливаются сквозь снег, снова загораются красным древесным сердцем, воздушным шаром крови, сдвигаются, не совпадая ни с чем. Отделяются от дерева и летят. Порождения деревьев и солнца - колония оторвавшихся шаров, которые моргают на светлеющем оранжево-голубом на исходе небе. Пульсируют, попадая и приближаясь к моим глазам.

***
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Да, люди, безусловно, остаются. В лицах чужих, других, никогда тебе не известных, - они как будто непостижимым образом оставляют свой след, улыбаются в них, проступая кровным родством братьев. Меня ужаснуло и потрясло, когда однажды я увидела все лица - одним-единственным, вызываемым, жданным, сосредоточением моим и мыслью. А ведь тоньше, реже, прореженнее, более тонким слоем, совсем чистым, - оно проступает так или иначе во всех до сих пор. И не только это одно. Я знаю, что там лица моих бабушек и дедушек, я знаю, что другие - видят лица и лицо своих других.
Кроме того, что мы остаемся в вещах, которыми мы владели, прикасались, носили - в чьих-то глазах мы связаны с ними, мы не оставили их, мы все еще связаны с ними. Мы - обрывками - остаемся цветными пятнами в радужках чьих-то глаз, тенью, пробегающей по ним, как по лунным краторам, обрывками лент и мотков нитки - мы случайно остаемся в ушах словами, и кто-то их случайно воспроизведет, и это буду я, это возвратишься ты, и никто не узнает, Одиссей, а назвавший, повторивший твой жест - может быть, почувствует тебя и что призывал тебя.

Безусловно, ничто никуда не исчезнет, не исчезает, "никогда никуда" , "мы нежней и прочней, чем гранит", все остается, так странно превращенным и - разделенным. Мы действительно разлетаемся, разделяемся - со своими словами и мыслями, со своим образом для глаз других, со своими руками. Мы теряем себя. Но это, то же самое - самое страшное - происходит с нами всю жизнь: мы теряем себя, связь с собою прошлым, мы, как растение, отмираем и возобновляемся, но растение не грустит об этом, а мы тревожимся и боимся - не сохраниться, быть чистым новым рождением, быть пустым. А удержать все равно нельзя - эту ткань вырывает течением, не за что ухваться - нет места на себе, чтобы удержать в своих руках себя, продлевая и помня, продолжая и владея вселостностью груза. Мы страдаем от того, что мы легкомысленны, как бабочки, что для нас день сменяет ночь и мы просыпаемся несколько новыми, а, может, и новыми совершенно. Но не страдали ли бы мы, если бы были целостны и вечны, как Б-г, огромны, как континент, равновесно сосредоточенны, как плывущий слон, дотягиваемы до всего, как звездные весы. Едва ли выносима хотя бы непрерывность памяти. Но как же жаль, что мы исчезаем, закрыв глаза, и не помним себя, и становимся иным, и никогда не возвращаемся, не вступаем даже в границы своей плоти, сколько бы ни ходили по своим следам, по протоптанной дорожке от ванной до кухни, вокруг стола. Бабочки.
Вспыхивающие плавники сансары.

***
Религиозная по сути идея о термодинамическом единстве, стоках и истоках, о "исправлении имен", "нахождении искр", о том, что что бы человек ни делал (прыгал, рисовал пальцем на стекле или стирал, был причиной сдвига, исчезновения, что тоже важно, создавал случайное и эфемерное, находил язык и освобождал эти импульсы), в своей экзистенциальной ситуации от совершает много. Это бесконечно важно - как взмах крыльев бабочки, как любое случайное и иррациональное событие. Он много создает и много разрушает, он не видит и никогда не "узнает" (очевидностью глаз и ума) целого, но он как будто предугадывает следующее, что он должен сделать для этих вихрящихся потоков, этого целого, как будто предвидит конечный итог. Не цель, не результат - без этого снисхождения, обрывания, выдувания итога в пустую трубку, забвения начала участниками, аннигиляции всего, что было до сегодняшнего дня, что обрекает на неосуществление и конец.
Важно то, что он своим спонтанным желанием выдует радужный мыльный пузырь, пнет, захлопывая, дверь.
Важно, что он этого хочет.
---
Жертвоприношение - разрушение материально-структурной информации в однои месте и создание (через разрушение, потрясение предшествующей) эмоцициональной, волевой информации в другом месте (в свидетелях), структурирующей память, восприятие времени и пространства.

Удивительно, что и мы, мы-как-дети, переводим объект из одной сферы бытия в другую, в невидимую, - чтобы понять объект. Мы превращаем вещь, протаскивая через замочную скважину, переносим в сферу понятий, объектов иной природы: вещи более нет, мы говорим не о ней, а о утерявшей ряд прежних и приобретшей новые свойства проекции.
Ребенок, желая познать вещь, угичтожает ее, переводит из бытия в небытие. Совершает жертвоприношение - чтобы сам, как Б-г, постичь вещь целиком, без вытягивания из нее бесплотной тени понятия. Это не позитивистский интерес к "устройству", это именно жертвоприношение: жертвоприношение (никому, не себе) любимой игрушки, которая есть живое и самое, жертвоприношение собственной чистоты, тела, ума... Поразительным образом он через разрушение обретает разрушенное: некое неартикулируемое знание о сферах существования, о смерти и взаимосвязи между ними - вместо сломанной игрушки. Обретение чистоты - после опыта темноты, иного.

***

Человек скатывается в солипстзм, норма смещается в сторону аутизма: человек не понимает, что он говорит сам с собой - или что говорит не сам с собой.

***
Солнце низко над кромкой насыпи, белой-белой и ровной, потом низко над лесом и просвечивает его вытянутые верхушки, оттого на снегу и на самих древесных кронах, переплетениях древесных сосудов - сиреневые пятна. Вспыхивают и бегут, дробятся на мелкие, проваливаются сквозь снег, снова загораются красным древесным сердцем, воздушным шаром крови, сдвигаются, не совпадая ни с чем. Отделяются от дерева и летят. Порождения деревьев и солнца - колония оторвавшихся шаров, которые моргают на светлеющем оранжево-голубом на исходе небе. Пульсируют, попадая и приближаясь к моим глазам.

***
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Снова две звезды, одна удлиненная, как месяцевая прорезь. Стало холоднее. Деревья рыжи, ржавы, сверху присыпаны снегом. Над дверьми метро толпятся фигуры, не решаются. За ними - Москва. На белой стене - над Немецкой Слободой, кораблями и морями, синим остовом Буяном - Георгий. Пахнет дымом, сладостями, плиткой, сырыми стенами.
А днем снег был пален от тепла в серое. Алена подвезла меня до метро - и я видела церковь с другой стороны, луковицу и звезды на темно-синем небе, не черном, не красноватом мутном, а на бархате детской зимы. Снова Новый год, висят, не качаясь, два ряда фонарей над дорогой, освещен пассаж, низкие, на первом этаже, красные вывески со словами без значения. Справа обглоданный куст декоративной туи в бетонной кадке. Пусто, дым все выкурил, подмена детства - выдает ощущение пустоты. Но ничего, можно жить и так, можно пройти насквозь. Сейчас пройду через пассаж, где однажды пар поднимался над продаваемыми каштанами, и увижу Елоховский собор. Хочу посмотреть.

***
Зачем-то я оставляю следы этого. Бесконечный год описаний. Я понимаю, что я ни с кем этого не "разделю" (и никогла не пойму, как можно делить память, можно только изначально владеть тем же, единым, что не умаляется и ни от кого не убывает) и никогда не возвращусь к этому. Даже мне не нужна с этим связь, я не прочту ничего этого, я хотела бы, коснувшись, даже не узнать этого слепка. И нет никого, кто бы владел этим наравне со мной, кто жил бы в этом вместе со мной, кто, проходя сквозь почти круг года, оставил бы в себе дождь, снег, прогорание черного в белое и наоборот, чье бы пальто выстужалось этим ветром, этим одиночеством, расстегивающим пуговицы. Кто бы пропитался звуком хрустнувшей ветки, выпавшим снегом, цветом отгоревшего оранжевого тростника, самых темных елей кладбища, самых белых и огромных облаков надо лбом Пушкина. Никто.
"Une Saison en Enfer ."

Я чувствую себя бесконечностью, и это длинная тоска.

И даже это еще не все.
Как быть, как быть мне тем и с теми, кто имел часть того, что имею я? С кем мы видели, осязали, глазами касались на бумаге одного и того же, с кем мы предугадывали друг друга - и перестали? Ничего. Я боюсь, что это происходит снова: со мной и с человеком, с которым мы никогда даже не шли рядом, для кого я не коснулась рукой ни одного красного или орандевого листа! Неужели - я не сделала для этого человека этих необходимых, как пища, вещей, этой пищи для памяти?! Того, благодаря чему человек запомнит не меня, а то, что он почувствовал в себе, увидев лист. А я - причина, действующая бесследно, как мне это и было названо. Я более не желаю, чтобы хоть кто-то, кроме одной моей души Л., помнил меня всецело, помнил хотя бы паутинную тень.
Мне только жаль, что я успела влюбиться в человека, с которым я расстаюсь, разделяюсь памятью, временем, зрением, пониманием. Жаль.

А как же еще быть, когда моя память переросла то, что стало в нас, других, общим? Когда она наполняется дальше, и краев нет этому озеру, оно движется и топит лес, топит меня. Его становится больше, и дна я не касаюсь, я забываю его цвет. Ничего. В озере, в конце концов, просто отразится небо, и, когда я буду готова, буду бела, слепа над гладкой поверхностью, оно перевернется - и память снова станет общей. А пока - ничего; облака над головой Пушкина, разлившиеся весной потоки, отрезавшие зеленый остров, кладбище. Ничего.
Устала.
***
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Снова две звезды, одна удлиненная, как месяцевая прорезь. Стало холоднее. Деревья рыжи, ржавы, сверху присыпаны снегом. Над дверьми метро толпятся фигуры, не решаются. За ними - Москва. На белой стене - над Немецкой Слободой, кораблями и морями, синим остовом Буяном - Георгий. Пахнет дымом, сладостями, плиткой, сырыми стенами.
А днем снег был пален от тепла в серое. Алена подвезла меня до метро - и я видела церковь с другой стороны, луковицу и звезды на темно-синем небе, не черном, не красноватом мутном, а на бархате детской зимы. Снова Новый год, висят, не качаясь, два ряда фонарей над дорогой, освещен пассаж, низкие, на первом этаже, красные вывески со словами без значения. Справа обглоданный куст декоративной туи в бетонной кадке. Пусто, дым все выкурил, подмена детства - выдает ощущение пустоты. Но ничего, можно жить и так, можно пройти насквозь. Сейчас пройду через пассаж, где однажды пар поднимался над продаваемыми каштанами, и увижу Елоховский собор. Хочу посмотреть.

***
Зачем-то я оставляю следы этого. Бесконечный год описаний. Я понимаю, что я ни с кем этого не "разделю" (и никогла не пойму, как можно делить память, можно только изначально владеть тем же, единым, что не умаляется и ни от кого не убывает) и никогда не возвращусь к этому. Даже мне не нужна с этим связь, я не прочту ничего этого, я хотела бы, коснувшись, даже не узнать этого слепка. И нет никого, кто бы владел этим наравне со мной, кто жил бы в этом вместе со мной, кто, проходя сквозь почти круг года, оставил бы в себе дождь, снег, прогорание черного в белое и наоборот, чье бы пальто выстужалось этим ветром, этим одиночеством, расстегивающим пуговицы. Кто бы пропитался звуком хрустнувшей ветки, выпавшим снегом, цветом отгоревшего оранжевого тростника, самых темных елей кладбища, самых белых и огромных облаков надо лбом Пушкина. Никто.
"Une Saison en Enfer ."

Я чувствую себя бесконечностью, и это длинная тоска.

И даже это еще не все.
Как быть, как быть мне тем и с теми, кто имел часть того, что имею я? С кем мы видели, осязали, глазами касались на бумаге одного и того же, с кем мы предугадывали друг друга - и перестали? Ничего. Я боюсь, что это происходит снова: со мной и с человеком, с которым мы никогда даже не шли рядом, для кого я не коснулась рукой ни одного красного или орандевого листа! Неужели - я не сделала для этого человека этих необходимых, как пища, вещей, этой пищи для памяти?! Того, благодаря чему человек запомнит не меня, а то, что он почувствовал в себе, увидев лист. А я - причина, действующая бесследно, как мне это и было названо. Я более не желаю, чтобы хоть кто-то, кроме одной моей души Л., помнил меня всецело, помнил хотя бы паутинную тень.
Мне только жаль, что я успела влюбиться в человека, с которым я расстаюсь, разделяюсь памятью, временем, зрением, пониманием. Жаль.

А как же еще быть, когда моя память переросла то, что стало в нас, других, общим? Когда она наполняется дальше, и краев нет этому озеру, оно движется и топит лес, топит меня. Его становится больше, и дна я не касаюсь, я забываю его цвет. Ничего. В озере, в конце концов, просто отразится небо, и, когда я буду готова, буду бела, слепа над гладкой поверхностью, оно перевернется - и память снова станет общей. А пока - ничего; облака над головой Пушкина, разлившиеся весной потоки, отрезавшие зеленый остров, кладбище. Ничего.
Устала.
***
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Снова две звезды, одна удлиненная, как месяцевая прорезь. Стало холоднее. Деревья рыжи, ржавы, сверху присыпаны снегом. Над дверьми метро толпятся фигуры, не решаются. За ними - Москва. На белой стене - над Немецкой Слободой, кораблями и морями, синим остовом Буяном - Георгий. Пахнет дымом, сладостями, плиткой, сырыми стенами.
А днем снег был пален от тепла в серое. Алена подвезла меня до метро - и я видела церковь с другой стороны, луковицу и звезды на темно-синем небе, не черном, не красноватом мутном, а на бархате детской зимы. Снова Новый год, висят, не качаясь, два ряда фонарей над дорогой, освещен пассаж, низкие, на первом этаже, красные вывески со словами без значения. Справа обглоданный куст декоративной туи в бетонной кадке. Пусто, дым все выкурил, подмена детства - выдает ощущение пустоты. Но ничего, можно жить и так, можно пройти насквозь. Сейчас пройду через пассаж, где однажды пар поднимался над продаваемыми каштанами, и увижу Елоховский собор. Хочу посмотреть.

***
Зачем-то я оставляю следы этого. Бесконечный год описаний. Я понимаю, что я ни с кем этого не "разделю" (и никогла не пойму, как можно делить память, можно только изначально владеть тем же, единым, что не умаляется и ни от кого не убывает) и никогда не возвращусь к этому. Даже мне не нужна с этим связь, я не прочту ничего этого, я хотела бы, коснувшись, даже не узнать этого слепка. И нет никого, кто бы владел этим наравне со мной, кто жил бы в этом вместе со мной, кто, проходя сквозь почти круг года, оставил бы в себе дождь, снег, прогорание черного в белое и наоборот, чье бы пальто выстужалось этим ветром, этим одиночеством, расстегивающим пуговицы. Кто бы пропитался звуком хрустнувшей ветки, выпавшим снегом, цветом отгоревшего оранжевого тростника, самых темных елей кладбища, самых белых и огромных облаков надо лбом Пушкина. Никто.
"Une Saison en Enfer ."

Я чувствую себя бесконечностью, и это длинная тоска.

И даже это еще не все.
Как быть, как быть мне тем и с теми, кто имел часть того, что имею я? С кем мы видели, осязали, глазами касались на бумаге одного и того же, с кем мы предугадывали друг друга - и перестали? Ничего. Я боюсь, что это происходит снова: со мной и с человеком, с которым мы никогда даже не шли рядом, для кого я не коснулась рукой ни одного красного или орандевого листа! Неужели - я не сделала для этого человека этих необходимых, как пища, вещей, этой пищи для памяти?! Того, благодаря чему человек запомнит не меня, а то, что он почувствовал в себе, увидев лист. А я - причина, действующая бесследно, как мне это и было названо. Я более не желаю, чтобы хоть кто-то, кроме одной моей души Л., помнил меня всецело, помнил хотя бы паутинную тень.
Мне только жаль, что я успела влюбиться в человека, с которым я расстаюсь, разделяюсь памятью, временем, зрением, пониманием. Жаль.

А как же еще быть, когда моя память переросла то, что стало в нас, других, общим? Когда она наполняется дальше, и краев нет этому озеру, оно движется и топит лес, топит меня. Его становится больше, и дна я не касаюсь, я забываю его цвет. Ничего. В озере, в конце концов, просто отразится небо, и, когда я буду готова, буду бела, слепа над гладкой поверхностью, оно перевернется - и память снова станет общей. А пока - ничего; облака над головой Пушкина, разлившиеся весной потоки, отрезавшие зеленый остров, кладбище. Ничего.
Устала.
***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 27th, 2017 08:44 pm
Powered by Dreamwidth Studios