shlomith_mirka: (Default)
Заметочка на полях.

Во-первых, история все же подлежит этической оценке в отличие от закона тяготения. Как деятельность социальных групп и индивидов. Выявленные исторические закономерности не есть непреложный детерминант: "В" было или есть" не значит "С" должно быть" (юмовский тезис). А с точки зрения ретроспеквного рассмотрения - просто ущербность индуктивной логики. Не говоря о небесспорности всех моделей общества и его движения.

Во-вторых, гибрид гегельянства с ницшеанством. Якобы в противостоянии с великим А рождается великое В. Великое А вполне может оставаться в одиночестве, придушив все слабейшее. Идеи зарождаются на стыках и сломах, да. Жизнеспособные социальные системы - в осознающей себя паузе. До человеческого лица, ума, этики, ценностей протестантизм дорос не при Лютере и Кальвине, а веке в 19-ом. Некое "В" рождается осознающим себя меньшинством ВСЕГДА, в любых условиях. Быков перекидывает роль создания культурных, конкретно духовных и этических, ценностей на большинство, которое он, вопросив, оглядывает - и разочарованно разводит руками. Не удивительно. Но передергивать не надо. Чтобы культура существовала, а не была внутренней эмиграцией единиц, она должна восприниматься и воспроизводиться и большинством. А нет - так ее особые, особенные, нелогичные и странные формы (таковыми вырастают в изоляции) будут форточкой и отдушиной немногих.

Поразительно все же, как много людей желают себе палки над головой! Одни - чтобы следовать ее велению, другие - чтобы ей не подчиняться. Разница между ними мне не видна. Одни - чтобы "остальные" следовали "правилам" ("А уж я-то следую!"- да, чего бы палка ни потребовала?), другие - чтобы объективировать собственное отражение. Неспособность жить ответственно и человечно - самим по себе. Между тем как есть целый спектр областей, не требующих своей противоположности, чтобы существовать: искусстве и метафизика обладают своим самодвижением и сами порождают свое наполнение. Есть настолько мало осознанные вещи, что о преодолении стагнации через полемику рано говорить. Кроме того, для любой полемики есть богатейший неотменимый материал истории культуры.

В-третьих, подменяет понятием. Называет порождением чудовища то, что оно нечаянно не раздавило. Отлично, просто с невероятной легкостью мы делаем классическую фольклорную ошибку. Кашу из топора. "Допущение" называть "волей" - основа одной из худших теодицей. Крайне популярна и такая кратодицея.

И риторика вырождается. Если быть скандалистом, то уж с отточенным и совершенным языком Розанова. А не - "никто меня не переубедит", "это глупость." Заранее девальвировать конртаргументы - уязвлять свою позицию незнанием ее слабых сторон. Худо. Худо дело.

А вот что верно, это про серых и черных. Черные начинают кишеть в сером месиве. Русская революция. Достоевский. Леонтьев, которого я не люблю.

И про вероятность существования третьего. Ничто не говорит против. Только двухуровневость и только пара противоположностей отнюдь не заданы. Никакой объективностью и никакой особенностью чевеческого сознания. Это возрожденцы обрушились на Аристотеля. А он, может быть, был прав.

---
4 ноября 2011.
shlomith_mirka: (Default)
Заметочка на полях.

Во-первых, история все же подлежит этической оценке в отличие от закона тяготения. Как деятельность социальных групп и индивидов. Выявленные исторические закономерности не есть непреложный детерминант: "В" было или есть" не значит "С" должно быть" (юмовский тезис). А с точки зрения ретроспеквного рассмотрения - просто ущербность индуктивной логики. Не говоря о небесспорности всех моделей общества и его движения.

Во-вторых, гибрид гегельянства с ницшеанством. Якобы в противостоянии с великим А рождается великое В. Великое А вполне может оставаться в одиночестве, придушив все слабейшее. Идеи зарождаются на стыках и сломах, да. Жизнеспособные социальные системы - в осознающей себя паузе. До человеческого лица, ума, этики, ценностей протестантизм дорос не при Лютере и Кальвине, а веке в 19-ом. Некое "В" рождается осознающим себя меньшинством ВСЕГДА, в любых условиях. Быков перекидывает роль создания культурных, конкретно духовных и этических, ценностей на большинство, которое он, вопросив, оглядывает - и разочарованно разводит руками. Не удивительно. Но передергивать не надо. Чтобы культура существовала, а не была внутренней эмиграцией единиц, она должна восприниматься и воспроизводиться и большинством. А нет - так ее особые, особенные, нелогичные и странные формы (таковыми вырастают в изоляции) будут форточкой и отдушиной немногих.

Поразительно все же, как много людей желают себе палки над головой! Одни - чтобы следовать ее велению, другие - чтобы ей не подчиняться. Разница между ними мне не видна. Одни - чтобы "остальные" следовали "правилам" ("А уж я-то следую!"- да, чего бы палка ни потребовала?), другие - чтобы объективировать собственное отражение. Неспособность жить ответственно и человечно - самим по себе. Между тем как есть целый спектр областей, не требующих своей противоположности, чтобы существовать: искусстве и метафизика обладают своим самодвижением и сами порождают свое наполнение. Есть настолько мало осознанные вещи, что о преодолении стагнации через полемику рано говорить. Кроме того, для любой полемики есть богатейший неотменимый материал истории культуры.

В-третьих, подменяет понятием. Называет порождением чудовища то, что оно нечаянно не раздавило. Отлично, просто с невероятной легкостью мы делаем классическую фольклорную ошибку. Кашу из топора. "Допущение" называть "волей" - основа одной из худших теодицей. Крайне популярна и такая кратодицея.

И риторика вырождается. Если быть скандалистом, то уж с отточенным и совершенным языком Розанова. А не - "никто меня не переубедит", "это глупость." Заранее девальвировать конртаргументы - уязвлять свою позицию незнанием ее слабых сторон. Худо. Худо дело.

А вот что верно, это про серых и черных. Черные начинают кишеть в сером месиве. Русская революция. Достоевский. Леонтьев, которого я не люблю.

И про вероятность существования третьего. Ничто не говорит против. Только двухуровневость и только пара противоположностей отнюдь не заданы. Никакой объективностью и никакой особенностью чевеческого сознания. Это возрожденцы обрушились на Аристотеля. А он, может быть, был прав.

---
4 ноября 2011.
shlomith_mirka: (Default)
Заметочка на полях.

Во-первых, история все же подлежит этической оценке в отличие от закона тяготения. Как деятельность социальных групп и индивидов. Выявленные исторические закономерности не есть непреложный детерминант: "В" было или есть" не значит "С" должно быть" (юмовский тезис). А с точки зрения ретроспеквного рассмотрения - просто ущербность индуктивной логики. Не говоря о небесспорности всех моделей общества и его движения.

Во-вторых, гибрид гегельянства с ницшеанством. Якобы в противостоянии с великим А рождается великое В. Великое А вполне может оставаться в одиночестве, придушив все слабейшее. Идеи зарождаются на стыках и сломах, да. Жизнеспособные социальные системы - в осознающей себя паузе. До человеческого лица, ума, этики, ценностей протестантизм дорос не при Лютере и Кальвине, а веке в 19-ом. Некое "В" рождается осознающим себя меньшинством ВСЕГДА, в любых условиях. Быков перекидывает роль создания культурных, конкретно духовных и этических, ценностей на большинство, которое он, вопросив, оглядывает - и разочарованно разводит руками. Не удивительно. Но передергивать не надо. Чтобы культура существовала, а не была внутренней эмиграцией единиц, она должна восприниматься и воспроизводиться и большинством. А нет - так ее особые, особенные, нелогичные и странные формы (таковыми вырастают в изоляции) будут форточкой и отдушиной немногих.

Поразительно все же, как много людей желают себе палки над головой! Одни - чтобы следовать ее велению, другие - чтобы ей не подчиняться. Разница между ними мне не видна. Одни - чтобы "остальные" следовали "правилам" ("А уж я-то следую!"- да, чего бы палка ни потребовала?), другие - чтобы объективировать собственное отражение. Неспособность жить ответственно и человечно - самим по себе. Между тем как есть целый спектр областей, не требующих своей противоположности, чтобы существовать: искусстве и метафизика обладают своим самодвижением и сами порождают свое наполнение. Есть настолько мало осознанные вещи, что о преодолении стагнации через полемику рано говорить. Кроме того, для любой полемики есть богатейший неотменимый материал истории культуры.

В-третьих, подменяет понятием. Называет порождением чудовища то, что оно нечаянно не раздавило. Отлично, просто с невероятной легкостью мы делаем классическую фольклорную ошибку. Кашу из топора. "Допущение" называть "волей" - основа одной из худших теодицей. Крайне популярна и такая кратодицея.

И риторика вырождается. Если быть скандалистом, то уж с отточенным и совершенным языком Розанова. А не - "никто меня не переубедит", "это глупость." Заранее девальвировать конртаргументы - уязвлять свою позицию незнанием ее слабых сторон. Худо. Худо дело.

А вот что верно, это про серых и черных. Черные начинают кишеть в сером месиве. Русская революция. Достоевский. Леонтьев, которого я не люблю.

И про вероятность существования третьего. Ничто не говорит против. Только двухуровневость и только пара противоположностей отнюдь не заданы. Никакой объективностью и никакой особенностью чевеческого сознания. Это возрожденцы обрушились на Аристотеля. А он, может быть, был прав.

---
4 ноября 2011.
shlomith_mirka: (Default)
Опять все то же, приводящее меня в состояние говорящего кота.

***
29 октября 2011.

"Определение всегда тавтологично, всегда воспроизводит эту логическую ошибку, этот круг."
Ну почему? Определение предлагается как раз так, чтобы уменьшить равенство (при равновесии) между двумя частями высказывания, то есть не совершать традукцию, не умножать энтропию и пр. Ни одно определение не претендует на всеохватность и необходимость. Поэтому для явленных вещей определения многообразны (функциональные, описательные, структурные), воспроизводящие разные методики анализа, выбора существенного. Да и способа познания (по аналогии, аналитический или синтетический способ). Определение фундаментальных категорий - да, ничто через ничто. Здесь провал. Но в нем намечается - объект, существующее, важное - приковывающее взгляд.

О "завесе".
Любое человеческое созидание, вещей ли, символов ли - избывание страха, потрясения, попытка поставить хоть что-то между собой и хаосом ли, Неизреченным, Священным, инаковым. Любая культурная деятельность, умножение символов-слов, конструирование собственной, человеческой из них реальности. Способ обживания - притвориться, что я тут один, зажмурив глаза, создать иллюзию способности управлять сном. Это и мифологическое троемирье (необходимость проецирования хотя бы однократного, чтобы в подобии существовал закон (как образец исходного) - гарантия права и причинно-следственной связи; первая трагедия - первое "несправедливо" обрушившаяся молния), и двухуровневость платонизма, и оболочка языка Бялика, отделяющая от несказанного, беспричинного и латающая дыры в человеке, прошибаемым все-таки этим экзистенциальным холодом. (Все-таки лучшее определение человека - пограничье).

Любая деятельность человека - спасительница хрупкой психики. Чем угодно занять руки, глаза, гортань, разум - любым поиском смыслов, созданием их там, где без человека их нет, где они невозможны и не необходимы. Способ обратиться к чему-либо - только предложить Ему свой сконструированный язые символов - и любое вопрошание становится искусством. И Бытие отвечает. Иначе иссяк бы источник языков-вопрошаний, угасла бы душа.

До всяких попыток рационализировать и этизировать было так. Развитые формы религий, с этической 100%-ной ответственностью и моральной вменяемостью- ничего принципиально не меняют в отношениях с неизвестным (а человек находит все больше неизвестных: язык). То же вопрошание через предложение собственных изобретенных структур. И уж тем более не разделяется и никак, ничем не снимается личная моральная ответственность: человек не способен это для себя сделать, пребывая до конца честным. Не надо говорить о феномене религий как о погремушке, отвлекающей неразумных, или ширме, за которой происходит фокус - один человек делает другого счастливее, прощеннее. Это предельно личное вопрошание, открывание себя - тварное, мимолетному и потому достойному щемящей твоей любви, и просьба о любви к себе, просьба быть с Наивысшим.

А в конечном итоге только сам человек может себе простить.
shlomith_mirka: (Default)
Опять все то же, приводящее меня в состояние говорящего кота.

***
29 октября 2011.

"Определение всегда тавтологично, всегда воспроизводит эту логическую ошибку, этот круг."
Ну почему? Определение предлагается как раз так, чтобы уменьшить равенство (при равновесии) между двумя частями высказывания, то есть не совершать традукцию, не умножать энтропию и пр. Ни одно определение не претендует на всеохватность и необходимость. Поэтому для явленных вещей определения многообразны (функциональные, описательные, структурные), воспроизводящие разные методики анализа, выбора существенного. Да и способа познания (по аналогии, аналитический или синтетический способ). Определение фундаментальных категорий - да, ничто через ничто. Здесь провал. Но в нем намечается - объект, существующее, важное - приковывающее взгляд.

О "завесе".
Любое человеческое созидание, вещей ли, символов ли - избывание страха, потрясения, попытка поставить хоть что-то между собой и хаосом ли, Неизреченным, Священным, инаковым. Любая культурная деятельность, умножение символов-слов, конструирование собственной, человеческой из них реальности. Способ обживания - притвориться, что я тут один, зажмурив глаза, создать иллюзию способности управлять сном. Это и мифологическое троемирье (необходимость проецирования хотя бы однократного, чтобы в подобии существовал закон (как образец исходного) - гарантия права и причинно-следственной связи; первая трагедия - первое "несправедливо" обрушившаяся молния), и двухуровневость платонизма, и оболочка языка Бялика, отделяющая от несказанного, беспричинного и латающая дыры в человеке, прошибаемым все-таки этим экзистенциальным холодом. (Все-таки лучшее определение человека - пограничье).

Любая деятельность человека - спасительница хрупкой психики. Чем угодно занять руки, глаза, гортань, разум - любым поиском смыслов, созданием их там, где без человека их нет, где они невозможны и не необходимы. Способ обратиться к чему-либо - только предложить Ему свой сконструированный язые символов - и любое вопрошание становится искусством. И Бытие отвечает. Иначе иссяк бы источник языков-вопрошаний, угасла бы душа.

До всяких попыток рационализировать и этизировать было так. Развитые формы религий, с этической 100%-ной ответственностью и моральной вменяемостью- ничего принципиально не меняют в отношениях с неизвестным (а человек находит все больше неизвестных: язык). То же вопрошание через предложение собственных изобретенных структур. И уж тем более не разделяется и никак, ничем не снимается личная моральная ответственность: человек не способен это для себя сделать, пребывая до конца честным. Не надо говорить о феномене религий как о погремушке, отвлекающей неразумных, или ширме, за которой происходит фокус - один человек делает другого счастливее, прощеннее. Это предельно личное вопрошание, открывание себя - тварное, мимолетному и потому достойному щемящей твоей любви, и просьба о любви к себе, просьба быть с Наивысшим.

А в конечном итоге только сам человек может себе простить.
shlomith_mirka: (Default)
Опять все то же, приводящее меня в состояние говорящего кота.

***
29 октября 2011.

"Определение всегда тавтологично, всегда воспроизводит эту логическую ошибку, этот круг."
Ну почему? Определение предлагается как раз так, чтобы уменьшить равенство (при равновесии) между двумя частями высказывания, то есть не совершать традукцию, не умножать энтропию и пр. Ни одно определение не претендует на всеохватность и необходимость. Поэтому для явленных вещей определения многообразны (функциональные, описательные, структурные), воспроизводящие разные методики анализа, выбора существенного. Да и способа познания (по аналогии, аналитический или синтетический способ). Определение фундаментальных категорий - да, ничто через ничто. Здесь провал. Но в нем намечается - объект, существующее, важное - приковывающее взгляд.

О "завесе".
Любое человеческое созидание, вещей ли, символов ли - избывание страха, потрясения, попытка поставить хоть что-то между собой и хаосом ли, Неизреченным, Священным, инаковым. Любая культурная деятельность, умножение символов-слов, конструирование собственной, человеческой из них реальности. Способ обживания - притвориться, что я тут один, зажмурив глаза, создать иллюзию способности управлять сном. Это и мифологическое троемирье (необходимость проецирования хотя бы однократного, чтобы в подобии существовал закон (как образец исходного) - гарантия права и причинно-следственной связи; первая трагедия - первое "несправедливо" обрушившаяся молния), и двухуровневость платонизма, и оболочка языка Бялика, отделяющая от несказанного, беспричинного и латающая дыры в человеке, прошибаемым все-таки этим экзистенциальным холодом. (Все-таки лучшее определение человека - пограничье).

Любая деятельность человека - спасительница хрупкой психики. Чем угодно занять руки, глаза, гортань, разум - любым поиском смыслов, созданием их там, где без человека их нет, где они невозможны и не необходимы. Способ обратиться к чему-либо - только предложить Ему свой сконструированный язые символов - и любое вопрошание становится искусством. И Бытие отвечает. Иначе иссяк бы источник языков-вопрошаний, угасла бы душа.

До всяких попыток рационализировать и этизировать было так. Развитые формы религий, с этической 100%-ной ответственностью и моральной вменяемостью- ничего принципиально не меняют в отношениях с неизвестным (а человек находит все больше неизвестных: язык). То же вопрошание через предложение собственных изобретенных структур. И уж тем более не разделяется и никак, ничем не снимается личная моральная ответственность: человек не способен это для себя сделать, пребывая до конца честным. Не надо говорить о феномене религий как о погремушке, отвлекающей неразумных, или ширме, за которой происходит фокус - один человек делает другого счастливее, прощеннее. Это предельно личное вопрошание, открывание себя - тварное, мимолетному и потому достойному щемящей твоей любви, и просьба о любви к себе, просьба быть с Наивысшим.

А в конечном итоге только сам человек может себе простить.
shlomith_mirka: (Default)
***
Социология религии. Часть 2.

Странно считать минимумом религии (то есть ее содержанием, тем, к чему она сводится и из чего возникает) анимизм – веру в духов и душу. Мимиходом упомяну тот контраргумент, что в таком случае буддизму (с концепцией не-души, отсутствием индивидуальной души, в случае заблуждения относительно ее природы она становится объектом привязанности) в статусе религии придется отказать. Кроме того, сама постановка вопроса о минимуме религии так же спорна в контексте подхода, подразумевающего отсутствие единой модели религии вообще: модель, содержание “религии вообще” меняется по мере развития исторических форм религий.
Религия – не вырастает ни из чего, ни к чему не сводится; совершенно особый род психической деятельности человека, общение с мыслимым Другим, существующим в нем вполне и абсолютно, бесспорно и явно. Не столь важно, порождение ли избыточной и активно творящей самое себя психики человека или это узнавание ею несоизмеримо более великого, всеобъемлющего, но родственного и открывающего, являющего Себя надчеловеческого феномена. Религия – явление человеческое, бесспорно; и не только человеческое – возможно. Философское определение ее как чувства и вкуса к бесконечному (Шлейермахер) не отменяется ни богословским (потенциальная открытость человека к sacrum, религиозный акт как актуальная обращенность к священному ), ни отвергает понимание творения вообще, в том числе человеческими силами: обреченное дело творения заведомого неузнанного, узнавание-опознавание его черт после каждого движения души, разума, чувствования истинности его или – нет, нет, уже искусственности, измышленности, а не явления целиком. Человек взыскует явиться перед своим Творцом так же, как Он является ему. Целостным, цельным, не собранным, не коробкой с грохочущими коллекциями вещей, а – единственной, единой, полностью воплотившей его - Вещью, радостью Б-жьей. Дерзание и желание “вещи” невозможной: не существущей - и никода не будущей существовать вполне, ибо вещь – после творца. Если бы творец и вещь не были одним. Себя назвать, высказать, заговорить с Б-гом – так, чтобы Б-г услышал, выучить Его язык и стать в нем Предложением.

Да, комплекс убеждений, принятых без достаточных рациональных оснований, являющейся ценностью и руководством к действия, является верой, как компонентом мировоззрения. Помимо религии (где это – жизненно важно), элемент веры есть в построении научных концепций (от операции принятия аксиом – до внутренней интуиции, убежденности в правомерности модели), в обыденном мировоззрении – где это просто неизбежно. Низовое мышление всегда фольклорно и мифологично, и порождаемые ею причудливые формы религиозности - отдельный предмет безоценочного, документирующего исследования. Особенно к “сну разума” и порождению самых диких, аморальных в глубине своей суеверий, подозревающих злое и черное в другом, располагают условия неразвитости культуры, забытости, амнезии, отсутствия абсолютных критериев достойного человеческого и чистого. Отсутствие – верха. А верха не хватает всегда там (и тем), где низ задавливается, забивается память и убивается пример.
Этот комплекс убеждений, внутренне принятых субъектом (идеология, привязанность к неким социальным ценностям, идеям , идеалам ) работает некоторое время как религия, но он непрочен, человек не может слишком долгое время быть привязан к себе одному, быть одержимым собой: обществом, идеями, приктикумом по их применению, увлечением превращения всего – первосвященного – в инструмент. Это исчерпаемо. Обращаться к себе как к sacrum – может один человек, как один человек волен и способен себя ненавидеть. И это исчерпаемо тоже – человек не может удовлетвориться собой, потолком и балкой – ему либо проломить голову, либо повеситься; то, что он видит, выйдя из себя, попав в резонанс, - он собой не назовет. Sacrum – непостижимо, бесконечно, являет собой полноту и правоту бытия. В лучшем случае - человек есть его часть. Так что религия – это не любая человеческая привязанность, потому что они (большинство привязанностей) исчезают, остается лишь фундаментальнейшая: взыскание полноты бытия, которой человек не является.

Более того, говоря о вере в душу, обитателей мира мертвых, воздаянии, он акцентируется на наличии страха как ключевого чувства в любом религиозном сознании (перед миром мертвых и воздаянием). То есть он смешивает первобытнейший, звериный, аморфный инстинкт – отложившийся в фольклоре, в низовых пластах мифологии, культуры, - с догматическим вероучением, да и с самой сутью – развитых религий, базирующихся не на страхе: Страх Божий иудаизма – это имя Премудрости, Аллах - Рахман и Рахим – Всемилостивый и Всемогущий. Христианство – ради человека преодолевает его страх и его смерть, не адом пугает, а – о ”воскресении всех мертвых и жизни будущего века”.

Если хочется творить себе пугало (копию себя, только мощнее), ущучивающее обидчиков его задобрившего и помянувшего, - вам к фольклорно-мифологическому пласту, уродцам и чудовищам, шутам и трикстерам, нечестным игрокам, обманчиво красивым хищникам. Здесь плут торгуется со смертью и удачей, побеждает зло, становясь злом, выворачивая и высмеивая чистое, священное и сакральное, путешествует равно по грязным топям и приграничьям – и ступает на ”чистые земли”. А они остаются чисты и тверды. Но ему не интересен свет – слишком ровен. Что ж – и се – человек.
***
shlomith_mirka: (Default)
***
Социология религии. Часть 2.

Странно считать минимумом религии (то есть ее содержанием, тем, к чему она сводится и из чего возникает) анимизм – веру в духов и душу. Мимиходом упомяну тот контраргумент, что в таком случае буддизму (с концепцией не-души, отсутствием индивидуальной души, в случае заблуждения относительно ее природы она становится объектом привязанности) в статусе религии придется отказать. Кроме того, сама постановка вопроса о минимуме религии так же спорна в контексте подхода, подразумевающего отсутствие единой модели религии вообще: модель, содержание “религии вообще” меняется по мере развития исторических форм религий.
Религия – не вырастает ни из чего, ни к чему не сводится; совершенно особый род психической деятельности человека, общение с мыслимым Другим, существующим в нем вполне и абсолютно, бесспорно и явно. Не столь важно, порождение ли избыточной и активно творящей самое себя психики человека или это узнавание ею несоизмеримо более великого, всеобъемлющего, но родственного и открывающего, являющего Себя надчеловеческого феномена. Религия – явление человеческое, бесспорно; и не только человеческое – возможно. Философское определение ее как чувства и вкуса к бесконечному (Шлейермахер) не отменяется ни богословским (потенциальная открытость человека к sacrum, религиозный акт как актуальная обращенность к священному ), ни отвергает понимание творения вообще, в том числе человеческими силами: обреченное дело творения заведомого неузнанного, узнавание-опознавание его черт после каждого движения души, разума, чувствования истинности его или – нет, нет, уже искусственности, измышленности, а не явления целиком. Человек взыскует явиться перед своим Творцом так же, как Он является ему. Целостным, цельным, не собранным, не коробкой с грохочущими коллекциями вещей, а – единственной, единой, полностью воплотившей его - Вещью, радостью Б-жьей. Дерзание и желание “вещи” невозможной: не существущей - и никода не будущей существовать вполне, ибо вещь – после творца. Если бы творец и вещь не были одним. Себя назвать, высказать, заговорить с Б-гом – так, чтобы Б-г услышал, выучить Его язык и стать в нем Предложением.

Да, комплекс убеждений, принятых без достаточных рациональных оснований, являющейся ценностью и руководством к действия, является верой, как компонентом мировоззрения. Помимо религии (где это – жизненно важно), элемент веры есть в построении научных концепций (от операции принятия аксиом – до внутренней интуиции, убежденности в правомерности модели), в обыденном мировоззрении – где это просто неизбежно. Низовое мышление всегда фольклорно и мифологично, и порождаемые ею причудливые формы религиозности - отдельный предмет безоценочного, документирующего исследования. Особенно к “сну разума” и порождению самых диких, аморальных в глубине своей суеверий, подозревающих злое и черное в другом, располагают условия неразвитости культуры, забытости, амнезии, отсутствия абсолютных критериев достойного человеческого и чистого. Отсутствие – верха. А верха не хватает всегда там (и тем), где низ задавливается, забивается память и убивается пример.
Этот комплекс убеждений, внутренне принятых субъектом (идеология, привязанность к неким социальным ценностям, идеям , идеалам ) работает некоторое время как религия, но он непрочен, человек не может слишком долгое время быть привязан к себе одному, быть одержимым собой: обществом, идеями, приктикумом по их применению, увлечением превращения всего – первосвященного – в инструмент. Это исчерпаемо. Обращаться к себе как к sacrum – может один человек, как один человек волен и способен себя ненавидеть. И это исчерпаемо тоже – человек не может удовлетвориться собой, потолком и балкой – ему либо проломить голову, либо повеситься; то, что он видит, выйдя из себя, попав в резонанс, - он собой не назовет. Sacrum – непостижимо, бесконечно, являет собой полноту и правоту бытия. В лучшем случае - человек есть его часть. Так что религия – это не любая человеческая привязанность, потому что они (большинство привязанностей) исчезают, остается лишь фундаментальнейшая: взыскание полноты бытия, которой человек не является.

Более того, говоря о вере в душу, обитателей мира мертвых, воздаянии, он акцентируется на наличии страха как ключевого чувства в любом религиозном сознании (перед миром мертвых и воздаянием). То есть он смешивает первобытнейший, звериный, аморфный инстинкт – отложившийся в фольклоре, в низовых пластах мифологии, культуры, - с догматическим вероучением, да и с самой сутью – развитых религий, базирующихся не на страхе: Страх Божий иудаизма – это имя Премудрости, Аллах - Рахман и Рахим – Всемилостивый и Всемогущий. Христианство – ради человека преодолевает его страх и его смерть, не адом пугает, а – о ”воскресении всех мертвых и жизни будущего века”.

Если хочется творить себе пугало (копию себя, только мощнее), ущучивающее обидчиков его задобрившего и помянувшего, - вам к фольклорно-мифологическому пласту, уродцам и чудовищам, шутам и трикстерам, нечестным игрокам, обманчиво красивым хищникам. Здесь плут торгуется со смертью и удачей, побеждает зло, становясь злом, выворачивая и высмеивая чистое, священное и сакральное, путешествует равно по грязным топям и приграничьям – и ступает на ”чистые земли”. А они остаются чисты и тверды. Но ему не интересен свет – слишком ровен. Что ж – и се – человек.
***
shlomith_mirka: (Default)
***
Социология религии. Часть 2.

Странно считать минимумом религии (то есть ее содержанием, тем, к чему она сводится и из чего возникает) анимизм – веру в духов и душу. Мимиходом упомяну тот контраргумент, что в таком случае буддизму (с концепцией не-души, отсутствием индивидуальной души, в случае заблуждения относительно ее природы она становится объектом привязанности) в статусе религии придется отказать. Кроме того, сама постановка вопроса о минимуме религии так же спорна в контексте подхода, подразумевающего отсутствие единой модели религии вообще: модель, содержание “религии вообще” меняется по мере развития исторических форм религий.
Религия – не вырастает ни из чего, ни к чему не сводится; совершенно особый род психической деятельности человека, общение с мыслимым Другим, существующим в нем вполне и абсолютно, бесспорно и явно. Не столь важно, порождение ли избыточной и активно творящей самое себя психики человека или это узнавание ею несоизмеримо более великого, всеобъемлющего, но родственного и открывающего, являющего Себя надчеловеческого феномена. Религия – явление человеческое, бесспорно; и не только человеческое – возможно. Философское определение ее как чувства и вкуса к бесконечному (Шлейермахер) не отменяется ни богословским (потенциальная открытость человека к sacrum, религиозный акт как актуальная обращенность к священному ), ни отвергает понимание творения вообще, в том числе человеческими силами: обреченное дело творения заведомого неузнанного, узнавание-опознавание его черт после каждого движения души, разума, чувствования истинности его или – нет, нет, уже искусственности, измышленности, а не явления целиком. Человек взыскует явиться перед своим Творцом так же, как Он является ему. Целостным, цельным, не собранным, не коробкой с грохочущими коллекциями вещей, а – единственной, единой, полностью воплотившей его - Вещью, радостью Б-жьей. Дерзание и желание “вещи” невозможной: не существущей - и никода не будущей существовать вполне, ибо вещь – после творца. Если бы творец и вещь не были одним. Себя назвать, высказать, заговорить с Б-гом – так, чтобы Б-г услышал, выучить Его язык и стать в нем Предложением.

Да, комплекс убеждений, принятых без достаточных рациональных оснований, являющейся ценностью и руководством к действия, является верой, как компонентом мировоззрения. Помимо религии (где это – жизненно важно), элемент веры есть в построении научных концепций (от операции принятия аксиом – до внутренней интуиции, убежденности в правомерности модели), в обыденном мировоззрении – где это просто неизбежно. Низовое мышление всегда фольклорно и мифологично, и порождаемые ею причудливые формы религиозности - отдельный предмет безоценочного, документирующего исследования. Особенно к “сну разума” и порождению самых диких, аморальных в глубине своей суеверий, подозревающих злое и черное в другом, располагают условия неразвитости культуры, забытости, амнезии, отсутствия абсолютных критериев достойного человеческого и чистого. Отсутствие – верха. А верха не хватает всегда там (и тем), где низ задавливается, забивается память и убивается пример.
Этот комплекс убеждений, внутренне принятых субъектом (идеология, привязанность к неким социальным ценностям, идеям , идеалам ) работает некоторое время как религия, но он непрочен, человек не может слишком долгое время быть привязан к себе одному, быть одержимым собой: обществом, идеями, приктикумом по их применению, увлечением превращения всего – первосвященного – в инструмент. Это исчерпаемо. Обращаться к себе как к sacrum – может один человек, как один человек волен и способен себя ненавидеть. И это исчерпаемо тоже – человек не может удовлетвориться собой, потолком и балкой – ему либо проломить голову, либо повеситься; то, что он видит, выйдя из себя, попав в резонанс, - он собой не назовет. Sacrum – непостижимо, бесконечно, являет собой полноту и правоту бытия. В лучшем случае - человек есть его часть. Так что религия – это не любая человеческая привязанность, потому что они (большинство привязанностей) исчезают, остается лишь фундаментальнейшая: взыскание полноты бытия, которой человек не является.

Более того, говоря о вере в душу, обитателей мира мертвых, воздаянии, он акцентируется на наличии страха как ключевого чувства в любом религиозном сознании (перед миром мертвых и воздаянием). То есть он смешивает первобытнейший, звериный, аморфный инстинкт – отложившийся в фольклоре, в низовых пластах мифологии, культуры, - с догматическим вероучением, да и с самой сутью – развитых религий, базирующихся не на страхе: Страх Божий иудаизма – это имя Премудрости, Аллах - Рахман и Рахим – Всемилостивый и Всемогущий. Христианство – ради человека преодолевает его страх и его смерть, не адом пугает, а – о ”воскресении всех мертвых и жизни будущего века”.

Если хочется творить себе пугало (копию себя, только мощнее), ущучивающее обидчиков его задобрившего и помянувшего, - вам к фольклорно-мифологическому пласту, уродцам и чудовищам, шутам и трикстерам, нечестным игрокам, обманчиво красивым хищникам. Здесь плут торгуется со смертью и удачей, побеждает зло, становясь злом, выворачивая и высмеивая чистое, священное и сакральное, путешествует равно по грязным топям и приграничьям – и ступает на ”чистые земли”. А они остаются чисты и тверды. Но ему не интересен свет – слишком ровен. Что ж – и се – человек.
***
shlomith_mirka: (Default)
А положу здесь те рефлексии, на которые сподвигли мое измученное сознание пары по социологии религии.

Часть первая, которую я не окончила.

***
Вы меня, кончено, извините, но я хочу высказаться.
Что мы изучаем, о чем мы говорим? Определиться стоит не только с правилом употребления терминов в едином для всех участников беседы понимании, но и с методологией работы, с подходом (возможными углами зрения), способом работы с проблемами.
Говорили о критериях научности. Отлично. Давайте упомянем список в классической редакции, а потом сделаем поправку на теоретический характер дисциплин на переднем крае науке, на принципиально умопостигаемый, абстрактный и конструируемый характер их разработок. Наше знание – система моделей, которые являются “рабочими вариантами” для обеспечения функционирования техники, социума, каких угодно сложных систем, а также модели, Находящиеся в стадии разработки (попытки создания TOE, к примеру ). Это обобществленное знание, которое становится достоянием тех, кто работает в единой парадигме – принятых совместно многими, рациональными настолько, насколько это возможно, условностями.
То, что находится вне этой парадигмы (комплекса норм исследования), - не является наукой – до тех пор, пока не изменилось само по сути или по форме, чтобы удовлетворять настоящим (данным) критериям научности, либо пока не изменилась парадигма. Эти тезисы ни мало не унижают знание, оказавшее за бортом, как и не утверждают косность науки. Интуитивное, иррациональное знание – чувство “ЗНАЮ!”, ощущение уловленной стихии чего угодно (языка, музыки, математических парадоксов) – испытавшему это дороже скоромных, узкоприменимых, простых, но стабильно работающих в условиях применимости схем. За это он будет сгорать, этим он будет гореть, с этим он будет работать – ибо дурак променяет ненадежно работающий, непредсказуемый, неосвоенный, первый в мире – компьютер – на фордовский конвейер. Имеем: веру (1), толкающую и расшатывающую, порождающую фантомы, удивительную, предмет влюбленности для человека, испытавшего вдохновение.

Эти принятые как рациональные (и либо эмпирически подтверждаемые, либо логически безупречно связанные с подтверждаемыми) суждения со временем внедряются в корневую систему мировоззрения, представляются очевидными и интуитивно понятными. Они автоматически прилагаются мышлением к любому новому объекту, при переходе в другую физическую систему без первоочередной операции проверки – действенности прежних законов. Способность генерить новое знание, измерять, пробовать собой, границами своего мышления, воображения, психики новые модели (Протагор: “человек – мера всех вещей” именно в этом смысле) в итоге человек ограничивает своим первейшим, поверхностнейшим - опытом. Обыденное мировоззрение - это большой ластик; после того, как он прошелся по бумаге, уже не увидеть ни острых краев, ни необычных линий, ни знаков вопроса.
Приобретенное, присвоенное знание (даже часто – начатки этого знания) – становится верой. Имеем: веру (2), противящуюся изменению, вцепляющуюся корнями в себя самое и привязывающую тебя.
[И, продолжая развивать мысль об обыденном мировоззрении. Проблема ”еретического императива”, того, что каждый мыслит, следуя своим причудам, вне определения каких-либо ”правил игры” , вне осознания какого-либо магистрального пути и его ветвлений – в том, что обыденное, опытно-бытовое сознание стало не просто базовым, оно стало единственным – и определяющим всю картину. А оно само препятствует определению своих рамок, границ и свойств. Это не точка, из которой видно что-то, это заслоняющая линию взгляда равнина. На ней – возможно всё, плюрализм мнений – и вслед за ним обесценивание каждого конкретного мнения, “щетина Эпштейна” (нет фашизму, будем умножать сущности без необходимости, милые идеи- хиппи-дети цветов ): это прекрасно и чудесно, но двое не найдут не только общего языка, но и темы для разговора, каждый будет пребывать на своей планетке. Проблема не в том, что в основе любых тезисов – мировоззренческий базис, а значит, ценностный, значит, включающий принятые без достаточных оснований гапотезы/аксиомы. Это – не проблема, когда выдвигающий четко осознает, во-первых, мировоззренческие предпосылки, из которых он исходит, отслеживает, как и на чем растет и держится здание его аргументации, и, в конце концов, отделяет следствия от причин. Причины – часто необъяснимы, трудно вычленяемы из аксиологических установок говорящего, но следствия – должны быть четко сформулированы и отправлены в свободное плавание: они должны иметь самостоятельную ценность для оппонента, вне зависимости от ЕГО мировоззренческого базиса. Тогда – возможен консенсус в плане вопросов общежития и возможен поиск понимания и уточнение каждой отдельной точки зрения на отвлеченные (для многих и для меня – важнейшие )вопросы - онтологического и гносеологического характера. Нет осознания своего культурного бэкграунда, четкого понимания наличия включенных в любое высказывание или поступок философских оснований , нет должного уровня владения искусством диспута. Проблема – в этих самых мозгах из глины, массе оскотинившихся добровольно и легко. И проблема эта теоретически решаема. Демонстрацией иного примера.]
[Использовать приписание вещам определений как форму сокрытия – возможно, но до определенного предела. Фигуры умочания – при определенном количестве намотанных кругов вокруг вещи – вычисляются. Как после поимки оппонента с поличным вести с ним переговоры – личное дело дипломата: отказаться от дискуссии, не желая тратить время на кошачью игру с клубком, внутри которого ничего нет, либо попытаться надавить, вынуждая принять “международные правила”, либо – высказать свою точку зрения, не надеясь ее уточнить, не надеясь ничего получить от собеседника в деле строительства своей башни, своего каркаса, - не надеясь услышать от него здравых аргументов против. Одарить. Зная, что и дар не сможет быть принят; да и принят за что-то другое – высокомерие, например. ]
Мир, в котором люди живут, в котором сталкиваются друг с другом, говорят и не понимают друг друга, - это в любом случае мир форм (троемирье Поппера), а, значит, мир вер. Неабсолютных, достаточных, только чтобы осветить один день жизни, драгоценных вер. Страшных, уродующих владельца, носителя, того, на кого был выпущен этот пар. Священных, достойных жертвоприношения.
[Поэтому так страшно и ругаются друг с другом физики, потому что отстаивают свои веры: модели, основанные на непроверяемых гипотезах. Истинность модели для них - каркас мироздания, поддерживающая жизнь на Земле ниточка; это им дороже их сердец].
Это так, хорошо это или плохо. Думаю, было б еще хуже, если б человек не допускал возможности существования хоть чего-то, чему (кому) можно безоговорочно поверить. Хоть одного (человека), достойного любви. Для кого-то – это абсолютная ценность человеческой личности, индивидуального достоинства; ценность – отказ от уродования чьего-либо мира, недопущение ситуаций, приравненных к надругательству. Для других (а может, и тех же) – Тот, Кто взыскал любви человека, в них обрел желание ее подарить, отдать себя в эти руки – просто из любви.
Возможна ли внерелигиозная этика? Возможна: это любовь к одному конкретному человеку и стремление следовать ему. В таком случае - теистические религии, тем более религии личного Б-га - основаны на такой жажде уподобления. Этика христианства – следование единственным, однажды показанным путем. Я не понимала, что значит – “искупил грехи, спас души”. Как? Как возможно кого-то спасти, позволив совершить самое черное, звериное злодеяние? Важно ли только то, что сделал ОН, а не то, что сделали они? То, что Он показал? То, что Он сделал все человечество – причастным к Себе? Нет, не - сделал виновными в Своей смерти. Просто теперь необходимо выбрать, где ты находишься в это день. И этот день – каждый.
Защищена ли внерелигиозная этика от злейших кошмаров, от перерождения в проповедь ненависти. Нет, ничуть: можно видеть кумиром Марата, Робеспьера, кого угодно, любого, Сталина. Но так же беззащитна христианская этика от своих носителей: Крестовые походы, первый, Годфрид Буйонский, еврейские погромы, хотя бы это. Христианство реализовалось – абсолютно и полностью, когда пришел Сын. После этого невозможно не быть христианином, христиане – все, принадлежащие – все, что бы они ни исповедовали. Это не просто полнота Откровения, это предел человеческого для человека, этики в том числе. Но христианская культура, примеряя к себе венец совершенства (= свершенности), заблуждается. И заблуждается, приписывая себе право действовать и вершить суд от лица - предела.

Вопрос, как говорить с людьми, агрессивно отстаивающими свою веру (то есть все, что угодно, принятое без рациональных обоснований, либо с недостаточностью их). Конфликты начинаются там, где недостаточно сведений друг о друге, где дан полный простор для мифотворчества: сублимации своих переживаний собственного ужаса, незащищенности, сказочных образов чужого – могущества, способностей, - и механизмов компенсации – принижения или выпячивания черт, воспринимаемых как наиболее чужеродные, высмеивания , переворачивания ситуации (от чужого сакрального – к своему профанному, а здесь уже следующий шаг – извращение, а без искажения такую операцию не проделаешь, и вышучивание сакрального, misterium trmendum et fascinosum для себя). Или – отказ от ситуации, отказ увидеть: здесь внутренне приятны и утешительны аргументы чужой ограниченности, узколобости, мракобесия, косности, чего угодно, достаточного для того, чтобы отказать послу в приеме верительных грамот. Меня удивляет, что механизм осмеяния работает для людей, исповедующих “развитые” религии, особенно христианство. Кощунство как механизм борьбы против страха (работа с надмирным мирскими средствами: пинком в грязь) - там, где страха быть не должно, где не страх – сильнейшая привязка к sacrum. Любовь к Человеку – то, что является причиной христианства того или иного человека.
Клинические случаи – это компетенция психологии, в том числе психологии масс, иcерических состояний; в конце концов – это вопрос техники безопасности, искусства переговорщика.
И в конце концов, нужно определиться, что мы понимаем, говоря о религии; невозможен конструктивный диалог, если с одним и тем же инструментарием подходить к:
- Некоторой норме данного вероучения; современной его ортодоксальной редакции (постановление последнего Собора);
- Мнениям неортодоксальных богословов: философов-рационалистов и философов-мистиков, реформаторов; каждый из них достоин отдельного разговора.
- “Народной” редакции; то есть фольклорной, мифологической, специфической географически и хронологически совокупности представлений. И здесь терминология должна быть оговорена максимально четко, исследователь максимально абстагирован от собственной религиозной оптики, безэмоционален. Он исследует феномен, а не ставит диагноз: “Это неканонично”, “это литература – фольклор – мифотворчество - сказка”. Об этом пласте – говорить особо. Возможно, ставить сугубо практические цели и задачи: география распространения, инокультурные влияния, литературные памятники, возможно, оставшиеся в сознании, преломленные и интерпретированные.

В конце концов, в настоящем моменте мы имеем дело только с интерпретациями. Миллионами людей нескольких десятков идей. Тем более надо это иметь в виду, работая практически, общаясь c информантами. Сейчас сложнее тем, что нет больших групп людей, глубоко понимающих и осознанно принимающих те или иные философские доктрины и религиозные учения. Великие. Есть массы, думающие сходным образом; и тем хуже, потому что исходят они из одного и того же убогого материала, неплодородной гнилой платформы, из утрамбованного неплодородного грунта обыденного мировоззрения-веры, в которую было втоптано за время человеческой истории столько мусора. Он никуда не делся; только возможности, допустимости и даже моральной оправданности худшего учат человеческие массы войны, геноциды, весь опыт надругательства. Человек ужасается – и ужасается только за себя и самых ближних из ближних. Тем страшнее однообразность мышления мозгов, сделанных из одной глины, что непредсказуемы и легко вероятны - и ничем не остановимы! – любые вывихи, любые мании, любые жаждания. Иммунитета – нет. У политических систем, идеологий, параноических концепций превосходства, насилия, подавления – нет. Нет защиты от самих себя и своих отростков, “fleur du mal”, извращений< вырастающих на этапах разложения и так не имеющих отклика в природе человека систем.(Не верю, что природа человека – зло.) У великих религиозных систем – есть.
Махаяна и Тхеравада спорили по вопросам устройства сангхи, концепции идеала личности и природы Будды. Одни – желали не делать зла (архаты), другие – делать добро (бодхисаттвы), но иногда неочевидным способом (упайя). Основа этики – ранний буддизм, и он никуда не делся. Со четырьмя благородными истинами и восьмеричным путем.
Текст Ветхого Завета фиксирует и жестокость, и фанатизм, и слепоту, и неоднозначную с точки зрения современного человека мораль . Так нужно понимать, что это отражение представлений о мире и sacrum определенных людей и в определенное время. Для верующего – есть гарантия присутствия в этом тексте истинного слова Б-га: пересказанного людьми – так, как способна была вместить их психика. Для любого верующего текст его Священных книг нуждается в интерпретации.
И, следовательно, из текста может быть вычленено то содержание, которое не просто может быть безоговорочно принято всеми людьми сейчас, это не сделка о том, какую мораль мы себе покупаем, какое миропонимание и мнение о себе. В конце концов, все наиболее ЧЕЛОВЕЧНЫЕ, явно для человеческого проживания вместе предназначенные заповеди, можно найти во всех развитых религиозных системах (культ бон брать не будем). Им – надо следовать, это бесценно – как прото-общественны договор. Но это не все. В развитых религиозных системах этика парадоксальна. Парадоксален Будда и Иисус из Назарета. Этика христианина – отдать больше, чем того требует общественный договор, отдать все, тело, разум, сердце. Этика буддиста – отдать все – тем, кто еще чего-то требует. Вероучение – над необходимым (для жизни всех со всеми), это – сверхнеобходимость. Необоснованная, нелогичная, со стороны – выглядящая безрассудством (“не прав бен Патира, отдающий всю воду встречному”). Только иррациональнейшее – любовь к Кому-то – требует: отдай, Он бы отдал. И не страшно, что воды не хватит. Он же воскрес.
Это различие религиозной веры и веры вообще: любовь, требующая действия, и комфорт, требующий ватной изоляции. Идеологии и доктрины, требующие дров в свою топку (да, действия), не любви к себе жаждут, а своего стабильного существования. Объект религиозной любви - не требует ничего, Он, как и следует из определения Абсолюта, совершенен. Он просит о любви – и действительно может о ней просит, так как бескорыстно и бесцельно уже отдавал ее – всем, без различия по уму, чести и достоинству.
Религия – результат религиозности, стремления к Абсолюту, стремление обрести Его любовь и дать Ему свою, стремление личного общения с ним.
Идеологии – суррогат: результат стремления и близости со своим же, человеческим, творением: машиной. Лучшем случае – результат стремления к себе. А Сам – это уже Теос.
Определение с выходом за пределы: выход – средство, да, и цель – если желаешь увидеть там пустоту. А вообще определение – из теоремы Геделя о неполноте формальных систем . Только с более высокого качественно уровня находятся обоснования частностей, даже такой “частности”, как человеческая жизнь . Это нормально, это ход науки. И верхний уровень – Абсолют. Тоже бесспорно. Религия – стремление выхода к Абсолюту. Да, бог философии, конечная истина. Определения страдает – формальностью, сконструированностью, отсутствием какого-то главного отличительного признака.
----
То есть идеология может обретать черты религии: все, что угодно, эмоциональную и культурообразующую мощь, - но остается при всей своей грандиозности только человеческим феноменом. Важнейшим в определении религиозного акта является его интенциональность, намеренная обращенность к sacrum, как бы оно, sacrum, ни понималось этой культурой или этим человеком. Роль sacrum некоторое время более-менее устойчиво может быть закреплена за личностью или за идеей. Но долго быть привязанным эмоционально, мотивационно, смыслообразующе - к самому ли себе, к своему ли творению – человек не может. И здесь – конец идеологии. Это прекрасно, если человек нормой своих дел считает гуманистические идеалы. Но за этой деятельностной (и цельной самой в себе) стороной стоит неизбежно нечто большее, сложно вербализируемое; нечто единое, целостное, какой-то центр личности.
Человеку, ориентированному первоочередно на понимание, догматика желанна и необходима, чтобы поступать правильно (допустим, по-христиански правильно) . Другому же, чтобы поступать опять же правильно, она не нужна, действует что-то иное; не всегда это только – обаяние примера. Мне, скажу честно, догматика безразлична; хотя мне и желанно именно понимание – понимание человеческих смыслов и возможностей, выраженных словом, образом, жестом, - здесь я гораздо проще. Компендиум догматов мне кажется итогом работы человеческого ума, вчитывания и вчувствования в тексты. Я – не чувствую этого, пока; возможно, никогда. На меня действует что-то другое.
Определение Б-га – как предела великого и вместилище всего – восходит к аргументам в пользу существования Б-га Фомы Аквинского; ничего нового. Философское (и тоже томистское) определение Б-га: cовершенное существование, чистый акт (не содержащий никакой потенциальности). Да, человеку необходимо определить конец ряда, предел, хоть какие-то признаки искомого обозначить, кроме того, что оно истинно существует (определение субстанции), иначе и так трагичный поиск обречен. Цель-не цель, предел-бесконечность – но это действительно не рациональное желание найти какую-то последнюю степень, а увериться во всепроникновении, одушевлении всего и всеобщей связанности, необходимости твоих поступков и твоей жизни - в этой пронизанной светом паутине живых существ, камней и растений.

По действию человека сделать заключение о его возможной мысли? Только грубые и простые схемы поддаются такой обработке, социологический эксперимент может быть только очень примитивным. Или не претендовать на выявление глубинных закономерностей: ни психических особенностей одного человека, ни тенденций движений идей и ценностей в больших человеческих группах; только простой численный вывод по эксперименту. Никакие машинные ухищрения, поправки на хаос не дадут учесть эмоциональные бури и сбои, дух противоречия, алогизм, заложенный в самой – неживотной – природе человека. Не стоит оценивать социологическое экспериментирование выше, чем оно действительно стоит. Написанный текст, возможно, лучше отражает индивидуальный склад человека, явно называя имена вещей, круг волнующих вопросов. Но и - любые тексты – интерпретировать – огромный труд. Зато выводы фундаментальнее.

***

Там дальше предполагалось о проблеме минимума религии, анимизме и культурных героях.
Может, потом впишу сюда.
shlomith_mirka: (Default)
А положу здесь те рефлексии, на которые сподвигли мое измученное сознание пары по социологии религии.

Часть первая, которую я не окончила.

***
Вы меня, кончено, извините, но я хочу высказаться.
Что мы изучаем, о чем мы говорим? Определиться стоит не только с правилом употребления терминов в едином для всех участников беседы понимании, но и с методологией работы, с подходом (возможными углами зрения), способом работы с проблемами.
Говорили о критериях научности. Отлично. Давайте упомянем список в классической редакции, а потом сделаем поправку на теоретический характер дисциплин на переднем крае науке, на принципиально умопостигаемый, абстрактный и конструируемый характер их разработок. Наше знание – система моделей, которые являются “рабочими вариантами” для обеспечения функционирования техники, социума, каких угодно сложных систем, а также модели, Находящиеся в стадии разработки (попытки создания TOE, к примеру ). Это обобществленное знание, которое становится достоянием тех, кто работает в единой парадигме – принятых совместно многими, рациональными настолько, насколько это возможно, условностями.
То, что находится вне этой парадигмы (комплекса норм исследования), - не является наукой – до тех пор, пока не изменилось само по сути или по форме, чтобы удовлетворять настоящим (данным) критериям научности, либо пока не изменилась парадигма. Эти тезисы ни мало не унижают знание, оказавшее за бортом, как и не утверждают косность науки. Интуитивное, иррациональное знание – чувство “ЗНАЮ!”, ощущение уловленной стихии чего угодно (языка, музыки, математических парадоксов) – испытавшему это дороже скоромных, узкоприменимых, простых, но стабильно работающих в условиях применимости схем. За это он будет сгорать, этим он будет гореть, с этим он будет работать – ибо дурак променяет ненадежно работающий, непредсказуемый, неосвоенный, первый в мире – компьютер – на фордовский конвейер. Имеем: веру (1), толкающую и расшатывающую, порождающую фантомы, удивительную, предмет влюбленности для человека, испытавшего вдохновение.

Эти принятые как рациональные (и либо эмпирически подтверждаемые, либо логически безупречно связанные с подтверждаемыми) суждения со временем внедряются в корневую систему мировоззрения, представляются очевидными и интуитивно понятными. Они автоматически прилагаются мышлением к любому новому объекту, при переходе в другую физическую систему без первоочередной операции проверки – действенности прежних законов. Способность генерить новое знание, измерять, пробовать собой, границами своего мышления, воображения, психики новые модели (Протагор: “человек – мера всех вещей” именно в этом смысле) в итоге человек ограничивает своим первейшим, поверхностнейшим - опытом. Обыденное мировоззрение - это большой ластик; после того, как он прошелся по бумаге, уже не увидеть ни острых краев, ни необычных линий, ни знаков вопроса.
Приобретенное, присвоенное знание (даже часто – начатки этого знания) – становится верой. Имеем: веру (2), противящуюся изменению, вцепляющуюся корнями в себя самое и привязывающую тебя.
[И, продолжая развивать мысль об обыденном мировоззрении. Проблема ”еретического императива”, того, что каждый мыслит, следуя своим причудам, вне определения каких-либо ”правил игры” , вне осознания какого-либо магистрального пути и его ветвлений – в том, что обыденное, опытно-бытовое сознание стало не просто базовым, оно стало единственным – и определяющим всю картину. А оно само препятствует определению своих рамок, границ и свойств. Это не точка, из которой видно что-то, это заслоняющая линию взгляда равнина. На ней – возможно всё, плюрализм мнений – и вслед за ним обесценивание каждого конкретного мнения, “щетина Эпштейна” (нет фашизму, будем умножать сущности без необходимости, милые идеи- хиппи-дети цветов ): это прекрасно и чудесно, но двое не найдут не только общего языка, но и темы для разговора, каждый будет пребывать на своей планетке. Проблема не в том, что в основе любых тезисов – мировоззренческий базис, а значит, ценностный, значит, включающий принятые без достаточных оснований гапотезы/аксиомы. Это – не проблема, когда выдвигающий четко осознает, во-первых, мировоззренческие предпосылки, из которых он исходит, отслеживает, как и на чем растет и держится здание его аргументации, и, в конце концов, отделяет следствия от причин. Причины – часто необъяснимы, трудно вычленяемы из аксиологических установок говорящего, но следствия – должны быть четко сформулированы и отправлены в свободное плавание: они должны иметь самостоятельную ценность для оппонента, вне зависимости от ЕГО мировоззренческого базиса. Тогда – возможен консенсус в плане вопросов общежития и возможен поиск понимания и уточнение каждой отдельной точки зрения на отвлеченные (для многих и для меня – важнейшие )вопросы - онтологического и гносеологического характера. Нет осознания своего культурного бэкграунда, четкого понимания наличия включенных в любое высказывание или поступок философских оснований , нет должного уровня владения искусством диспута. Проблема – в этих самых мозгах из глины, массе оскотинившихся добровольно и легко. И проблема эта теоретически решаема. Демонстрацией иного примера.]
[Использовать приписание вещам определений как форму сокрытия – возможно, но до определенного предела. Фигуры умочания – при определенном количестве намотанных кругов вокруг вещи – вычисляются. Как после поимки оппонента с поличным вести с ним переговоры – личное дело дипломата: отказаться от дискуссии, не желая тратить время на кошачью игру с клубком, внутри которого ничего нет, либо попытаться надавить, вынуждая принять “международные правила”, либо – высказать свою точку зрения, не надеясь ее уточнить, не надеясь ничего получить от собеседника в деле строительства своей башни, своего каркаса, - не надеясь услышать от него здравых аргументов против. Одарить. Зная, что и дар не сможет быть принят; да и принят за что-то другое – высокомерие, например. ]
Мир, в котором люди живут, в котором сталкиваются друг с другом, говорят и не понимают друг друга, - это в любом случае мир форм (троемирье Поппера), а, значит, мир вер. Неабсолютных, достаточных, только чтобы осветить один день жизни, драгоценных вер. Страшных, уродующих владельца, носителя, того, на кого был выпущен этот пар. Священных, достойных жертвоприношения.
[Поэтому так страшно и ругаются друг с другом физики, потому что отстаивают свои веры: модели, основанные на непроверяемых гипотезах. Истинность модели для них - каркас мироздания, поддерживающая жизнь на Земле ниточка; это им дороже их сердец].
Это так, хорошо это или плохо. Думаю, было б еще хуже, если б человек не допускал возможности существования хоть чего-то, чему (кому) можно безоговорочно поверить. Хоть одного (человека), достойного любви. Для кого-то – это абсолютная ценность человеческой личности, индивидуального достоинства; ценность – отказ от уродования чьего-либо мира, недопущение ситуаций, приравненных к надругательству. Для других (а может, и тех же) – Тот, Кто взыскал любви человека, в них обрел желание ее подарить, отдать себя в эти руки – просто из любви.
Возможна ли внерелигиозная этика? Возможна: это любовь к одному конкретному человеку и стремление следовать ему. В таком случае - теистические религии, тем более религии личного Б-га - основаны на такой жажде уподобления. Этика христианства – следование единственным, однажды показанным путем. Я не понимала, что значит – “искупил грехи, спас души”. Как? Как возможно кого-то спасти, позволив совершить самое черное, звериное злодеяние? Важно ли только то, что сделал ОН, а не то, что сделали они? То, что Он показал? То, что Он сделал все человечество – причастным к Себе? Нет, не - сделал виновными в Своей смерти. Просто теперь необходимо выбрать, где ты находишься в это день. И этот день – каждый.
Защищена ли внерелигиозная этика от злейших кошмаров, от перерождения в проповедь ненависти. Нет, ничуть: можно видеть кумиром Марата, Робеспьера, кого угодно, любого, Сталина. Но так же беззащитна христианская этика от своих носителей: Крестовые походы, первый, Годфрид Буйонский, еврейские погромы, хотя бы это. Христианство реализовалось – абсолютно и полностью, когда пришел Сын. После этого невозможно не быть христианином, христиане – все, принадлежащие – все, что бы они ни исповедовали. Это не просто полнота Откровения, это предел человеческого для человека, этики в том числе. Но христианская культура, примеряя к себе венец совершенства (= свершенности), заблуждается. И заблуждается, приписывая себе право действовать и вершить суд от лица - предела.

Вопрос, как говорить с людьми, агрессивно отстаивающими свою веру (то есть все, что угодно, принятое без рациональных обоснований, либо с недостаточностью их). Конфликты начинаются там, где недостаточно сведений друг о друге, где дан полный простор для мифотворчества: сублимации своих переживаний собственного ужаса, незащищенности, сказочных образов чужого – могущества, способностей, - и механизмов компенсации – принижения или выпячивания черт, воспринимаемых как наиболее чужеродные, высмеивания , переворачивания ситуации (от чужого сакрального – к своему профанному, а здесь уже следующий шаг – извращение, а без искажения такую операцию не проделаешь, и вышучивание сакрального, misterium trmendum et fascinosum для себя). Или – отказ от ситуации, отказ увидеть: здесь внутренне приятны и утешительны аргументы чужой ограниченности, узколобости, мракобесия, косности, чего угодно, достаточного для того, чтобы отказать послу в приеме верительных грамот. Меня удивляет, что механизм осмеяния работает для людей, исповедующих “развитые” религии, особенно христианство. Кощунство как механизм борьбы против страха (работа с надмирным мирскими средствами: пинком в грязь) - там, где страха быть не должно, где не страх – сильнейшая привязка к sacrum. Любовь к Человеку – то, что является причиной христианства того или иного человека.
Клинические случаи – это компетенция психологии, в том числе психологии масс, иcерических состояний; в конце концов – это вопрос техники безопасности, искусства переговорщика.
И в конце концов, нужно определиться, что мы понимаем, говоря о религии; невозможен конструктивный диалог, если с одним и тем же инструментарием подходить к:
- Некоторой норме данного вероучения; современной его ортодоксальной редакции (постановление последнего Собора);
- Мнениям неортодоксальных богословов: философов-рационалистов и философов-мистиков, реформаторов; каждый из них достоин отдельного разговора.
- “Народной” редакции; то есть фольклорной, мифологической, специфической географически и хронологически совокупности представлений. И здесь терминология должна быть оговорена максимально четко, исследователь максимально абстагирован от собственной религиозной оптики, безэмоционален. Он исследует феномен, а не ставит диагноз: “Это неканонично”, “это литература – фольклор – мифотворчество - сказка”. Об этом пласте – говорить особо. Возможно, ставить сугубо практические цели и задачи: география распространения, инокультурные влияния, литературные памятники, возможно, оставшиеся в сознании, преломленные и интерпретированные.

В конце концов, в настоящем моменте мы имеем дело только с интерпретациями. Миллионами людей нескольких десятков идей. Тем более надо это иметь в виду, работая практически, общаясь c информантами. Сейчас сложнее тем, что нет больших групп людей, глубоко понимающих и осознанно принимающих те или иные философские доктрины и религиозные учения. Великие. Есть массы, думающие сходным образом; и тем хуже, потому что исходят они из одного и того же убогого материала, неплодородной гнилой платформы, из утрамбованного неплодородного грунта обыденного мировоззрения-веры, в которую было втоптано за время человеческой истории столько мусора. Он никуда не делся; только возможности, допустимости и даже моральной оправданности худшего учат человеческие массы войны, геноциды, весь опыт надругательства. Человек ужасается – и ужасается только за себя и самых ближних из ближних. Тем страшнее однообразность мышления мозгов, сделанных из одной глины, что непредсказуемы и легко вероятны - и ничем не остановимы! – любые вывихи, любые мании, любые жаждания. Иммунитета – нет. У политических систем, идеологий, параноических концепций превосходства, насилия, подавления – нет. Нет защиты от самих себя и своих отростков, “fleur du mal”, извращений< вырастающих на этапах разложения и так не имеющих отклика в природе человека систем.(Не верю, что природа человека – зло.) У великих религиозных систем – есть.
Махаяна и Тхеравада спорили по вопросам устройства сангхи, концепции идеала личности и природы Будды. Одни – желали не делать зла (архаты), другие – делать добро (бодхисаттвы), но иногда неочевидным способом (упайя). Основа этики – ранний буддизм, и он никуда не делся. Со четырьмя благородными истинами и восьмеричным путем.
Текст Ветхого Завета фиксирует и жестокость, и фанатизм, и слепоту, и неоднозначную с точки зрения современного человека мораль . Так нужно понимать, что это отражение представлений о мире и sacrum определенных людей и в определенное время. Для верующего – есть гарантия присутствия в этом тексте истинного слова Б-га: пересказанного людьми – так, как способна была вместить их психика. Для любого верующего текст его Священных книг нуждается в интерпретации.
И, следовательно, из текста может быть вычленено то содержание, которое не просто может быть безоговорочно принято всеми людьми сейчас, это не сделка о том, какую мораль мы себе покупаем, какое миропонимание и мнение о себе. В конце концов, все наиболее ЧЕЛОВЕЧНЫЕ, явно для человеческого проживания вместе предназначенные заповеди, можно найти во всех развитых религиозных системах (культ бон брать не будем). Им – надо следовать, это бесценно – как прото-общественны договор. Но это не все. В развитых религиозных системах этика парадоксальна. Парадоксален Будда и Иисус из Назарета. Этика христианина – отдать больше, чем того требует общественный договор, отдать все, тело, разум, сердце. Этика буддиста – отдать все – тем, кто еще чего-то требует. Вероучение – над необходимым (для жизни всех со всеми), это – сверхнеобходимость. Необоснованная, нелогичная, со стороны – выглядящая безрассудством (“не прав бен Патира, отдающий всю воду встречному”). Только иррациональнейшее – любовь к Кому-то – требует: отдай, Он бы отдал. И не страшно, что воды не хватит. Он же воскрес.
Это различие религиозной веры и веры вообще: любовь, требующая действия, и комфорт, требующий ватной изоляции. Идеологии и доктрины, требующие дров в свою топку (да, действия), не любви к себе жаждут, а своего стабильного существования. Объект религиозной любви - не требует ничего, Он, как и следует из определения Абсолюта, совершенен. Он просит о любви – и действительно может о ней просит, так как бескорыстно и бесцельно уже отдавал ее – всем, без различия по уму, чести и достоинству.
Религия – результат религиозности, стремления к Абсолюту, стремление обрести Его любовь и дать Ему свою, стремление личного общения с ним.
Идеологии – суррогат: результат стремления и близости со своим же, человеческим, творением: машиной. Лучшем случае – результат стремления к себе. А Сам – это уже Теос.
Определение с выходом за пределы: выход – средство, да, и цель – если желаешь увидеть там пустоту. А вообще определение – из теоремы Геделя о неполноте формальных систем . Только с более высокого качественно уровня находятся обоснования частностей, даже такой “частности”, как человеческая жизнь . Это нормально, это ход науки. И верхний уровень – Абсолют. Тоже бесспорно. Религия – стремление выхода к Абсолюту. Да, бог философии, конечная истина. Определения страдает – формальностью, сконструированностью, отсутствием какого-то главного отличительного признака.
----
То есть идеология может обретать черты религии: все, что угодно, эмоциональную и культурообразующую мощь, - но остается при всей своей грандиозности только человеческим феноменом. Важнейшим в определении религиозного акта является его интенциональность, намеренная обращенность к sacrum, как бы оно, sacrum, ни понималось этой культурой или этим человеком. Роль sacrum некоторое время более-менее устойчиво может быть закреплена за личностью или за идеей. Но долго быть привязанным эмоционально, мотивационно, смыслообразующе - к самому ли себе, к своему ли творению – человек не может. И здесь – конец идеологии. Это прекрасно, если человек нормой своих дел считает гуманистические идеалы. Но за этой деятельностной (и цельной самой в себе) стороной стоит неизбежно нечто большее, сложно вербализируемое; нечто единое, целостное, какой-то центр личности.
Человеку, ориентированному первоочередно на понимание, догматика желанна и необходима, чтобы поступать правильно (допустим, по-христиански правильно) . Другому же, чтобы поступать опять же правильно, она не нужна, действует что-то иное; не всегда это только – обаяние примера. Мне, скажу честно, догматика безразлична; хотя мне и желанно именно понимание – понимание человеческих смыслов и возможностей, выраженных словом, образом, жестом, - здесь я гораздо проще. Компендиум догматов мне кажется итогом работы человеческого ума, вчитывания и вчувствования в тексты. Я – не чувствую этого, пока; возможно, никогда. На меня действует что-то другое.
Определение Б-га – как предела великого и вместилище всего – восходит к аргументам в пользу существования Б-га Фомы Аквинского; ничего нового. Философское (и тоже томистское) определение Б-га: cовершенное существование, чистый акт (не содержащий никакой потенциальности). Да, человеку необходимо определить конец ряда, предел, хоть какие-то признаки искомого обозначить, кроме того, что оно истинно существует (определение субстанции), иначе и так трагичный поиск обречен. Цель-не цель, предел-бесконечность – но это действительно не рациональное желание найти какую-то последнюю степень, а увериться во всепроникновении, одушевлении всего и всеобщей связанности, необходимости твоих поступков и твоей жизни - в этой пронизанной светом паутине живых существ, камней и растений.

По действию человека сделать заключение о его возможной мысли? Только грубые и простые схемы поддаются такой обработке, социологический эксперимент может быть только очень примитивным. Или не претендовать на выявление глубинных закономерностей: ни психических особенностей одного человека, ни тенденций движений идей и ценностей в больших человеческих группах; только простой численный вывод по эксперименту. Никакие машинные ухищрения, поправки на хаос не дадут учесть эмоциональные бури и сбои, дух противоречия, алогизм, заложенный в самой – неживотной – природе человека. Не стоит оценивать социологическое экспериментирование выше, чем оно действительно стоит. Написанный текст, возможно, лучше отражает индивидуальный склад человека, явно называя имена вещей, круг волнующих вопросов. Но и - любые тексты – интерпретировать – огромный труд. Зато выводы фундаментальнее.

***

Там дальше предполагалось о проблеме минимума религии, анимизме и культурных героях.
Может, потом впишу сюда.
shlomith_mirka: (Default)
А положу здесь те рефлексии, на которые сподвигли мое измученное сознание пары по социологии религии.

Часть первая, которую я не окончила.

***
Вы меня, кончено, извините, но я хочу высказаться.
Что мы изучаем, о чем мы говорим? Определиться стоит не только с правилом употребления терминов в едином для всех участников беседы понимании, но и с методологией работы, с подходом (возможными углами зрения), способом работы с проблемами.
Говорили о критериях научности. Отлично. Давайте упомянем список в классической редакции, а потом сделаем поправку на теоретический характер дисциплин на переднем крае науке, на принципиально умопостигаемый, абстрактный и конструируемый характер их разработок. Наше знание – система моделей, которые являются “рабочими вариантами” для обеспечения функционирования техники, социума, каких угодно сложных систем, а также модели, Находящиеся в стадии разработки (попытки создания TOE, к примеру ). Это обобществленное знание, которое становится достоянием тех, кто работает в единой парадигме – принятых совместно многими, рациональными настолько, насколько это возможно, условностями.
То, что находится вне этой парадигмы (комплекса норм исследования), - не является наукой – до тех пор, пока не изменилось само по сути или по форме, чтобы удовлетворять настоящим (данным) критериям научности, либо пока не изменилась парадигма. Эти тезисы ни мало не унижают знание, оказавшее за бортом, как и не утверждают косность науки. Интуитивное, иррациональное знание – чувство “ЗНАЮ!”, ощущение уловленной стихии чего угодно (языка, музыки, математических парадоксов) – испытавшему это дороже скоромных, узкоприменимых, простых, но стабильно работающих в условиях применимости схем. За это он будет сгорать, этим он будет гореть, с этим он будет работать – ибо дурак променяет ненадежно работающий, непредсказуемый, неосвоенный, первый в мире – компьютер – на фордовский конвейер. Имеем: веру (1), толкающую и расшатывающую, порождающую фантомы, удивительную, предмет влюбленности для человека, испытавшего вдохновение.

Эти принятые как рациональные (и либо эмпирически подтверждаемые, либо логически безупречно связанные с подтверждаемыми) суждения со временем внедряются в корневую систему мировоззрения, представляются очевидными и интуитивно понятными. Они автоматически прилагаются мышлением к любому новому объекту, при переходе в другую физическую систему без первоочередной операции проверки – действенности прежних законов. Способность генерить новое знание, измерять, пробовать собой, границами своего мышления, воображения, психики новые модели (Протагор: “человек – мера всех вещей” именно в этом смысле) в итоге человек ограничивает своим первейшим, поверхностнейшим - опытом. Обыденное мировоззрение - это большой ластик; после того, как он прошелся по бумаге, уже не увидеть ни острых краев, ни необычных линий, ни знаков вопроса.
Приобретенное, присвоенное знание (даже часто – начатки этого знания) – становится верой. Имеем: веру (2), противящуюся изменению, вцепляющуюся корнями в себя самое и привязывающую тебя.
[И, продолжая развивать мысль об обыденном мировоззрении. Проблема ”еретического императива”, того, что каждый мыслит, следуя своим причудам, вне определения каких-либо ”правил игры” , вне осознания какого-либо магистрального пути и его ветвлений – в том, что обыденное, опытно-бытовое сознание стало не просто базовым, оно стало единственным – и определяющим всю картину. А оно само препятствует определению своих рамок, границ и свойств. Это не точка, из которой видно что-то, это заслоняющая линию взгляда равнина. На ней – возможно всё, плюрализм мнений – и вслед за ним обесценивание каждого конкретного мнения, “щетина Эпштейна” (нет фашизму, будем умножать сущности без необходимости, милые идеи- хиппи-дети цветов ): это прекрасно и чудесно, но двое не найдут не только общего языка, но и темы для разговора, каждый будет пребывать на своей планетке. Проблема не в том, что в основе любых тезисов – мировоззренческий базис, а значит, ценностный, значит, включающий принятые без достаточных оснований гапотезы/аксиомы. Это – не проблема, когда выдвигающий четко осознает, во-первых, мировоззренческие предпосылки, из которых он исходит, отслеживает, как и на чем растет и держится здание его аргументации, и, в конце концов, отделяет следствия от причин. Причины – часто необъяснимы, трудно вычленяемы из аксиологических установок говорящего, но следствия – должны быть четко сформулированы и отправлены в свободное плавание: они должны иметь самостоятельную ценность для оппонента, вне зависимости от ЕГО мировоззренческого базиса. Тогда – возможен консенсус в плане вопросов общежития и возможен поиск понимания и уточнение каждой отдельной точки зрения на отвлеченные (для многих и для меня – важнейшие )вопросы - онтологического и гносеологического характера. Нет осознания своего культурного бэкграунда, четкого понимания наличия включенных в любое высказывание или поступок философских оснований , нет должного уровня владения искусством диспута. Проблема – в этих самых мозгах из глины, массе оскотинившихся добровольно и легко. И проблема эта теоретически решаема. Демонстрацией иного примера.]
[Использовать приписание вещам определений как форму сокрытия – возможно, но до определенного предела. Фигуры умочания – при определенном количестве намотанных кругов вокруг вещи – вычисляются. Как после поимки оппонента с поличным вести с ним переговоры – личное дело дипломата: отказаться от дискуссии, не желая тратить время на кошачью игру с клубком, внутри которого ничего нет, либо попытаться надавить, вынуждая принять “международные правила”, либо – высказать свою точку зрения, не надеясь ее уточнить, не надеясь ничего получить от собеседника в деле строительства своей башни, своего каркаса, - не надеясь услышать от него здравых аргументов против. Одарить. Зная, что и дар не сможет быть принят; да и принят за что-то другое – высокомерие, например. ]
Мир, в котором люди живут, в котором сталкиваются друг с другом, говорят и не понимают друг друга, - это в любом случае мир форм (троемирье Поппера), а, значит, мир вер. Неабсолютных, достаточных, только чтобы осветить один день жизни, драгоценных вер. Страшных, уродующих владельца, носителя, того, на кого был выпущен этот пар. Священных, достойных жертвоприношения.
[Поэтому так страшно и ругаются друг с другом физики, потому что отстаивают свои веры: модели, основанные на непроверяемых гипотезах. Истинность модели для них - каркас мироздания, поддерживающая жизнь на Земле ниточка; это им дороже их сердец].
Это так, хорошо это или плохо. Думаю, было б еще хуже, если б человек не допускал возможности существования хоть чего-то, чему (кому) можно безоговорочно поверить. Хоть одного (человека), достойного любви. Для кого-то – это абсолютная ценность человеческой личности, индивидуального достоинства; ценность – отказ от уродования чьего-либо мира, недопущение ситуаций, приравненных к надругательству. Для других (а может, и тех же) – Тот, Кто взыскал любви человека, в них обрел желание ее подарить, отдать себя в эти руки – просто из любви.
Возможна ли внерелигиозная этика? Возможна: это любовь к одному конкретному человеку и стремление следовать ему. В таком случае - теистические религии, тем более религии личного Б-га - основаны на такой жажде уподобления. Этика христианства – следование единственным, однажды показанным путем. Я не понимала, что значит – “искупил грехи, спас души”. Как? Как возможно кого-то спасти, позволив совершить самое черное, звериное злодеяние? Важно ли только то, что сделал ОН, а не то, что сделали они? То, что Он показал? То, что Он сделал все человечество – причастным к Себе? Нет, не - сделал виновными в Своей смерти. Просто теперь необходимо выбрать, где ты находишься в это день. И этот день – каждый.
Защищена ли внерелигиозная этика от злейших кошмаров, от перерождения в проповедь ненависти. Нет, ничуть: можно видеть кумиром Марата, Робеспьера, кого угодно, любого, Сталина. Но так же беззащитна христианская этика от своих носителей: Крестовые походы, первый, Годфрид Буйонский, еврейские погромы, хотя бы это. Христианство реализовалось – абсолютно и полностью, когда пришел Сын. После этого невозможно не быть христианином, христиане – все, принадлежащие – все, что бы они ни исповедовали. Это не просто полнота Откровения, это предел человеческого для человека, этики в том числе. Но христианская культура, примеряя к себе венец совершенства (= свершенности), заблуждается. И заблуждается, приписывая себе право действовать и вершить суд от лица - предела.

Вопрос, как говорить с людьми, агрессивно отстаивающими свою веру (то есть все, что угодно, принятое без рациональных обоснований, либо с недостаточностью их). Конфликты начинаются там, где недостаточно сведений друг о друге, где дан полный простор для мифотворчества: сублимации своих переживаний собственного ужаса, незащищенности, сказочных образов чужого – могущества, способностей, - и механизмов компенсации – принижения или выпячивания черт, воспринимаемых как наиболее чужеродные, высмеивания , переворачивания ситуации (от чужого сакрального – к своему профанному, а здесь уже следующий шаг – извращение, а без искажения такую операцию не проделаешь, и вышучивание сакрального, misterium trmendum et fascinosum для себя). Или – отказ от ситуации, отказ увидеть: здесь внутренне приятны и утешительны аргументы чужой ограниченности, узколобости, мракобесия, косности, чего угодно, достаточного для того, чтобы отказать послу в приеме верительных грамот. Меня удивляет, что механизм осмеяния работает для людей, исповедующих “развитые” религии, особенно христианство. Кощунство как механизм борьбы против страха (работа с надмирным мирскими средствами: пинком в грязь) - там, где страха быть не должно, где не страх – сильнейшая привязка к sacrum. Любовь к Человеку – то, что является причиной христианства того или иного человека.
Клинические случаи – это компетенция психологии, в том числе психологии масс, иcерических состояний; в конце концов – это вопрос техники безопасности, искусства переговорщика.
И в конце концов, нужно определиться, что мы понимаем, говоря о религии; невозможен конструктивный диалог, если с одним и тем же инструментарием подходить к:
- Некоторой норме данного вероучения; современной его ортодоксальной редакции (постановление последнего Собора);
- Мнениям неортодоксальных богословов: философов-рационалистов и философов-мистиков, реформаторов; каждый из них достоин отдельного разговора.
- “Народной” редакции; то есть фольклорной, мифологической, специфической географически и хронологически совокупности представлений. И здесь терминология должна быть оговорена максимально четко, исследователь максимально абстагирован от собственной религиозной оптики, безэмоционален. Он исследует феномен, а не ставит диагноз: “Это неканонично”, “это литература – фольклор – мифотворчество - сказка”. Об этом пласте – говорить особо. Возможно, ставить сугубо практические цели и задачи: география распространения, инокультурные влияния, литературные памятники, возможно, оставшиеся в сознании, преломленные и интерпретированные.

В конце концов, в настоящем моменте мы имеем дело только с интерпретациями. Миллионами людей нескольких десятков идей. Тем более надо это иметь в виду, работая практически, общаясь c информантами. Сейчас сложнее тем, что нет больших групп людей, глубоко понимающих и осознанно принимающих те или иные философские доктрины и религиозные учения. Великие. Есть массы, думающие сходным образом; и тем хуже, потому что исходят они из одного и того же убогого материала, неплодородной гнилой платформы, из утрамбованного неплодородного грунта обыденного мировоззрения-веры, в которую было втоптано за время человеческой истории столько мусора. Он никуда не делся; только возможности, допустимости и даже моральной оправданности худшего учат человеческие массы войны, геноциды, весь опыт надругательства. Человек ужасается – и ужасается только за себя и самых ближних из ближних. Тем страшнее однообразность мышления мозгов, сделанных из одной глины, что непредсказуемы и легко вероятны - и ничем не остановимы! – любые вывихи, любые мании, любые жаждания. Иммунитета – нет. У политических систем, идеологий, параноических концепций превосходства, насилия, подавления – нет. Нет защиты от самих себя и своих отростков, “fleur du mal”, извращений< вырастающих на этапах разложения и так не имеющих отклика в природе человека систем.(Не верю, что природа человека – зло.) У великих религиозных систем – есть.
Махаяна и Тхеравада спорили по вопросам устройства сангхи, концепции идеала личности и природы Будды. Одни – желали не делать зла (архаты), другие – делать добро (бодхисаттвы), но иногда неочевидным способом (упайя). Основа этики – ранний буддизм, и он никуда не делся. Со четырьмя благородными истинами и восьмеричным путем.
Текст Ветхого Завета фиксирует и жестокость, и фанатизм, и слепоту, и неоднозначную с точки зрения современного человека мораль . Так нужно понимать, что это отражение представлений о мире и sacrum определенных людей и в определенное время. Для верующего – есть гарантия присутствия в этом тексте истинного слова Б-га: пересказанного людьми – так, как способна была вместить их психика. Для любого верующего текст его Священных книг нуждается в интерпретации.
И, следовательно, из текста может быть вычленено то содержание, которое не просто может быть безоговорочно принято всеми людьми сейчас, это не сделка о том, какую мораль мы себе покупаем, какое миропонимание и мнение о себе. В конце концов, все наиболее ЧЕЛОВЕЧНЫЕ, явно для человеческого проживания вместе предназначенные заповеди, можно найти во всех развитых религиозных системах (культ бон брать не будем). Им – надо следовать, это бесценно – как прото-общественны договор. Но это не все. В развитых религиозных системах этика парадоксальна. Парадоксален Будда и Иисус из Назарета. Этика христианина – отдать больше, чем того требует общественный договор, отдать все, тело, разум, сердце. Этика буддиста – отдать все – тем, кто еще чего-то требует. Вероучение – над необходимым (для жизни всех со всеми), это – сверхнеобходимость. Необоснованная, нелогичная, со стороны – выглядящая безрассудством (“не прав бен Патира, отдающий всю воду встречному”). Только иррациональнейшее – любовь к Кому-то – требует: отдай, Он бы отдал. И не страшно, что воды не хватит. Он же воскрес.
Это различие религиозной веры и веры вообще: любовь, требующая действия, и комфорт, требующий ватной изоляции. Идеологии и доктрины, требующие дров в свою топку (да, действия), не любви к себе жаждут, а своего стабильного существования. Объект религиозной любви - не требует ничего, Он, как и следует из определения Абсолюта, совершенен. Он просит о любви – и действительно может о ней просит, так как бескорыстно и бесцельно уже отдавал ее – всем, без различия по уму, чести и достоинству.
Религия – результат религиозности, стремления к Абсолюту, стремление обрести Его любовь и дать Ему свою, стремление личного общения с ним.
Идеологии – суррогат: результат стремления и близости со своим же, человеческим, творением: машиной. Лучшем случае – результат стремления к себе. А Сам – это уже Теос.
Определение с выходом за пределы: выход – средство, да, и цель – если желаешь увидеть там пустоту. А вообще определение – из теоремы Геделя о неполноте формальных систем . Только с более высокого качественно уровня находятся обоснования частностей, даже такой “частности”, как человеческая жизнь . Это нормально, это ход науки. И верхний уровень – Абсолют. Тоже бесспорно. Религия – стремление выхода к Абсолюту. Да, бог философии, конечная истина. Определения страдает – формальностью, сконструированностью, отсутствием какого-то главного отличительного признака.
----
То есть идеология может обретать черты религии: все, что угодно, эмоциональную и культурообразующую мощь, - но остается при всей своей грандиозности только человеческим феноменом. Важнейшим в определении религиозного акта является его интенциональность, намеренная обращенность к sacrum, как бы оно, sacrum, ни понималось этой культурой или этим человеком. Роль sacrum некоторое время более-менее устойчиво может быть закреплена за личностью или за идеей. Но долго быть привязанным эмоционально, мотивационно, смыслообразующе - к самому ли себе, к своему ли творению – человек не может. И здесь – конец идеологии. Это прекрасно, если человек нормой своих дел считает гуманистические идеалы. Но за этой деятельностной (и цельной самой в себе) стороной стоит неизбежно нечто большее, сложно вербализируемое; нечто единое, целостное, какой-то центр личности.
Человеку, ориентированному первоочередно на понимание, догматика желанна и необходима, чтобы поступать правильно (допустим, по-христиански правильно) . Другому же, чтобы поступать опять же правильно, она не нужна, действует что-то иное; не всегда это только – обаяние примера. Мне, скажу честно, догматика безразлична; хотя мне и желанно именно понимание – понимание человеческих смыслов и возможностей, выраженных словом, образом, жестом, - здесь я гораздо проще. Компендиум догматов мне кажется итогом работы человеческого ума, вчитывания и вчувствования в тексты. Я – не чувствую этого, пока; возможно, никогда. На меня действует что-то другое.
Определение Б-га – как предела великого и вместилище всего – восходит к аргументам в пользу существования Б-га Фомы Аквинского; ничего нового. Философское (и тоже томистское) определение Б-га: cовершенное существование, чистый акт (не содержащий никакой потенциальности). Да, человеку необходимо определить конец ряда, предел, хоть какие-то признаки искомого обозначить, кроме того, что оно истинно существует (определение субстанции), иначе и так трагичный поиск обречен. Цель-не цель, предел-бесконечность – но это действительно не рациональное желание найти какую-то последнюю степень, а увериться во всепроникновении, одушевлении всего и всеобщей связанности, необходимости твоих поступков и твоей жизни - в этой пронизанной светом паутине живых существ, камней и растений.

По действию человека сделать заключение о его возможной мысли? Только грубые и простые схемы поддаются такой обработке, социологический эксперимент может быть только очень примитивным. Или не претендовать на выявление глубинных закономерностей: ни психических особенностей одного человека, ни тенденций движений идей и ценностей в больших человеческих группах; только простой численный вывод по эксперименту. Никакие машинные ухищрения, поправки на хаос не дадут учесть эмоциональные бури и сбои, дух противоречия, алогизм, заложенный в самой – неживотной – природе человека. Не стоит оценивать социологическое экспериментирование выше, чем оно действительно стоит. Написанный текст, возможно, лучше отражает индивидуальный склад человека, явно называя имена вещей, круг волнующих вопросов. Но и - любые тексты – интерпретировать – огромный труд. Зато выводы фундаментальнее.

***

Там дальше предполагалось о проблеме минимума религии, анимизме и культурных героях.
Может, потом впишу сюда.

***

Oct. 9th, 2011 08:43 pm
shlomith_mirka: (Default)
Я опять вымираю после 2,5 часов социолигии религии. Кто о чем, в общем.

***
Люди, а вы о чем?

"Одна религия эффективнее другой (одна империя победила другую)...Где эта империя теперь... Одна религия более истинная, чем другая... Сравнивать религии..."

Это просто конец.

Говорить о религии с точки зрения политической, экономической, военной и правовой самодостаточности, функциональности государства - можно - в рамках социологии религии. Не сбиваясь на метафизику и феноменологию - иначе вы совершаете логическую ошибку, и из нее не выбраться. О роли вероучения именно как идеологии и этического кодекса в структурировании общества, в мотивировании членов сообщества, в формировании целей, желаемого, понятий предписанного, долга.

"Сравнивать". Что? Эмпирические факты - пожалуйста - в рамках социологического, политологического подходов и методологий, с формулировкой правил и целей. Или - говорить о жизни феномена, формы (священного предмета и явления по Отто - огня, горы, слова) в конкретных исторических формах - в рамках феноменолгии. Больше сравнивать нечего. Не "истинность" догматов же. Не говоря о том, что религия не сводится к Писанию и Преданию (решения соборов, символы веры - догматика). Религия - живая форма бытия: догматы выводимы из религиозной практики, преемствующей самой себе жизни общины, а не непосредственно из текста; из анатомии руки невыводимо строение легких. Жизнь общины, как жизнь каждого исповедующего, причастна откровению священного. Отто и Хайлер считали, что за всеми историческими формами стоит единственная религия, Откровение, воспринимаемое и претворяемое людьми эпох и континентов в разные слова и вещи - понятия, ценности. И в соответствии с, например, теологией авраамических религий - Откровение непрекратимое, присутствие.

Религия - самоценный феномен, форма жизни, форма духа, не сводящаяся и не нуждающаяся в практических приложения. Для одних - феномен человеческий, для других - и нечеловеческий тоже. Да, я считаю, что религия - началась с одного человека, с каждого, ставшего субъектом иерофании, и именно в такой форме она и живет. Авраама, Иакова, Моисея, Бернадетты Субиру, детей в Фатиме. Религия отдельного человека, его жизнь в аспекте отношений с sacrum, глубина переживаний, развитие чувства священного, интуиции в приближении к нему, развитие самопознания и самосознания, переход от индивидуалистической этики выгоды к парадоксальной этике жертвы.

Миру религий (людей, живущих внутри этой жизни) соприкасаются и сочлкнияются,накладываются и вливаются друг в друга. Ни один не есть абсолютно объективен. Но именно из-за их человечности, принципиальной неполноты, ошибочности своих границах и возможно людям найти общие слова друг для друга, посмотреть и увидеть друг друга, принять и слушать.

Эксперимент нагружен теорией, любой наш критерий проверки (техника) заточен под нас: наш глаз, разрешающую способность тела и психики, способность воспринять только то, что вмещается в нас - не разрушая. То есть оно, внешнее, еще не точно ставшее субхективно нашим, входит в нас, обламываясь по краям, разрушаясь. Мы получаем в большой степени то, что хотим получить, ожидаем. Объективность уступает нашей нежности - отступая от нас.
Именно из-за этого "изъяна" мы можем понять и друг друга: выступая взаимно в качестве почти "объективной реальности."

О том, что она есть, не говорит ни один эксперимент эмпирического уровня: он работает только в рамках нашей "комнаты", модели, нашей игры - мы испытываем ее правила. Мы только конструируем модели, на их основе создаем технику, с которой нам удобно жить, и почти ничего не знаем о реальности, только "отсюда я вижу это."
Правдоподобие (критерий научности, введенный К.Поппером) - свидельствует о пригодности модели, работоспособности в тех пределах, в каких она создана. Правдоподобие включает в себя совокупность классических критериев научности (верифицируемость и т.д.), ни один из которых не является универсальным и достаточным.


Объективная реальность, как священное, открывается в целостном воспринимающем опыте: интеллектуальная интуиции отчасти, мистический опыт, сущностная интуиция, уверение.

Мистический опыт можно пытаться перевести в плоскость художественной интуиции, логики и самосущности слова, движущей стихии, несущей очевидца - словотворца от себя к не-себе. В некоей мере - не компенсировать, но попытаться повторить путь - интеллектуальной интуицией, рациональной работой-молитвой великого доминиканца. Целостное восприятие, глубокое впечатление-знание - как источник.

Здесь критерий - не свой имевший место опыта, а принципиальная возможность чужого опыта и какой-то его ретрансляции. То есть почти всего. Критерий чего? Достойности быть темой диалога? Несомненно. Возможность интерполяции чужого опыта в плоскость интеллектуального осмысления. Допустимые мыслительные операции у людей хотя бы в нескольих аспектах сходны, могут опираться на оговоренные и общеразденные основания, могут быть направлены в избранное русло и быть синергетичны. К счастью, мыслительные ходы - могут быть непредсказуемы и нетривиальны.

-----
О реальности человеческого сознания - священном - говорят все религии. Мера - а наша мера соответствует только адекватности чужих представлений нашим, уровню нашего сознания, разделяемых в обществе ценностей - и нерелигиозных в том числе.

***

Да, социологии, политологии, эстетики, всего, выходящего в интерсубъективность и восходящего к ценностям и формирующего их, мне дороже бесплодность метафизики.
Для меня религиоведение - дело феноменолога, и мало важно мне изучение религии как социального явление, как нечто, имеющего следствия в обществе: в политике и этике. Не интересно исследование, занимающееся историческими следствиями.
Язык - как речь одного мне интереснее, чем язык как отражение характеристик и способностей этноса.
Невероятная гордыня, я понимаю.
Я последний мамонт-солипсист.

***

Oct. 9th, 2011 08:43 pm
shlomith_mirka: (Default)
Я опять вымираю после 2,5 часов социолигии религии. Кто о чем, в общем.

***
Люди, а вы о чем?

"Одна религия эффективнее другой (одна империя победила другую)...Где эта империя теперь... Одна религия более истинная, чем другая... Сравнивать религии..."

Это просто конец.

Говорить о религии с точки зрения политической, экономической, военной и правовой самодостаточности, функциональности государства - можно - в рамках социологии религии. Не сбиваясь на метафизику и феноменологию - иначе вы совершаете логическую ошибку, и из нее не выбраться. О роли вероучения именно как идеологии и этического кодекса в структурировании общества, в мотивировании членов сообщества, в формировании целей, желаемого, понятий предписанного, долга.

"Сравнивать". Что? Эмпирические факты - пожалуйста - в рамках социологического, политологического подходов и методологий, с формулировкой правил и целей. Или - говорить о жизни феномена, формы (священного предмета и явления по Отто - огня, горы, слова) в конкретных исторических формах - в рамках феноменолгии. Больше сравнивать нечего. Не "истинность" догматов же. Не говоря о том, что религия не сводится к Писанию и Преданию (решения соборов, символы веры - догматика). Религия - живая форма бытия: догматы выводимы из религиозной практики, преемствующей самой себе жизни общины, а не непосредственно из текста; из анатомии руки невыводимо строение легких. Жизнь общины, как жизнь каждого исповедующего, причастна откровению священного. Отто и Хайлер считали, что за всеми историческими формами стоит единственная религия, Откровение, воспринимаемое и претворяемое людьми эпох и континентов в разные слова и вещи - понятия, ценности. И в соответствии с, например, теологией авраамических религий - Откровение непрекратимое, присутствие.

Религия - самоценный феномен, форма жизни, форма духа, не сводящаяся и не нуждающаяся в практических приложения. Для одних - феномен человеческий, для других - и нечеловеческий тоже. Да, я считаю, что религия - началась с одного человека, с каждого, ставшего субъектом иерофании, и именно в такой форме она и живет. Авраама, Иакова, Моисея, Бернадетты Субиру, детей в Фатиме. Религия отдельного человека, его жизнь в аспекте отношений с sacrum, глубина переживаний, развитие чувства священного, интуиции в приближении к нему, развитие самопознания и самосознания, переход от индивидуалистической этики выгоды к парадоксальной этике жертвы.

Миру религий (людей, живущих внутри этой жизни) соприкасаются и сочлкнияются,накладываются и вливаются друг в друга. Ни один не есть абсолютно объективен. Но именно из-за их человечности, принципиальной неполноты, ошибочности своих границах и возможно людям найти общие слова друг для друга, посмотреть и увидеть друг друга, принять и слушать.

Эксперимент нагружен теорией, любой наш критерий проверки (техника) заточен под нас: наш глаз, разрешающую способность тела и психики, способность воспринять только то, что вмещается в нас - не разрушая. То есть оно, внешнее, еще не точно ставшее субхективно нашим, входит в нас, обламываясь по краям, разрушаясь. Мы получаем в большой степени то, что хотим получить, ожидаем. Объективность уступает нашей нежности - отступая от нас.
Именно из-за этого "изъяна" мы можем понять и друг друга: выступая взаимно в качестве почти "объективной реальности."

О том, что она есть, не говорит ни один эксперимент эмпирического уровня: он работает только в рамках нашей "комнаты", модели, нашей игры - мы испытываем ее правила. Мы только конструируем модели, на их основе создаем технику, с которой нам удобно жить, и почти ничего не знаем о реальности, только "отсюда я вижу это."
Правдоподобие (критерий научности, введенный К.Поппером) - свидельствует о пригодности модели, работоспособности в тех пределах, в каких она создана. Правдоподобие включает в себя совокупность классических критериев научности (верифицируемость и т.д.), ни один из которых не является универсальным и достаточным.


Объективная реальность, как священное, открывается в целостном воспринимающем опыте: интеллектуальная интуиции отчасти, мистический опыт, сущностная интуиция, уверение.

Мистический опыт можно пытаться перевести в плоскость художественной интуиции, логики и самосущности слова, движущей стихии, несущей очевидца - словотворца от себя к не-себе. В некоей мере - не компенсировать, но попытаться повторить путь - интеллектуальной интуицией, рациональной работой-молитвой великого доминиканца. Целостное восприятие, глубокое впечатление-знание - как источник.

Здесь критерий - не свой имевший место опыта, а принципиальная возможность чужого опыта и какой-то его ретрансляции. То есть почти всего. Критерий чего? Достойности быть темой диалога? Несомненно. Возможность интерполяции чужого опыта в плоскость интеллектуального осмысления. Допустимые мыслительные операции у людей хотя бы в нескольих аспектах сходны, могут опираться на оговоренные и общеразденные основания, могут быть направлены в избранное русло и быть синергетичны. К счастью, мыслительные ходы - могут быть непредсказуемы и нетривиальны.

-----
О реальности человеческого сознания - священном - говорят все религии. Мера - а наша мера соответствует только адекватности чужих представлений нашим, уровню нашего сознания, разделяемых в обществе ценностей - и нерелигиозных в том числе.

***

Да, социологии, политологии, эстетики, всего, выходящего в интерсубъективность и восходящего к ценностям и формирующего их, мне дороже бесплодность метафизики.
Для меня религиоведение - дело феноменолога, и мало важно мне изучение религии как социального явление, как нечто, имеющего следствия в обществе: в политике и этике. Не интересно исследование, занимающееся историческими следствиями.
Язык - как речь одного мне интереснее, чем язык как отражение характеристик и способностей этноса.
Невероятная гордыня, я понимаю.
Я последний мамонт-солипсист.

***

Oct. 9th, 2011 08:43 pm
shlomith_mirka: (Default)
Я опять вымираю после 2,5 часов социолигии религии. Кто о чем, в общем.

***
Люди, а вы о чем?

"Одна религия эффективнее другой (одна империя победила другую)...Где эта империя теперь... Одна религия более истинная, чем другая... Сравнивать религии..."

Это просто конец.

Говорить о религии с точки зрения политической, экономической, военной и правовой самодостаточности, функциональности государства - можно - в рамках социологии религии. Не сбиваясь на метафизику и феноменологию - иначе вы совершаете логическую ошибку, и из нее не выбраться. О роли вероучения именно как идеологии и этического кодекса в структурировании общества, в мотивировании членов сообщества, в формировании целей, желаемого, понятий предписанного, долга.

"Сравнивать". Что? Эмпирические факты - пожалуйста - в рамках социологического, политологического подходов и методологий, с формулировкой правил и целей. Или - говорить о жизни феномена, формы (священного предмета и явления по Отто - огня, горы, слова) в конкретных исторических формах - в рамках феноменолгии. Больше сравнивать нечего. Не "истинность" догматов же. Не говоря о том, что религия не сводится к Писанию и Преданию (решения соборов, символы веры - догматика). Религия - живая форма бытия: догматы выводимы из религиозной практики, преемствующей самой себе жизни общины, а не непосредственно из текста; из анатомии руки невыводимо строение легких. Жизнь общины, как жизнь каждого исповедующего, причастна откровению священного. Отто и Хайлер считали, что за всеми историческими формами стоит единственная религия, Откровение, воспринимаемое и претворяемое людьми эпох и континентов в разные слова и вещи - понятия, ценности. И в соответствии с, например, теологией авраамических религий - Откровение непрекратимое, присутствие.

Религия - самоценный феномен, форма жизни, форма духа, не сводящаяся и не нуждающаяся в практических приложения. Для одних - феномен человеческий, для других - и нечеловеческий тоже. Да, я считаю, что религия - началась с одного человека, с каждого, ставшего субъектом иерофании, и именно в такой форме она и живет. Авраама, Иакова, Моисея, Бернадетты Субиру, детей в Фатиме. Религия отдельного человека, его жизнь в аспекте отношений с sacrum, глубина переживаний, развитие чувства священного, интуиции в приближении к нему, развитие самопознания и самосознания, переход от индивидуалистической этики выгоды к парадоксальной этике жертвы.

Миру религий (людей, живущих внутри этой жизни) соприкасаются и сочлкнияются,накладываются и вливаются друг в друга. Ни один не есть абсолютно объективен. Но именно из-за их человечности, принципиальной неполноты, ошибочности своих границах и возможно людям найти общие слова друг для друга, посмотреть и увидеть друг друга, принять и слушать.

Эксперимент нагружен теорией, любой наш критерий проверки (техника) заточен под нас: наш глаз, разрешающую способность тела и психики, способность воспринять только то, что вмещается в нас - не разрушая. То есть оно, внешнее, еще не точно ставшее субхективно нашим, входит в нас, обламываясь по краям, разрушаясь. Мы получаем в большой степени то, что хотим получить, ожидаем. Объективность уступает нашей нежности - отступая от нас.
Именно из-за этого "изъяна" мы можем понять и друг друга: выступая взаимно в качестве почти "объективной реальности."

О том, что она есть, не говорит ни один эксперимент эмпирического уровня: он работает только в рамках нашей "комнаты", модели, нашей игры - мы испытываем ее правила. Мы только конструируем модели, на их основе создаем технику, с которой нам удобно жить, и почти ничего не знаем о реальности, только "отсюда я вижу это."
Правдоподобие (критерий научности, введенный К.Поппером) - свидельствует о пригодности модели, работоспособности в тех пределах, в каких она создана. Правдоподобие включает в себя совокупность классических критериев научности (верифицируемость и т.д.), ни один из которых не является универсальным и достаточным.


Объективная реальность, как священное, открывается в целостном воспринимающем опыте: интеллектуальная интуиции отчасти, мистический опыт, сущностная интуиция, уверение.

Мистический опыт можно пытаться перевести в плоскость художественной интуиции, логики и самосущности слова, движущей стихии, несущей очевидца - словотворца от себя к не-себе. В некоей мере - не компенсировать, но попытаться повторить путь - интеллектуальной интуицией, рациональной работой-молитвой великого доминиканца. Целостное восприятие, глубокое впечатление-знание - как источник.

Здесь критерий - не свой имевший место опыта, а принципиальная возможность чужого опыта и какой-то его ретрансляции. То есть почти всего. Критерий чего? Достойности быть темой диалога? Несомненно. Возможность интерполяции чужого опыта в плоскость интеллектуального осмысления. Допустимые мыслительные операции у людей хотя бы в нескольих аспектах сходны, могут опираться на оговоренные и общеразденные основания, могут быть направлены в избранное русло и быть синергетичны. К счастью, мыслительные ходы - могут быть непредсказуемы и нетривиальны.

-----
О реальности человеческого сознания - священном - говорят все религии. Мера - а наша мера соответствует только адекватности чужих представлений нашим, уровню нашего сознания, разделяемых в обществе ценностей - и нерелигиозных в том числе.

***

Да, социологии, политологии, эстетики, всего, выходящего в интерсубъективность и восходящего к ценностям и формирующего их, мне дороже бесплодность метафизики.
Для меня религиоведение - дело феноменолога, и мало важно мне изучение религии как социального явление, как нечто, имеющего следствия в обществе: в политике и этике. Не интересно исследование, занимающееся историческими следствиями.
Язык - как речь одного мне интереснее, чем язык как отражение характеристик и способностей этноса.
Невероятная гордыня, я понимаю.
Я последний мамонт-солипсист.

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 27th, 2017 08:43 pm
Powered by Dreamwidth Studios