shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 1 августа 2012.

Там и той ночью: в темноте мир кажется перевернутым, так, как будто ты подскользнулся и поехал вниз к реке по черно-блистающей ледяной дороге, полетел лицом вверх в исколотое звездчатое небо, но затылком вперед. Мир точно перевернулся, и даже церковь стала воронкой, замерзшей от холода реки и заиндевевшей, через которую в землю льется и свистит небо. Оврага не видно, края не видно, не видно реки. Всё - перебрасываемая из руки в руку темнота, головокружительная, вся в рубиновой, глубинной синей, белой вспархивающей пыли. Смейся, дыши ею, глотай. Мы действительно смеялись, пока наши шаги множились квартетами под аркой, пока мы озирались и видели над плечом белую мглистую ель церкви, - над рекой притихли. Реки, собственно, не было: черное внизу стало белым, а потом белое внизу стало черным. Остров: отсеки и падай, плыви. Мы отчалили. Зимой n-го года. Мы ничего не сказали друг другу. Я тогда впервые обернулась с тем, чтобы "сразу увидеть много"; потом узнала, что так бывает, когда отплываешь на лодке. Увидела много километров Москвы, расстилающегося полотна, леса, дорог, вращающихся вокруг этой оси и покидающих этот центр, точку нуля, иглу, у которой мы стоим. Любой звук взлетал невысоко и отпадал, отразившись от стен шатрового верха, падал в снег, оставив лунку - вроде следа ноги.
Но не это главное, не то, что я увидела, как можно видеть. Это была радость перед расхождением. Женился и вышла замуж - но союз был заключен не между нами. Я сделала вообще нечто третье.
Но как же мы были воодушевлены и полны друг другом: для этого не требовалось даже знать и понимать отдельно каждого из нас. На обратном пути, закоченевшие, мы бегали и хлопали друг друга по спине - вдоль пустой трассы, по которой ветер мел нас, в глазах кололо от этих красных огоньков от земли, черного льда, взвеси под фонарями, от варежек. Дошли, попрощались. Как будто не мы - а сорокалетние - тогда.

***
2 августа 2012,

***
Солнце жарит уже тихо, устало. Так же ржаво-бархатная бабочка перемахивает над низкой растительностью школьного двора. Листья сморщенные шаркают по асфальту, подвигаемые ветром; на слух кажется, что подошла робкая собака и остановилась за спиной. Ветер вообще двигает много разных фигур: облачных, теневых, более плотных, вот как эти жесткие растительные ракушки, а еще - фигуры запахов. Сейчас сдвинулся свет, деревья показались поделтевшими и поредевшими, а запахло нежным и сладким - что тише, чем липы.
Рано, раньше срока созели березовые семена, запеклись розоватым и рыжим. Ими заполнены трещины в асфальте. Можно нагнуться и проследить, какие озера, какие скалы и каньоны испещрили, расскли школьный двор. Пустые окна, блестящие прохладно и зелено. Отощавшие кусты, безмолвные, над низкими яркими оранжевыми клумбами. Мел и асфальт, крошки и щели. Тени - оттуда туда - отовсюду, как протянутые полотна, снизки огромных простыней, белья наоборот. Странно, что во дворе сейчас почти никто не играет. Желтые полоски по земле и налетающий сухой древесный свист, блестит полоса препятствий.
Мне сегодня приснилось, что я сбежала из дома, без вещей, в джинсах и майке, и в пустом синем вечере стояла на крыльце школы и, задрав голову, слушала гудки в телефоне. Я звонила в школу и искала новую работу. А еще кто-то гадал мне, невидимый, и я слышала: ты не слива, ты - абрикосовая косточка.

Валяются уже помягчевшие, ухмылющиеся печеными земляными боками яблоки. Когда идешь, свет через решетку школьного забора ослепляет тебя и меняет лица идущих навстречу; как в кинофильме братьев Люмьер. Дымит двор пылью; но и правда пахнет первыми осенними дымками. Скребет голубь на карнизе пятого этажа - заставляет посмотреть на себя высотник.
Между нижним краем дышащих яблонь и белым клевером золотится мошкара.

***
Последнее время почти каждую ночь, когда я лежу и не сплю, мне хочется собраться, одеться и тихонько выйти на улицу. Сначала пройти по зеленому коридору, сырому и тихому, как будто им не на свет выходишь, а скользишь на дно, прямо с каждой покатой ступеньки, каждым шагом. Потом - идти по улицам, тихим, не имеющим еще ясного цвета и вовсе никакого запаха, идти, идти, вынужденно беззвучно, а потом, может быть, бежать. По гравию, по школьному стадиону, по асфальту.
А среди яркого дня выйдя на железнодорожную насыпь, рельсы, мне хочется танцевать, и я не удерживаюсь, слежу за тенями своих рук, останавливаюсь и смотрю на их течение, на ослепленные облака, у меня в этом грохоте поездов и осыпающейся щебенке почему-то включается мелодичная, слабая музыка.
А, встречаясь с людьми, мне хочется язвить, высовываться в форточку, с кем-нибудь громко смеяться, скаля зубы, - и этим веселиться.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 1 августа 2012.

Там и той ночью: в темноте мир кажется перевернутым, так, как будто ты подскользнулся и поехал вниз к реке по черно-блистающей ледяной дороге, полетел лицом вверх в исколотое звездчатое небо, но затылком вперед. Мир точно перевернулся, и даже церковь стала воронкой, замерзшей от холода реки и заиндевевшей, через которую в землю льется и свистит небо. Оврага не видно, края не видно, не видно реки. Всё - перебрасываемая из руки в руку темнота, головокружительная, вся в рубиновой, глубинной синей, белой вспархивающей пыли. Смейся, дыши ею, глотай. Мы действительно смеялись, пока наши шаги множились квартетами под аркой, пока мы озирались и видели над плечом белую мглистую ель церкви, - над рекой притихли. Реки, собственно, не было: черное внизу стало белым, а потом белое внизу стало черным. Остров: отсеки и падай, плыви. Мы отчалили. Зимой n-го года. Мы ничего не сказали друг другу. Я тогда впервые обернулась с тем, чтобы "сразу увидеть много"; потом узнала, что так бывает, когда отплываешь на лодке. Увидела много километров Москвы, расстилающегося полотна, леса, дорог, вращающихся вокруг этой оси и покидающих этот центр, точку нуля, иглу, у которой мы стоим. Любой звук взлетал невысоко и отпадал, отразившись от стен шатрового верха, падал в снег, оставив лунку - вроде следа ноги.
Но не это главное, не то, что я увидела, как можно видеть. Это была радость перед расхождением. Женился и вышла замуж - но союз был заключен не между нами. Я сделала вообще нечто третье.
Но как же мы были воодушевлены и полны друг другом: для этого не требовалось даже знать и понимать отдельно каждого из нас. На обратном пути, закоченевшие, мы бегали и хлопали друг друга по спине - вдоль пустой трассы, по которой ветер мел нас, в глазах кололо от этих красных огоньков от земли, черного льда, взвеси под фонарями, от варежек. Дошли, попрощались. Как будто не мы - а сорокалетние - тогда.

***
2 августа 2012,

***
Солнце жарит уже тихо, устало. Так же ржаво-бархатная бабочка перемахивает над низкой растительностью школьного двора. Листья сморщенные шаркают по асфальту, подвигаемые ветром; на слух кажется, что подошла робкая собака и остановилась за спиной. Ветер вообще двигает много разных фигур: облачных, теневых, более плотных, вот как эти жесткие растительные ракушки, а еще - фигуры запахов. Сейчас сдвинулся свет, деревья показались поделтевшими и поредевшими, а запахло нежным и сладким - что тише, чем липы.
Рано, раньше срока созели березовые семена, запеклись розоватым и рыжим. Ими заполнены трещины в асфальте. Можно нагнуться и проследить, какие озера, какие скалы и каньоны испещрили, расскли школьный двор. Пустые окна, блестящие прохладно и зелено. Отощавшие кусты, безмолвные, над низкими яркими оранжевыми клумбами. Мел и асфальт, крошки и щели. Тени - оттуда туда - отовсюду, как протянутые полотна, снизки огромных простыней, белья наоборот. Странно, что во дворе сейчас почти никто не играет. Желтые полоски по земле и налетающий сухой древесный свист, блестит полоса препятствий.
Мне сегодня приснилось, что я сбежала из дома, без вещей, в джинсах и майке, и в пустом синем вечере стояла на крыльце школы и, задрав голову, слушала гудки в телефоне. Я звонила в школу и искала новую работу. А еще кто-то гадал мне, невидимый, и я слышала: ты не слива, ты - абрикосовая косточка.

Валяются уже помягчевшие, ухмылющиеся печеными земляными боками яблоки. Когда идешь, свет через решетку школьного забора ослепляет тебя и меняет лица идущих навстречу; как в кинофильме братьев Люмьер. Дымит двор пылью; но и правда пахнет первыми осенними дымками. Скребет голубь на карнизе пятого этажа - заставляет посмотреть на себя высотник.
Между нижним краем дышащих яблонь и белым клевером золотится мошкара.

***
Последнее время почти каждую ночь, когда я лежу и не сплю, мне хочется собраться, одеться и тихонько выйти на улицу. Сначала пройти по зеленому коридору, сырому и тихому, как будто им не на свет выходишь, а скользишь на дно, прямо с каждой покатой ступеньки, каждым шагом. Потом - идти по улицам, тихим, не имеющим еще ясного цвета и вовсе никакого запаха, идти, идти, вынужденно беззвучно, а потом, может быть, бежать. По гравию, по школьному стадиону, по асфальту.
А среди яркого дня выйдя на железнодорожную насыпь, рельсы, мне хочется танцевать, и я не удерживаюсь, слежу за тенями своих рук, останавливаюсь и смотрю на их течение, на ослепленные облака, у меня в этом грохоте поездов и осыпающейся щебенке почему-то включается мелодичная, слабая музыка.
А, встречаясь с людьми, мне хочется язвить, высовываться в форточку, с кем-нибудь громко смеяться, скаля зубы, - и этим веселиться.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 1 августа 2012.

Там и той ночью: в темноте мир кажется перевернутым, так, как будто ты подскользнулся и поехал вниз к реке по черно-блистающей ледяной дороге, полетел лицом вверх в исколотое звездчатое небо, но затылком вперед. Мир точно перевернулся, и даже церковь стала воронкой, замерзшей от холода реки и заиндевевшей, через которую в землю льется и свистит небо. Оврага не видно, края не видно, не видно реки. Всё - перебрасываемая из руки в руку темнота, головокружительная, вся в рубиновой, глубинной синей, белой вспархивающей пыли. Смейся, дыши ею, глотай. Мы действительно смеялись, пока наши шаги множились квартетами под аркой, пока мы озирались и видели над плечом белую мглистую ель церкви, - над рекой притихли. Реки, собственно, не было: черное внизу стало белым, а потом белое внизу стало черным. Остров: отсеки и падай, плыви. Мы отчалили. Зимой n-го года. Мы ничего не сказали друг другу. Я тогда впервые обернулась с тем, чтобы "сразу увидеть много"; потом узнала, что так бывает, когда отплываешь на лодке. Увидела много километров Москвы, расстилающегося полотна, леса, дорог, вращающихся вокруг этой оси и покидающих этот центр, точку нуля, иглу, у которой мы стоим. Любой звук взлетал невысоко и отпадал, отразившись от стен шатрового верха, падал в снег, оставив лунку - вроде следа ноги.
Но не это главное, не то, что я увидела, как можно видеть. Это была радость перед расхождением. Женился и вышла замуж - но союз был заключен не между нами. Я сделала вообще нечто третье.
Но как же мы были воодушевлены и полны друг другом: для этого не требовалось даже знать и понимать отдельно каждого из нас. На обратном пути, закоченевшие, мы бегали и хлопали друг друга по спине - вдоль пустой трассы, по которой ветер мел нас, в глазах кололо от этих красных огоньков от земли, черного льда, взвеси под фонарями, от варежек. Дошли, попрощались. Как будто не мы - а сорокалетние - тогда.

***
2 августа 2012,

***
Солнце жарит уже тихо, устало. Так же ржаво-бархатная бабочка перемахивает над низкой растительностью школьного двора. Листья сморщенные шаркают по асфальту, подвигаемые ветром; на слух кажется, что подошла робкая собака и остановилась за спиной. Ветер вообще двигает много разных фигур: облачных, теневых, более плотных, вот как эти жесткие растительные ракушки, а еще - фигуры запахов. Сейчас сдвинулся свет, деревья показались поделтевшими и поредевшими, а запахло нежным и сладким - что тише, чем липы.
Рано, раньше срока созели березовые семена, запеклись розоватым и рыжим. Ими заполнены трещины в асфальте. Можно нагнуться и проследить, какие озера, какие скалы и каньоны испещрили, расскли школьный двор. Пустые окна, блестящие прохладно и зелено. Отощавшие кусты, безмолвные, над низкими яркими оранжевыми клумбами. Мел и асфальт, крошки и щели. Тени - оттуда туда - отовсюду, как протянутые полотна, снизки огромных простыней, белья наоборот. Странно, что во дворе сейчас почти никто не играет. Желтые полоски по земле и налетающий сухой древесный свист, блестит полоса препятствий.
Мне сегодня приснилось, что я сбежала из дома, без вещей, в джинсах и майке, и в пустом синем вечере стояла на крыльце школы и, задрав голову, слушала гудки в телефоне. Я звонила в школу и искала новую работу. А еще кто-то гадал мне, невидимый, и я слышала: ты не слива, ты - абрикосовая косточка.

Валяются уже помягчевшие, ухмылющиеся печеными земляными боками яблоки. Когда идешь, свет через решетку школьного забора ослепляет тебя и меняет лица идущих навстречу; как в кинофильме братьев Люмьер. Дымит двор пылью; но и правда пахнет первыми осенними дымками. Скребет голубь на карнизе пятого этажа - заставляет посмотреть на себя высотник.
Между нижним краем дышащих яблонь и белым клевером золотится мошкара.

***
Последнее время почти каждую ночь, когда я лежу и не сплю, мне хочется собраться, одеться и тихонько выйти на улицу. Сначала пройти по зеленому коридору, сырому и тихому, как будто им не на свет выходишь, а скользишь на дно, прямо с каждой покатой ступеньки, каждым шагом. Потом - идти по улицам, тихим, не имеющим еще ясного цвета и вовсе никакого запаха, идти, идти, вынужденно беззвучно, а потом, может быть, бежать. По гравию, по школьному стадиону, по асфальту.
А среди яркого дня выйдя на железнодорожную насыпь, рельсы, мне хочется танцевать, и я не удерживаюсь, слежу за тенями своих рук, останавливаюсь и смотрю на их течение, на ослепленные облака, у меня в этом грохоте поездов и осыпающейся щебенке почему-то включается мелодичная, слабая музыка.
А, встречаясь с людьми, мне хочется язвить, высовываться в форточку, с кем-нибудь громко смеяться, скаля зубы, - и этим веселиться.

***
shlomith_mirka: (Default)
5 мая 2012.

***
Приснились жизнь и детство в тоталитарном государстве.

Дети были в школьной столовой, вдруг все поднялись, и я встала, пошла вдоль стены по коридорам, меня обгоняли и сзади меня текли люди. Взрослые плечи и спины в потертых матерчатых куртках. Навстречу быстро и неслышно шла бесконечная цепь черных существ, полулюдей-полулягушек. Их подгоняли сзади люди с дубинками. У черных никаких признаков эмоций: тонконогие, приземистые, разлапистые, круглоглазые. Прикажи - передушат. Черные остановились, прижались стене. Нам велели взяться за руки и стоять второй цепочкой. Запаниковали руки, заметались. Мы моментально превратились в маленьких детей, толкались и злились. Я испытывала изумление и отчяние. Я могла взять руку человека - и мы стояли, двое одних, и смотрели, как другие выстраивались в цепочку, замуровывая что-то от нас, и нам не было места. Я могла взять руку одного человека - но второй никто мне руку не давал, отдергивал и выхватывал. А казалось, так всё просто... Чёрные куда-то делись, их не было, мы выстраивались носом вдоль стены.


В слишком большой школьный класс, где много пыли, и мутное солнце, и одинокие стулья, запустили детей. Я была то ли мальчиком, то ли стриженной девочкой. Никто не дружил ни с кем здесь, я сначала не могла найти себе какого-нибудь места, меня отталкивали. Отталкивали мои руки, заступали дорогу к столу, где лежали только экзаменационный листок и ручка. Это было нормой, и я не расстраивалась. Все равно, какой стол. На третий-четвертый раз я опустилась за какую-то парту . Солнце пылило, испарялось в окна, испылялось на нас, на лицо и руки, глушило в висок. Я смотрела на убогий жёлтый листок с плохо отпечатанными предложениями. Исправила ошибку в них. Обвела непропечатавшийся электрический контур. Между рядами ходила немолодая красивая женщина в черном скромном платье и со шпильками - учительница, я обратилась к ней: "Что делать, в задании ошибка?" Я знала, что будет. Я не знала, что мне делать, но как-то надо было выбираться, я хотела зацепиться за нее. Она ответила спокойно: "Если ошибка - исправить," - а потом, остановясь, закричала отчаянно, истошно, панически: "Здесь не может быть ошибки!" Ей стало страшно, она поправила прическу и вышла в коридор, и всё ковыляла, спотыкалась, поправляла прическу . Я положила ручку (играть по этим правилам невозможно, надо это спокойно понять) и вышла за ней. Она шла по коридору и шептала, как в бреду, говоря то в серую пустоту коридора, то в закрытые двери, то мне (я удивилась, как быстро она меня простила, как быстро смотрит на меня как на возможного союзника, даже источник помощи). "Я уеду, уеду... Что будет, если я уеду? Ничего, они же не будут меня искать, я же просто так уеду... Как ты думаешь, что, если я сейчас уеду? Только надо быстрее, быстрее..." Она зашла в свою комнату, стала собирать вещи, относила в раковину пустые белые плоские тарелки с крошками (и так, пошатываясь, несла их на отставленной руке, согнутой, как сломленной, в локте...), пила из прозрачного стакана соленую воду... И на стекле оставались - пылиночки, крошечки....Такая жалость. Немытый, оставивший себе следы пальцев мутный стакан. Я осталась с ней. Кто-то постучал и вошел, я спряталась за шторку и села на подоконник. Плотноватый красноватый мужчина, он кричал и шутил и выговаривал ей. Он подковылял прямо к моей занавеске (я успела задернуть ее - но плечи! но руки! - голые плечи были непоправимо видны, шторка колыхалась вокруг них, да еще и подсвеченных солнцем!), как из рупора, выливал мне на голову свое клокотание и багровое обморочное солнечное бурление, возил пальцем чуть ли у меня не по лбу - и упорно, чудесно меня не видел. Учительница слушала и ждала, пока он уйдет, я еще обмирала, а она уже верила в чудо. Вслед за ним в открытую дверь вошел мой друг (мальчик, похожий на Аню-Катю), он-то прекрасно всё видел и ухмылялся, и улыбался подбадривающе мне, пропуская, отступив к шкафу, выкатывающийся краснолиций самовар. Теперь нас было трое. Мы брели к автобусной остановке уже в сумерках и налегке, друг катил велосипед. На остановке, у обочины, мы встретились с еще одним мальчиком на велосипеде, и разговорились, и задержались, и началась потасовка, уперлись два велосипедных колеса, и я поняла, что всё. Никакой он не друг, этот встретившийся мальчик. И тоскливо подумала, что нас поймают, нас ловят, и проснулась. Очень мне было жаль учительницу, помолодевшую и смотрящую на мальчишек жалко и отчаянно.

***
shlomith_mirka: (Default)
5 мая 2012.

***
Приснились жизнь и детство в тоталитарном государстве.

Дети были в школьной столовой, вдруг все поднялись, и я встала, пошла вдоль стены по коридорам, меня обгоняли и сзади меня текли люди. Взрослые плечи и спины в потертых матерчатых куртках. Навстречу быстро и неслышно шла бесконечная цепь черных существ, полулюдей-полулягушек. Их подгоняли сзади люди с дубинками. У черных никаких признаков эмоций: тонконогие, приземистые, разлапистые, круглоглазые. Прикажи - передушат. Черные остановились, прижались стене. Нам велели взяться за руки и стоять второй цепочкой. Запаниковали руки, заметались. Мы моментально превратились в маленьких детей, толкались и злились. Я испытывала изумление и отчяние. Я могла взять руку человека - и мы стояли, двое одних, и смотрели, как другие выстраивались в цепочку, замуровывая что-то от нас, и нам не было места. Я могла взять руку одного человека - но второй никто мне руку не давал, отдергивал и выхватывал. А казалось, так всё просто... Чёрные куда-то делись, их не было, мы выстраивались носом вдоль стены.


В слишком большой школьный класс, где много пыли, и мутное солнце, и одинокие стулья, запустили детей. Я была то ли мальчиком, то ли стриженной девочкой. Никто не дружил ни с кем здесь, я сначала не могла найти себе какого-нибудь места, меня отталкивали. Отталкивали мои руки, заступали дорогу к столу, где лежали только экзаменационный листок и ручка. Это было нормой, и я не расстраивалась. Все равно, какой стол. На третий-четвертый раз я опустилась за какую-то парту . Солнце пылило, испарялось в окна, испылялось на нас, на лицо и руки, глушило в висок. Я смотрела на убогий жёлтый листок с плохо отпечатанными предложениями. Исправила ошибку в них. Обвела непропечатавшийся электрический контур. Между рядами ходила немолодая красивая женщина в черном скромном платье и со шпильками - учительница, я обратилась к ней: "Что делать, в задании ошибка?" Я знала, что будет. Я не знала, что мне делать, но как-то надо было выбираться, я хотела зацепиться за нее. Она ответила спокойно: "Если ошибка - исправить," - а потом, остановясь, закричала отчаянно, истошно, панически: "Здесь не может быть ошибки!" Ей стало страшно, она поправила прическу и вышла в коридор, и всё ковыляла, спотыкалась, поправляла прическу . Я положила ручку (играть по этим правилам невозможно, надо это спокойно понять) и вышла за ней. Она шла по коридору и шептала, как в бреду, говоря то в серую пустоту коридора, то в закрытые двери, то мне (я удивилась, как быстро она меня простила, как быстро смотрит на меня как на возможного союзника, даже источник помощи). "Я уеду, уеду... Что будет, если я уеду? Ничего, они же не будут меня искать, я же просто так уеду... Как ты думаешь, что, если я сейчас уеду? Только надо быстрее, быстрее..." Она зашла в свою комнату, стала собирать вещи, относила в раковину пустые белые плоские тарелки с крошками (и так, пошатываясь, несла их на отставленной руке, согнутой, как сломленной, в локте...), пила из прозрачного стакана соленую воду... И на стекле оставались - пылиночки, крошечки....Такая жалость. Немытый, оставивший себе следы пальцев мутный стакан. Я осталась с ней. Кто-то постучал и вошел, я спряталась за шторку и села на подоконник. Плотноватый красноватый мужчина, он кричал и шутил и выговаривал ей. Он подковылял прямо к моей занавеске (я успела задернуть ее - но плечи! но руки! - голые плечи были непоправимо видны, шторка колыхалась вокруг них, да еще и подсвеченных солнцем!), как из рупора, выливал мне на голову свое клокотание и багровое обморочное солнечное бурление, возил пальцем чуть ли у меня не по лбу - и упорно, чудесно меня не видел. Учительница слушала и ждала, пока он уйдет, я еще обмирала, а она уже верила в чудо. Вслед за ним в открытую дверь вошел мой друг (мальчик, похожий на Аню-Катю), он-то прекрасно всё видел и ухмылялся, и улыбался подбадривающе мне, пропуская, отступив к шкафу, выкатывающийся краснолиций самовар. Теперь нас было трое. Мы брели к автобусной остановке уже в сумерках и налегке, друг катил велосипед. На остановке, у обочины, мы встретились с еще одним мальчиком на велосипеде, и разговорились, и задержались, и началась потасовка, уперлись два велосипедных колеса, и я поняла, что всё. Никакой он не друг, этот встретившийся мальчик. И тоскливо подумала, что нас поймают, нас ловят, и проснулась. Очень мне было жаль учительницу, помолодевшую и смотрящую на мальчишек жалко и отчаянно.

***
shlomith_mirka: (Default)
5 мая 2012.

***
Приснились жизнь и детство в тоталитарном государстве.

Дети были в школьной столовой, вдруг все поднялись, и я встала, пошла вдоль стены по коридорам, меня обгоняли и сзади меня текли люди. Взрослые плечи и спины в потертых матерчатых куртках. Навстречу быстро и неслышно шла бесконечная цепь черных существ, полулюдей-полулягушек. Их подгоняли сзади люди с дубинками. У черных никаких признаков эмоций: тонконогие, приземистые, разлапистые, круглоглазые. Прикажи - передушат. Черные остановились, прижались стене. Нам велели взяться за руки и стоять второй цепочкой. Запаниковали руки, заметались. Мы моментально превратились в маленьких детей, толкались и злились. Я испытывала изумление и отчяние. Я могла взять руку человека - и мы стояли, двое одних, и смотрели, как другие выстраивались в цепочку, замуровывая что-то от нас, и нам не было места. Я могла взять руку одного человека - но второй никто мне руку не давал, отдергивал и выхватывал. А казалось, так всё просто... Чёрные куда-то делись, их не было, мы выстраивались носом вдоль стены.


В слишком большой школьный класс, где много пыли, и мутное солнце, и одинокие стулья, запустили детей. Я была то ли мальчиком, то ли стриженной девочкой. Никто не дружил ни с кем здесь, я сначала не могла найти себе какого-нибудь места, меня отталкивали. Отталкивали мои руки, заступали дорогу к столу, где лежали только экзаменационный листок и ручка. Это было нормой, и я не расстраивалась. Все равно, какой стол. На третий-четвертый раз я опустилась за какую-то парту . Солнце пылило, испарялось в окна, испылялось на нас, на лицо и руки, глушило в висок. Я смотрела на убогий жёлтый листок с плохо отпечатанными предложениями. Исправила ошибку в них. Обвела непропечатавшийся электрический контур. Между рядами ходила немолодая красивая женщина в черном скромном платье и со шпильками - учительница, я обратилась к ней: "Что делать, в задании ошибка?" Я знала, что будет. Я не знала, что мне делать, но как-то надо было выбираться, я хотела зацепиться за нее. Она ответила спокойно: "Если ошибка - исправить," - а потом, остановясь, закричала отчаянно, истошно, панически: "Здесь не может быть ошибки!" Ей стало страшно, она поправила прическу и вышла в коридор, и всё ковыляла, спотыкалась, поправляла прическу . Я положила ручку (играть по этим правилам невозможно, надо это спокойно понять) и вышла за ней. Она шла по коридору и шептала, как в бреду, говоря то в серую пустоту коридора, то в закрытые двери, то мне (я удивилась, как быстро она меня простила, как быстро смотрит на меня как на возможного союзника, даже источник помощи). "Я уеду, уеду... Что будет, если я уеду? Ничего, они же не будут меня искать, я же просто так уеду... Как ты думаешь, что, если я сейчас уеду? Только надо быстрее, быстрее..." Она зашла в свою комнату, стала собирать вещи, относила в раковину пустые белые плоские тарелки с крошками (и так, пошатываясь, несла их на отставленной руке, согнутой, как сломленной, в локте...), пила из прозрачного стакана соленую воду... И на стекле оставались - пылиночки, крошечки....Такая жалость. Немытый, оставивший себе следы пальцев мутный стакан. Я осталась с ней. Кто-то постучал и вошел, я спряталась за шторку и села на подоконник. Плотноватый красноватый мужчина, он кричал и шутил и выговаривал ей. Он подковылял прямо к моей занавеске (я успела задернуть ее - но плечи! но руки! - голые плечи были непоправимо видны, шторка колыхалась вокруг них, да еще и подсвеченных солнцем!), как из рупора, выливал мне на голову свое клокотание и багровое обморочное солнечное бурление, возил пальцем чуть ли у меня не по лбу - и упорно, чудесно меня не видел. Учительница слушала и ждала, пока он уйдет, я еще обмирала, а она уже верила в чудо. Вслед за ним в открытую дверь вошел мой друг (мальчик, похожий на Аню-Катю), он-то прекрасно всё видел и ухмылялся, и улыбался подбадривающе мне, пропуская, отступив к шкафу, выкатывающийся краснолиций самовар. Теперь нас было трое. Мы брели к автобусной остановке уже в сумерках и налегке, друг катил велосипед. На остановке, у обочины, мы встретились с еще одним мальчиком на велосипеде, и разговорились, и задержались, и началась потасовка, уперлись два велосипедных колеса, и я поняла, что всё. Никакой он не друг, этот встретившийся мальчик. И тоскливо подумала, что нас поймают, нас ловят, и проснулась. Очень мне было жаль учительницу, помолодевшую и смотрящую на мальчишек жалко и отчаянно.

***

***

Oct. 1st, 2011 01:32 am
shlomith_mirka: (Default)
***
Соль ледяная над озерами раскатана,
Над сизо-синей глубиной.
Дна камешков и рыбок патина.
Три дня они не разбегались предо мной.

Когда ступаешь, вдруг качаешься
И оборачиваешься - поймать лицо,
Деревья серо-голубые краешком,
Шоссе курящегося впереди кольцо, -

Кто руки отнял от веселого,
За гранью исступления лица.
Еще озера, реки, каменные арки, олово
Из наступивших сумерек, и россыпь снега, и леса.

Для чертежей твоих весь берег не растратило,
По верхней кромке легких не рвало волной.
И светит ярко, ярче факела
Всего лишь ранка на ладони, алый крой.

Столкнуло нимбами, не лбами. Слово рухнет -
И соляная корка хрустнула дождем, водой, травой.
И небо, по краям застеленное пухом,
Ложится спать на серый камень, на лице свое перед тобой.

29 сентября 2011.

***

Oct. 1st, 2011 01:32 am
shlomith_mirka: (Default)
***
Соль ледяная над озерами раскатана,
Над сизо-синей глубиной.
Дна камешков и рыбок патина.
Три дня они не разбегались предо мной.

Когда ступаешь, вдруг качаешься
И оборачиваешься - поймать лицо,
Деревья серо-голубые краешком,
Шоссе курящегося впереди кольцо, -

Кто руки отнял от веселого,
За гранью исступления лица.
Еще озера, реки, каменные арки, олово
Из наступивших сумерек, и россыпь снега, и леса.

Для чертежей твоих весь берег не растратило,
По верхней кромке легких не рвало волной.
И светит ярко, ярче факела
Всего лишь ранка на ладони, алый крой.

Столкнуло нимбами, не лбами. Слово рухнет -
И соляная корка хрустнула дождем, водой, травой.
И небо, по краям застеленное пухом,
Ложится спать на серый камень, на лице свое перед тобой.

29 сентября 2011.

***

Oct. 1st, 2011 01:32 am
shlomith_mirka: (Default)
***
Соль ледяная над озерами раскатана,
Над сизо-синей глубиной.
Дна камешков и рыбок патина.
Три дня они не разбегались предо мной.

Когда ступаешь, вдруг качаешься
И оборачиваешься - поймать лицо,
Деревья серо-голубые краешком,
Шоссе курящегося впереди кольцо, -

Кто руки отнял от веселого,
За гранью исступления лица.
Еще озера, реки, каменные арки, олово
Из наступивших сумерек, и россыпь снега, и леса.

Для чертежей твоих весь берег не растратило,
По верхней кромке легких не рвало волной.
И светит ярко, ярче факела
Всего лишь ранка на ладони, алый крой.

Столкнуло нимбами, не лбами. Слово рухнет -
И соляная корка хрустнула дождем, водой, травой.
И небо, по краям застеленное пухом,
Ложится спать на серый камень, на лице свое перед тобой.

29 сентября 2011.

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 01:34 am
Powered by Dreamwidth Studios