Три.

Dec. 16th, 2012 08:13 pm
shlomith_mirka: (чб)
***

1.Мир ли уже кончается,
Вздрагивает поминутно,
Чайкой ли в пене качаться,
Сердце ощупывать смутно -

2.В мир осыпаешься белым
Огнём – и он шепчет другое,
В поцелуе плывёшь корабелом,
В глубочайшем его покое.

***

1.извлеку и подъемлю силою
на толкучке поднимут хай
пока не полюблю не помилую
крыльев не поднимай

2.и те дни это время – голову
не подъемли смотри – рябят
через бегло ожившее слово
узнавай узнавай себя

3. и закроешь глаза подкидышем
на равнинные эти стада
даже паром того не выдыши
никому никому никогда

4. и дрожат железные гусеницы
дым тревожно и зло трубит
и стрельцы волопасы спустятся
надо льдом и месяц прибит

5. даже бабочкой в лоб ударится
загорится сотней свечей
говори: взлечу – и взлетается
совершенно ничей ничей

6. посылаю как хлеб тебе бы
сердце милостыню печаль
над караванами небо
жаворонки в печах.

***

1. И будет уже опасно
На каждый финал умирать.
В сандалиях козопаса
Кто-то придёт укорять.

2. Не ты, а весь город поехал,
Здесь как переполненный зал,
В трамвае давишься смехом, -
Никто о тебе не знал.

3. Шумливо, свистя – говорите,
Но не заглушает вал –
Там твой самый главный зритель
Привет передавал.

14 декабря 2012.
shlomith_mirka: (Default)
1. Через океан шумов

***
Рты открывают, чтобы сказать напрасное.
Спят и едят, лица свои рассматривают.
Столпились во рту и давятся гласные.
Хочется выйти вон из атриума.

Я как бурлак за собою тащу невидимое.
Сносился ремнём и душой до песка под сандальями.
Долготы, широты, Близнец и якорь спасительный,
Млечные бури, и ветры, и звездные шали.

Любой господин милосерден к рабам - жестокостью.
Они - или я - получили не паче чаянья.
В устах мужей, не вдаваясь в тонкости,
Не должно слышать хулы ни печалия.

Уже на пути ничего не встречается
Клевавшим ладони - ладони и печень.
Вырванный куст не горит, а лишь без толку мается.
Потому что сказать больше нечего.

---
О чем он ревниво и стонет и дышит,
Что хочет, безмернее глаз и безмернее птичьих умов,
Он, огненный, - больше не слышу
Через океан шумов.

7-8 ноября 2012.

***

2. Славлю тишину

Степь – недостаток жизни
И преизбыток будущего.
Ночью запахи близят,
Ветер тревожит ждущего.

Платком накрытые горы
От горизонта белёсого.
Холодные лиц узоры,
Песчаной гюрзы полоски.

Славь пустоту свою, голос!
Славь с неб холодные завязи!
Я стану тем, что есть голо,
С белой землёй смерзаясь.

Под этой безумной падалью
Телец водяных серозных
Мира два глаза плакали,
И так обо мне они просят.

Вот наши весталки, упрятаны,
Немолоды и округлы,
Из мягкого теста стряпают,
В подолах текучие крупы.

Без колеса оставлены –
Где жребий за скот бросали.
И неприступные каменны
С их детскими волосами.

Услышишь: я чту в тебе Бога.
Чтоб музыкой быть в дольнем пире,
Я славлю свою пустоту, чтобы, чтобы
Не знал обо мне никто в мире.

10 ноября 2012.
shlomith_mirka: (Default)
***
Она у каждой дороги,
Известная меж людьми.
Где он о себе – “не трогай”,
Она говорит – “возьми”.

Где он – что зла не убойся,
Ей – радужное забытьё,
И морщится радостным солнцем,
И дышится сквозь неё.

Земля ей воркует сонно,
Разлившейся меж полей, -
Всё было дыханием полным
И криком растущих стеблей,

И плотью. Злой, идольной, гладкой и голой, -
Монгольского молока.
Из жертвенного помола,
Из царственного греха.

Из пара и круглого плода,
Надышанного тепла,
Из муки и хлеба исхода,
Из рек, где она и текла.

(Где бедные, грустные всходы,
Зла мутная круговерть,
С лица отекшие годы,
Успевшие отгореть.)

И “вот я” сказавшим нестройно,
И – “выйди за этот предел”
С ним жить – как от ночи с сестрою:
Сгибающимся в стыде.

Ни даже баюкавшей свёрток,
Ни просто любившим. Но ведь
И ангелам, быстрым и вёртким,
Он не разрешил владеть.

Она же, смеясь, выступала
Сквозь тьму и светясь на треть,
Премудрая, открывалась
И заставляла смотреть.

Тогда занялась солома
От стонущего огня.
Так гибнущий каждый Содома
Просит – “взгляни на меня!” -

Очерчен и прорисован
В уставшем пламени век.
И стонут деревья, стонут,
Вдыхавшие первый снег.

27 октября 2012.

***

May. 4th, 2012 02:45 am
shlomith_mirka: (Default)
***
Говорят, под корни срезает сад,
Убирая на зиму в глубочайшие тайники,
За ручьи подземные из непробудных прохлад,
Где глаза у стражи раскрыты и малахитно-горьки,

Виноградный ус и кленовый хмель,
Тень, робеющую из-за любого куста,
Обнимающее за лодыжки веселье
И качающую головою печаль одного перста.

Тень, ощупывающую смуглость шеи и рук,
Под скалой обломленной погребёт.
И танцующих на челе лунных дуг –
Даже памяти не останется у ворот.

Мотыльков и рыбок причал и сухое быльё,
Порыжевший от ветряных осп сухостой,
Пыль танцующую, дело моё –
Всё заменит усталою рук пустотой.

Укорот, узду – та всему найдет.
Про садовника, миро – не говори.
Чего не было, что осталось – и то пройдет,
Заспиртуется в бледные янтари.

Выбьет бубен из рук – вот веселый звон.
Укрывается в одеяло полынь.
…Говорят, этак пыль сметает ладонь.
Говорят еще, это дышат ноздри чумы.

2 мая 2012.

***

May. 4th, 2012 02:45 am
shlomith_mirka: (Default)
***
Говорят, под корни срезает сад,
Убирая на зиму в глубочайшие тайники,
За ручьи подземные из непробудных прохлад,
Где глаза у стражи раскрыты и малахитно-горьки,

Виноградный ус и кленовый хмель,
Тень, робеющую из-за любого куста,
Обнимающее за лодыжки веселье
И качающую головою печаль одного перста.

Тень, ощупывающую смуглость шеи и рук,
Под скалой обломленной погребёт.
И танцующих на челе лунных дуг –
Даже памяти не останется у ворот.

Мотыльков и рыбок причал и сухое быльё,
Порыжевший от ветряных осп сухостой,
Пыль танцующую, дело моё –
Всё заменит усталою рук пустотой.

Укорот, узду – та всему найдет.
Про садовника, миро – не говори.
Чего не было, что осталось – и то пройдет,
Заспиртуется в бледные янтари.

Выбьет бубен из рук – вот веселый звон.
Укрывается в одеяло полынь.
…Говорят, этак пыль сметает ладонь.
Говорят еще, это дышат ноздри чумы.

2 мая 2012.

***

May. 4th, 2012 02:45 am
shlomith_mirka: (Default)
***
Говорят, под корни срезает сад,
Убирая на зиму в глубочайшие тайники,
За ручьи подземные из непробудных прохлад,
Где глаза у стражи раскрыты и малахитно-горьки,

Виноградный ус и кленовый хмель,
Тень, робеющую из-за любого куста,
Обнимающее за лодыжки веселье
И качающую головою печаль одного перста.

Тень, ощупывающую смуглость шеи и рук,
Под скалой обломленной погребёт.
И танцующих на челе лунных дуг –
Даже памяти не останется у ворот.

Мотыльков и рыбок причал и сухое быльё,
Порыжевший от ветряных осп сухостой,
Пыль танцующую, дело моё –
Всё заменит усталою рук пустотой.

Укорот, узду – та всему найдет.
Про садовника, миро – не говори.
Чего не было, что осталось – и то пройдет,
Заспиртуется в бледные янтари.

Выбьет бубен из рук – вот веселый звон.
Укрывается в одеяло полынь.
…Говорят, этак пыль сметает ладонь.
Говорят еще, это дышат ноздри чумы.

2 мая 2012.

***

Apr. 30th, 2012 06:18 pm
shlomith_mirka: (Default)
***
Ржи кромсать коросту,
Очищать жильё.
С тем, что не по росту,
Не блудить – “своё”.

Идолы-алтыны,
Блёсткая зима –
Паутинка синяя,
Вёрткая сума.

Месяц буйно-желтых
Винных искр и рос,
Шаманским бубном вздёрнутых
Ниточек-берёз.

Осени аскеза,
Грустная вода,
Вещью вечность грезит,
Да пуста тогда.

Пеленать в пустыню
Осколок света. Зря
“Любимое! Любимый!” –
Над камнем повторять.

Остынувшие свечи,
Суп стынет и спит хлеб…
Угасший будит вечер
Пришедший человек.

…Вот меленькая поросль.
Сшитая тетрадь.
Ласковая пропасть.
Ну, айда играть!

И сердце в теле бродит,
И бродят облака.
Не кесарева подать –
И как она легка!

29 апреля 2012.

***

Apr. 30th, 2012 06:18 pm
shlomith_mirka: (Default)
***
Ржи кромсать коросту,
Очищать жильё.
С тем, что не по росту,
Не блудить – “своё”.

Идолы-алтыны,
Блёсткая зима –
Паутинка синяя,
Вёрткая сума.

Месяц буйно-желтых
Винных искр и рос,
Шаманским бубном вздёрнутых
Ниточек-берёз.

Осени аскеза,
Грустная вода,
Вещью вечность грезит,
Да пуста тогда.

Пеленать в пустыню
Осколок света. Зря
“Любимое! Любимый!” –
Над камнем повторять.

Остынувшие свечи,
Суп стынет и спит хлеб…
Угасший будит вечер
Пришедший человек.

…Вот меленькая поросль.
Сшитая тетрадь.
Ласковая пропасть.
Ну, айда играть!

И сердце в теле бродит,
И бродят облака.
Не кесарева подать –
И как она легка!

29 апреля 2012.

***

Apr. 30th, 2012 06:18 pm
shlomith_mirka: (Default)
***
Ржи кромсать коросту,
Очищать жильё.
С тем, что не по росту,
Не блудить – “своё”.

Идолы-алтыны,
Блёсткая зима –
Паутинка синяя,
Вёрткая сума.

Месяц буйно-желтых
Винных искр и рос,
Шаманским бубном вздёрнутых
Ниточек-берёз.

Осени аскеза,
Грустная вода,
Вещью вечность грезит,
Да пуста тогда.

Пеленать в пустыню
Осколок света. Зря
“Любимое! Любимый!” –
Над камнем повторять.

Остынувшие свечи,
Суп стынет и спит хлеб…
Угасший будит вечер
Пришедший человек.

…Вот меленькая поросль.
Сшитая тетрадь.
Ласковая пропасть.
Ну, айда играть!

И сердце в теле бродит,
И бродят облака.
Не кесарева подать –
И как она легка!

29 апреля 2012.

***

Apr. 2nd, 2012 01:57 am
shlomith_mirka: (Default)
***
Сколько марок отправит он – всё не в счёт,
И наловит в воде ключей – всё в обрез.
Узким туловищем по песчаному дну течёт,
Испещряя, рыхля волнообразный вес, -

Ключ не станет рыбкой на блюде, не станет ни
Одной из разгадок. И бирюзовый нисан
Под цветами глаз облачно пролистает дни:
Танцевала иродианская дочка, а Марк писал.

Карта памяти – то, что мне не удержать,
Для чего не осталось места нигде – и нет.
Землёю и сладостью пахнет и сад, и падь,
Кусачих травинок жужжанье, падение сандалет –

Прорастает в снах дёрном, чужой травой,
Всё уходит под землю - и обруч-синь.
Я могу повторить это всё тебе, если ты живой,
Мир пустеет, Чистилище выметает всё вслед за ним.

Умещаешься в танце на острие иглы,
Никому не вверяя, ты где и чей,
Золотыми рыбками наполняя углы,
Превращаясь в лето вспыхнувшим мотыльком в луче,

Ты идешь, где мелеет море и солью морской песок
Освящает, где бежевый известняк, тепло…
…Я присяду на корточки на берегу, сбившись с ног.
Захлебнется ветер моею рубашкой – он не трепло.

31 марта 2012.

***
Кажется, это становится традиционным.

***

Apr. 2nd, 2012 01:57 am
shlomith_mirka: (Default)
***
Сколько марок отправит он – всё не в счёт,
И наловит в воде ключей – всё в обрез.
Узким туловищем по песчаному дну течёт,
Испещряя, рыхля волнообразный вес, -

Ключ не станет рыбкой на блюде, не станет ни
Одной из разгадок. И бирюзовый нисан
Под цветами глаз облачно пролистает дни:
Танцевала иродианская дочка, а Марк писал.

Карта памяти – то, что мне не удержать,
Для чего не осталось места нигде – и нет.
Землёю и сладостью пахнет и сад, и падь,
Кусачих травинок жужжанье, падение сандалет –

Прорастает в снах дёрном, чужой травой,
Всё уходит под землю - и обруч-синь.
Я могу повторить это всё тебе, если ты живой,
Мир пустеет, Чистилище выметает всё вслед за ним.

Умещаешься в танце на острие иглы,
Никому не вверяя, ты где и чей,
Золотыми рыбками наполняя углы,
Превращаясь в лето вспыхнувшим мотыльком в луче,

Ты идешь, где мелеет море и солью морской песок
Освящает, где бежевый известняк, тепло…
…Я присяду на корточки на берегу, сбившись с ног.
Захлебнется ветер моею рубашкой – он не трепло.

31 марта 2012.

***
Кажется, это становится традиционным.

***

Apr. 2nd, 2012 01:57 am
shlomith_mirka: (Default)
***
Сколько марок отправит он – всё не в счёт,
И наловит в воде ключей – всё в обрез.
Узким туловищем по песчаному дну течёт,
Испещряя, рыхля волнообразный вес, -

Ключ не станет рыбкой на блюде, не станет ни
Одной из разгадок. И бирюзовый нисан
Под цветами глаз облачно пролистает дни:
Танцевала иродианская дочка, а Марк писал.

Карта памяти – то, что мне не удержать,
Для чего не осталось места нигде – и нет.
Землёю и сладостью пахнет и сад, и падь,
Кусачих травинок жужжанье, падение сандалет –

Прорастает в снах дёрном, чужой травой,
Всё уходит под землю - и обруч-синь.
Я могу повторить это всё тебе, если ты живой,
Мир пустеет, Чистилище выметает всё вслед за ним.

Умещаешься в танце на острие иглы,
Никому не вверяя, ты где и чей,
Золотыми рыбками наполняя углы,
Превращаясь в лето вспыхнувшим мотыльком в луче,

Ты идешь, где мелеет море и солью морской песок
Освящает, где бежевый известняк, тепло…
…Я присяду на корточки на берегу, сбившись с ног.
Захлебнется ветер моею рубашкой – он не трепло.

31 марта 2012.

***
Кажется, это становится традиционным.
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Слова надежды пишутся как раз тогда, когда было плохо - и ты мечешься между этим прошедшим и тревожным настоящим. Самая вечная надежда и надежда, в которой не лгут.

---
Как же можно желать оставить нечто в памяти, когда еще не знаешь, что именно это будет и будет ли, откуда и каким придет. Видимо, я желала именно этого: как картины, как сохранения этих перемешанных красок ночи и зимы, даже и себя сохранения, замешанной в этой краске и оставшейся на закрашенном будущим подмалевке, закрашенном и другими картинами, глазами других людей. Я хотела оставить себя в этом месте, уйдя из него: отойдя от гулких шагов под аркой, тем яснее их слышу через n лет. Я хотела оставить это не себе, а оставить вечно себя этому месту, нас троих, пока я не осталась одна, с пустотой слева и справа. Белеющий столб, чуть светящийся и отирающий свои грани шатер церкви Вознесения, обледеневшая дорожка, вспыхивающая мелкими зелеными и красными огоньками. Резкий ветер, но снег едва касается, он тает в туманном озерце у рта. А внизу - обрыв, внизу черная Москва-река, внизу так черно, что идти некуда. Мы стояли там, какие-то оглушенные, держались за чугунные перильца - уже первое прикосновение к темноте. По-моему, в те минуты мы каким-то образом многое узнали о будущем друг друга - каждый о чужом. Я вполне поняла С., обернувшись, поняла. А еще раньше исчез барьер между первой мыслью и первым словом, удивительно - мы при этом почти не говорили.
Я с благодарностью оставляю это себе. Спасибо, что вы - были. И мы были там.
Потом же произошло совсем невероятное: в какую-то секунду я обернулась - и как будто меня отнесло отсюда далеко, я увидела больше, чем вокруг можно было видеть, и дальше, чем видно в темноте, как будто пространство собиралось здесь в один узел, точку - и он развязался, оно, выгнувшись, отразилось и отлетело от нас, места, где мы стали, от белого светящегося шатра. Как будто увидела Москву на километры вокруг, всю эту темноту - вглубь. И -поразительно - там не было ничего, ничего, ничего. Только мы, а в данную секунду, - одна я, вмещающая нас. Так, наверное, ощущает себя спустившийся в Гадес. Секунда. Секунда.

На обратном пути С. читал, я смотрела на облачко пара у губ, снизу вверх. Потом читала я и услышала, как Л. заплакала о герое. Больше я никогда так не делала.

Потом мы очень замерзли на пустом шоссе, нас смёл и сухими плевками выгнал ветер. Потом прощались во двере дома Л. В метро - с С., - "бери свои города."
Кажется, после этого - мы не виделись.

Впрочем, я уже тогда была сильно одна.
И при этом, видимо, уже полностью раскрылась эта солипсистская особенность: никогда никуда никто не исчезает, я семь лет мысленно беседую с человеком, он не растет и не взрослеет - и я не расстаюсь с ним. Это ужасно. Потому что каждому этому человеку следовало бы забыть меня.
Иначе нет разницы между той и этой действительностью, нет никакого разделения, и - либо смерти нет, либо я мертва. Что тоже не имеет значения.
Я доигралась, начав с детства, с того, что я и сейчас отчетливо помню, как близко была ко мне земля, как рос мох возле подошв каждого любимого дерева, каковы были норы ос в земле и как после дождя на асфальт выбирались дождевые червяки.
Несчастная саттва - та, которая не может определиться со своей сущностью, отделиться, отлепиться, наконец, от всех остальных, определиться с наличием, образом, обстоятельствами той жизни, которую она сейчас проживает.
В общем, куда-то я пролетела сильно мимо цели.
Вот куда, кстати, деваются во всех этих военных эпосах стрелы, пущенные мимо? В одной "Рамаяне" их там сколько, в "Илиаде"... У меня подозрение, что зависают в воздухе. Автор забыл, читателю, следующему тем же путем, не сдернуть. Вот-вот. Кто-нибудь умеет это - сталкивать сюжет с мертвой точки, делать так, чтобы царевич споткнулся (на секунду гасим свет в нашем театре) - и все сильно изменилось, начался другой клубок? Я - не умею, я только видеть эти стыки могу.
Шлимазл.
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Слова надежды пишутся как раз тогда, когда было плохо - и ты мечешься между этим прошедшим и тревожным настоящим. Самая вечная надежда и надежда, в которой не лгут.

---
Как же можно желать оставить нечто в памяти, когда еще не знаешь, что именно это будет и будет ли, откуда и каким придет. Видимо, я желала именно этого: как картины, как сохранения этих перемешанных красок ночи и зимы, даже и себя сохранения, замешанной в этой краске и оставшейся на закрашенном будущим подмалевке, закрашенном и другими картинами, глазами других людей. Я хотела оставить себя в этом месте, уйдя из него: отойдя от гулких шагов под аркой, тем яснее их слышу через n лет. Я хотела оставить это не себе, а оставить вечно себя этому месту, нас троих, пока я не осталась одна, с пустотой слева и справа. Белеющий столб, чуть светящийся и отирающий свои грани шатер церкви Вознесения, обледеневшая дорожка, вспыхивающая мелкими зелеными и красными огоньками. Резкий ветер, но снег едва касается, он тает в туманном озерце у рта. А внизу - обрыв, внизу черная Москва-река, внизу так черно, что идти некуда. Мы стояли там, какие-то оглушенные, держались за чугунные перильца - уже первое прикосновение к темноте. По-моему, в те минуты мы каким-то образом многое узнали о будущем друг друга - каждый о чужом. Я вполне поняла С., обернувшись, поняла. А еще раньше исчез барьер между первой мыслью и первым словом, удивительно - мы при этом почти не говорили.
Я с благодарностью оставляю это себе. Спасибо, что вы - были. И мы были там.
Потом же произошло совсем невероятное: в какую-то секунду я обернулась - и как будто меня отнесло отсюда далеко, я увидела больше, чем вокруг можно было видеть, и дальше, чем видно в темноте, как будто пространство собиралось здесь в один узел, точку - и он развязался, оно, выгнувшись, отразилось и отлетело от нас, места, где мы стали, от белого светящегося шатра. Как будто увидела Москву на километры вокруг, всю эту темноту - вглубь. И -поразительно - там не было ничего, ничего, ничего. Только мы, а в данную секунду, - одна я, вмещающая нас. Так, наверное, ощущает себя спустившийся в Гадес. Секунда. Секунда.

На обратном пути С. читал, я смотрела на облачко пара у губ, снизу вверх. Потом читала я и услышала, как Л. заплакала о герое. Больше я никогда так не делала.

Потом мы очень замерзли на пустом шоссе, нас смёл и сухими плевками выгнал ветер. Потом прощались во двере дома Л. В метро - с С., - "бери свои города."
Кажется, после этого - мы не виделись.

Впрочем, я уже тогда была сильно одна.
И при этом, видимо, уже полностью раскрылась эта солипсистская особенность: никогда никуда никто не исчезает, я семь лет мысленно беседую с человеком, он не растет и не взрослеет - и я не расстаюсь с ним. Это ужасно. Потому что каждому этому человеку следовало бы забыть меня.
Иначе нет разницы между той и этой действительностью, нет никакого разделения, и - либо смерти нет, либо я мертва. Что тоже не имеет значения.
Я доигралась, начав с детства, с того, что я и сейчас отчетливо помню, как близко была ко мне земля, как рос мох возле подошв каждого любимого дерева, каковы были норы ос в земле и как после дождя на асфальт выбирались дождевые червяки.
Несчастная саттва - та, которая не может определиться со своей сущностью, отделиться, отлепиться, наконец, от всех остальных, определиться с наличием, образом, обстоятельствами той жизни, которую она сейчас проживает.
В общем, куда-то я пролетела сильно мимо цели.
Вот куда, кстати, деваются во всех этих военных эпосах стрелы, пущенные мимо? В одной "Рамаяне" их там сколько, в "Илиаде"... У меня подозрение, что зависают в воздухе. Автор забыл, читателю, следующему тем же путем, не сдернуть. Вот-вот. Кто-нибудь умеет это - сталкивать сюжет с мертвой точки, делать так, чтобы царевич споткнулся (на секунду гасим свет в нашем театре) - и все сильно изменилось, начался другой клубок? Я - не умею, я только видеть эти стыки могу.
Шлимазл.
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Слова надежды пишутся как раз тогда, когда было плохо - и ты мечешься между этим прошедшим и тревожным настоящим. Самая вечная надежда и надежда, в которой не лгут.

---
Как же можно желать оставить нечто в памяти, когда еще не знаешь, что именно это будет и будет ли, откуда и каким придет. Видимо, я желала именно этого: как картины, как сохранения этих перемешанных красок ночи и зимы, даже и себя сохранения, замешанной в этой краске и оставшейся на закрашенном будущим подмалевке, закрашенном и другими картинами, глазами других людей. Я хотела оставить себя в этом месте, уйдя из него: отойдя от гулких шагов под аркой, тем яснее их слышу через n лет. Я хотела оставить это не себе, а оставить вечно себя этому месту, нас троих, пока я не осталась одна, с пустотой слева и справа. Белеющий столб, чуть светящийся и отирающий свои грани шатер церкви Вознесения, обледеневшая дорожка, вспыхивающая мелкими зелеными и красными огоньками. Резкий ветер, но снег едва касается, он тает в туманном озерце у рта. А внизу - обрыв, внизу черная Москва-река, внизу так черно, что идти некуда. Мы стояли там, какие-то оглушенные, держались за чугунные перильца - уже первое прикосновение к темноте. По-моему, в те минуты мы каким-то образом многое узнали о будущем друг друга - каждый о чужом. Я вполне поняла С., обернувшись, поняла. А еще раньше исчез барьер между первой мыслью и первым словом, удивительно - мы при этом почти не говорили.
Я с благодарностью оставляю это себе. Спасибо, что вы - были. И мы были там.
Потом же произошло совсем невероятное: в какую-то секунду я обернулась - и как будто меня отнесло отсюда далеко, я увидела больше, чем вокруг можно было видеть, и дальше, чем видно в темноте, как будто пространство собиралось здесь в один узел, точку - и он развязался, оно, выгнувшись, отразилось и отлетело от нас, места, где мы стали, от белого светящегося шатра. Как будто увидела Москву на километры вокруг, всю эту темноту - вглубь. И -поразительно - там не было ничего, ничего, ничего. Только мы, а в данную секунду, - одна я, вмещающая нас. Так, наверное, ощущает себя спустившийся в Гадес. Секунда. Секунда.

На обратном пути С. читал, я смотрела на облачко пара у губ, снизу вверх. Потом читала я и услышала, как Л. заплакала о герое. Больше я никогда так не делала.

Потом мы очень замерзли на пустом шоссе, нас смёл и сухими плевками выгнал ветер. Потом прощались во двере дома Л. В метро - с С., - "бери свои города."
Кажется, после этого - мы не виделись.

Впрочем, я уже тогда была сильно одна.
И при этом, видимо, уже полностью раскрылась эта солипсистская особенность: никогда никуда никто не исчезает, я семь лет мысленно беседую с человеком, он не растет и не взрослеет - и я не расстаюсь с ним. Это ужасно. Потому что каждому этому человеку следовало бы забыть меня.
Иначе нет разницы между той и этой действительностью, нет никакого разделения, и - либо смерти нет, либо я мертва. Что тоже не имеет значения.
Я доигралась, начав с детства, с того, что я и сейчас отчетливо помню, как близко была ко мне земля, как рос мох возле подошв каждого любимого дерева, каковы были норы ос в земле и как после дождя на асфальт выбирались дождевые червяки.
Несчастная саттва - та, которая не может определиться со своей сущностью, отделиться, отлепиться, наконец, от всех остальных, определиться с наличием, образом, обстоятельствами той жизни, которую она сейчас проживает.
В общем, куда-то я пролетела сильно мимо цели.
Вот куда, кстати, деваются во всех этих военных эпосах стрелы, пущенные мимо? В одной "Рамаяне" их там сколько, в "Илиаде"... У меня подозрение, что зависают в воздухе. Автор забыл, читателю, следующему тем же путем, не сдернуть. Вот-вот. Кто-нибудь умеет это - сталкивать сюжет с мертвой точки, делать так, чтобы царевич споткнулся (на секунду гасим свет в нашем театре) - и все сильно изменилось, начался другой клубок? Я - не умею, я только видеть эти стыки могу.
Шлимазл.
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Да, люди, безусловно, остаются. В лицах чужих, других, никогда тебе не известных, - они как будто непостижимым образом оставляют свой след, улыбаются в них, проступая кровным родством братьев. Меня ужаснуло и потрясло, когда однажды я увидела все лица - одним-единственным, вызываемым, жданным, сосредоточением моим и мыслью. А ведь тоньше, реже, прореженнее, более тонким слоем, совсем чистым, - оно проступает так или иначе во всех до сих пор. И не только это одно. Я знаю, что там лица моих бабушек и дедушек, я знаю, что другие - видят лица и лицо своих других.
Кроме того, что мы остаемся в вещах, которыми мы владели, прикасались, носили - в чьих-то глазах мы связаны с ними, мы не оставили их, мы все еще связаны с ними. Мы - обрывками - остаемся цветными пятнами в радужках чьих-то глаз, тенью, пробегающей по ним, как по лунным краторам, обрывками лент и мотков нитки - мы случайно остаемся в ушах словами, и кто-то их случайно воспроизведет, и это буду я, это возвратишься ты, и никто не узнает, Одиссей, а назвавший, повторивший твой жест - может быть, почувствует тебя и что призывал тебя.

Безусловно, ничто никуда не исчезнет, не исчезает, "никогда никуда" , "мы нежней и прочней, чем гранит", все остается, так странно превращенным и - разделенным. Мы действительно разлетаемся, разделяемся - со своими словами и мыслями, со своим образом для глаз других, со своими руками. Мы теряем себя. Но это, то же самое - самое страшное - происходит с нами всю жизнь: мы теряем себя, связь с собою прошлым, мы, как растение, отмираем и возобновляемся, но растение не грустит об этом, а мы тревожимся и боимся - не сохраниться, быть чистым новым рождением, быть пустым. А удержать все равно нельзя - эту ткань вырывает течением, не за что ухваться - нет места на себе, чтобы удержать в своих руках себя, продлевая и помня, продолжая и владея вселостностью груза. Мы страдаем от того, что мы легкомысленны, как бабочки, что для нас день сменяет ночь и мы просыпаемся несколько новыми, а, может, и новыми совершенно. Но не страдали ли бы мы, если бы были целостны и вечны, как Б-г, огромны, как континент, равновесно сосредоточенны, как плывущий слон, дотягиваемы до всего, как звездные весы. Едва ли выносима хотя бы непрерывность памяти. Но как же жаль, что мы исчезаем, закрыв глаза, и не помним себя, и становимся иным, и никогда не возвращаемся, не вступаем даже в границы своей плоти, сколько бы ни ходили по своим следам, по протоптанной дорожке от ванной до кухни, вокруг стола. Бабочки.
Вспыхивающие плавники сансары.

***
Религиозная по сути идея о термодинамическом единстве, стоках и истоках, о "исправлении имен", "нахождении искр", о том, что что бы человек ни делал (прыгал, рисовал пальцем на стекле или стирал, был причиной сдвига, исчезновения, что тоже важно, создавал случайное и эфемерное, находил язык и освобождал эти импульсы), в своей экзистенциальной ситуации от совершает много. Это бесконечно важно - как взмах крыльев бабочки, как любое случайное и иррациональное событие. Он много создает и много разрушает, он не видит и никогда не "узнает" (очевидностью глаз и ума) целого, но он как будто предугадывает следующее, что он должен сделать для этих вихрящихся потоков, этого целого, как будто предвидит конечный итог. Не цель, не результат - без этого снисхождения, обрывания, выдувания итога в пустую трубку, забвения начала участниками, аннигиляции всего, что было до сегодняшнего дня, что обрекает на неосуществление и конец.
Важно то, что он своим спонтанным желанием выдует радужный мыльный пузырь, пнет, захлопывая, дверь.
Важно, что он этого хочет.
---
Жертвоприношение - разрушение материально-структурной информации в однои месте и создание (через разрушение, потрясение предшествующей) эмоцициональной, волевой информации в другом месте (в свидетелях), структурирующей память, восприятие времени и пространства.

Удивительно, что и мы, мы-как-дети, переводим объект из одной сферы бытия в другую, в невидимую, - чтобы понять объект. Мы превращаем вещь, протаскивая через замочную скважину, переносим в сферу понятий, объектов иной природы: вещи более нет, мы говорим не о ней, а о утерявшей ряд прежних и приобретшей новые свойства проекции.
Ребенок, желая познать вещь, угичтожает ее, переводит из бытия в небытие. Совершает жертвоприношение - чтобы сам, как Б-г, постичь вещь целиком, без вытягивания из нее бесплотной тени понятия. Это не позитивистский интерес к "устройству", это именно жертвоприношение: жертвоприношение (никому, не себе) любимой игрушки, которая есть живое и самое, жертвоприношение собственной чистоты, тела, ума... Поразительным образом он через разрушение обретает разрушенное: некое неартикулируемое знание о сферах существования, о смерти и взаимосвязи между ними - вместо сломанной игрушки. Обретение чистоты - после опыта темноты, иного.

***

Человек скатывается в солипстзм, норма смещается в сторону аутизма: человек не понимает, что он говорит сам с собой - или что говорит не сам с собой.

***
Солнце низко над кромкой насыпи, белой-белой и ровной, потом низко над лесом и просвечивает его вытянутые верхушки, оттого на снегу и на самих древесных кронах, переплетениях древесных сосудов - сиреневые пятна. Вспыхивают и бегут, дробятся на мелкие, проваливаются сквозь снег, снова загораются красным древесным сердцем, воздушным шаром крови, сдвигаются, не совпадая ни с чем. Отделяются от дерева и летят. Порождения деревьев и солнца - колония оторвавшихся шаров, которые моргают на светлеющем оранжево-голубом на исходе небе. Пульсируют, попадая и приближаясь к моим глазам.

***
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Да, люди, безусловно, остаются. В лицах чужих, других, никогда тебе не известных, - они как будто непостижимым образом оставляют свой след, улыбаются в них, проступая кровным родством братьев. Меня ужаснуло и потрясло, когда однажды я увидела все лица - одним-единственным, вызываемым, жданным, сосредоточением моим и мыслью. А ведь тоньше, реже, прореженнее, более тонким слоем, совсем чистым, - оно проступает так или иначе во всех до сих пор. И не только это одно. Я знаю, что там лица моих бабушек и дедушек, я знаю, что другие - видят лица и лицо своих других.
Кроме того, что мы остаемся в вещах, которыми мы владели, прикасались, носили - в чьих-то глазах мы связаны с ними, мы не оставили их, мы все еще связаны с ними. Мы - обрывками - остаемся цветными пятнами в радужках чьих-то глаз, тенью, пробегающей по ним, как по лунным краторам, обрывками лент и мотков нитки - мы случайно остаемся в ушах словами, и кто-то их случайно воспроизведет, и это буду я, это возвратишься ты, и никто не узнает, Одиссей, а назвавший, повторивший твой жест - может быть, почувствует тебя и что призывал тебя.

Безусловно, ничто никуда не исчезнет, не исчезает, "никогда никуда" , "мы нежней и прочней, чем гранит", все остается, так странно превращенным и - разделенным. Мы действительно разлетаемся, разделяемся - со своими словами и мыслями, со своим образом для глаз других, со своими руками. Мы теряем себя. Но это, то же самое - самое страшное - происходит с нами всю жизнь: мы теряем себя, связь с собою прошлым, мы, как растение, отмираем и возобновляемся, но растение не грустит об этом, а мы тревожимся и боимся - не сохраниться, быть чистым новым рождением, быть пустым. А удержать все равно нельзя - эту ткань вырывает течением, не за что ухваться - нет места на себе, чтобы удержать в своих руках себя, продлевая и помня, продолжая и владея вселостностью груза. Мы страдаем от того, что мы легкомысленны, как бабочки, что для нас день сменяет ночь и мы просыпаемся несколько новыми, а, может, и новыми совершенно. Но не страдали ли бы мы, если бы были целостны и вечны, как Б-г, огромны, как континент, равновесно сосредоточенны, как плывущий слон, дотягиваемы до всего, как звездные весы. Едва ли выносима хотя бы непрерывность памяти. Но как же жаль, что мы исчезаем, закрыв глаза, и не помним себя, и становимся иным, и никогда не возвращаемся, не вступаем даже в границы своей плоти, сколько бы ни ходили по своим следам, по протоптанной дорожке от ванной до кухни, вокруг стола. Бабочки.
Вспыхивающие плавники сансары.

***
Религиозная по сути идея о термодинамическом единстве, стоках и истоках, о "исправлении имен", "нахождении искр", о том, что что бы человек ни делал (прыгал, рисовал пальцем на стекле или стирал, был причиной сдвига, исчезновения, что тоже важно, создавал случайное и эфемерное, находил язык и освобождал эти импульсы), в своей экзистенциальной ситуации от совершает много. Это бесконечно важно - как взмах крыльев бабочки, как любое случайное и иррациональное событие. Он много создает и много разрушает, он не видит и никогда не "узнает" (очевидностью глаз и ума) целого, но он как будто предугадывает следующее, что он должен сделать для этих вихрящихся потоков, этого целого, как будто предвидит конечный итог. Не цель, не результат - без этого снисхождения, обрывания, выдувания итога в пустую трубку, забвения начала участниками, аннигиляции всего, что было до сегодняшнего дня, что обрекает на неосуществление и конец.
Важно то, что он своим спонтанным желанием выдует радужный мыльный пузырь, пнет, захлопывая, дверь.
Важно, что он этого хочет.
---
Жертвоприношение - разрушение материально-структурной информации в однои месте и создание (через разрушение, потрясение предшествующей) эмоцициональной, волевой информации в другом месте (в свидетелях), структурирующей память, восприятие времени и пространства.

Удивительно, что и мы, мы-как-дети, переводим объект из одной сферы бытия в другую, в невидимую, - чтобы понять объект. Мы превращаем вещь, протаскивая через замочную скважину, переносим в сферу понятий, объектов иной природы: вещи более нет, мы говорим не о ней, а о утерявшей ряд прежних и приобретшей новые свойства проекции.
Ребенок, желая познать вещь, угичтожает ее, переводит из бытия в небытие. Совершает жертвоприношение - чтобы сам, как Б-г, постичь вещь целиком, без вытягивания из нее бесплотной тени понятия. Это не позитивистский интерес к "устройству", это именно жертвоприношение: жертвоприношение (никому, не себе) любимой игрушки, которая есть живое и самое, жертвоприношение собственной чистоты, тела, ума... Поразительным образом он через разрушение обретает разрушенное: некое неартикулируемое знание о сферах существования, о смерти и взаимосвязи между ними - вместо сломанной игрушки. Обретение чистоты - после опыта темноты, иного.

***

Человек скатывается в солипстзм, норма смещается в сторону аутизма: человек не понимает, что он говорит сам с собой - или что говорит не сам с собой.

***
Солнце низко над кромкой насыпи, белой-белой и ровной, потом низко над лесом и просвечивает его вытянутые верхушки, оттого на снегу и на самих древесных кронах, переплетениях древесных сосудов - сиреневые пятна. Вспыхивают и бегут, дробятся на мелкие, проваливаются сквозь снег, снова загораются красным древесным сердцем, воздушным шаром крови, сдвигаются, не совпадая ни с чем. Отделяются от дерева и летят. Порождения деревьев и солнца - колония оторвавшихся шаров, которые моргают на светлеющем оранжево-голубом на исходе небе. Пульсируют, попадая и приближаясь к моим глазам.

***
shlomith_mirka: (Default)
24 марта 2012.

***
Да, люди, безусловно, остаются. В лицах чужих, других, никогда тебе не известных, - они как будто непостижимым образом оставляют свой след, улыбаются в них, проступая кровным родством братьев. Меня ужаснуло и потрясло, когда однажды я увидела все лица - одним-единственным, вызываемым, жданным, сосредоточением моим и мыслью. А ведь тоньше, реже, прореженнее, более тонким слоем, совсем чистым, - оно проступает так или иначе во всех до сих пор. И не только это одно. Я знаю, что там лица моих бабушек и дедушек, я знаю, что другие - видят лица и лицо своих других.
Кроме того, что мы остаемся в вещах, которыми мы владели, прикасались, носили - в чьих-то глазах мы связаны с ними, мы не оставили их, мы все еще связаны с ними. Мы - обрывками - остаемся цветными пятнами в радужках чьих-то глаз, тенью, пробегающей по ним, как по лунным краторам, обрывками лент и мотков нитки - мы случайно остаемся в ушах словами, и кто-то их случайно воспроизведет, и это буду я, это возвратишься ты, и никто не узнает, Одиссей, а назвавший, повторивший твой жест - может быть, почувствует тебя и что призывал тебя.

Безусловно, ничто никуда не исчезнет, не исчезает, "никогда никуда" , "мы нежней и прочней, чем гранит", все остается, так странно превращенным и - разделенным. Мы действительно разлетаемся, разделяемся - со своими словами и мыслями, со своим образом для глаз других, со своими руками. Мы теряем себя. Но это, то же самое - самое страшное - происходит с нами всю жизнь: мы теряем себя, связь с собою прошлым, мы, как растение, отмираем и возобновляемся, но растение не грустит об этом, а мы тревожимся и боимся - не сохраниться, быть чистым новым рождением, быть пустым. А удержать все равно нельзя - эту ткань вырывает течением, не за что ухваться - нет места на себе, чтобы удержать в своих руках себя, продлевая и помня, продолжая и владея вселостностью груза. Мы страдаем от того, что мы легкомысленны, как бабочки, что для нас день сменяет ночь и мы просыпаемся несколько новыми, а, может, и новыми совершенно. Но не страдали ли бы мы, если бы были целостны и вечны, как Б-г, огромны, как континент, равновесно сосредоточенны, как плывущий слон, дотягиваемы до всего, как звездные весы. Едва ли выносима хотя бы непрерывность памяти. Но как же жаль, что мы исчезаем, закрыв глаза, и не помним себя, и становимся иным, и никогда не возвращаемся, не вступаем даже в границы своей плоти, сколько бы ни ходили по своим следам, по протоптанной дорожке от ванной до кухни, вокруг стола. Бабочки.
Вспыхивающие плавники сансары.

***
Религиозная по сути идея о термодинамическом единстве, стоках и истоках, о "исправлении имен", "нахождении искр", о том, что что бы человек ни делал (прыгал, рисовал пальцем на стекле или стирал, был причиной сдвига, исчезновения, что тоже важно, создавал случайное и эфемерное, находил язык и освобождал эти импульсы), в своей экзистенциальной ситуации от совершает много. Это бесконечно важно - как взмах крыльев бабочки, как любое случайное и иррациональное событие. Он много создает и много разрушает, он не видит и никогда не "узнает" (очевидностью глаз и ума) целого, но он как будто предугадывает следующее, что он должен сделать для этих вихрящихся потоков, этого целого, как будто предвидит конечный итог. Не цель, не результат - без этого снисхождения, обрывания, выдувания итога в пустую трубку, забвения начала участниками, аннигиляции всего, что было до сегодняшнего дня, что обрекает на неосуществление и конец.
Важно то, что он своим спонтанным желанием выдует радужный мыльный пузырь, пнет, захлопывая, дверь.
Важно, что он этого хочет.
---
Жертвоприношение - разрушение материально-структурной информации в однои месте и создание (через разрушение, потрясение предшествующей) эмоцициональной, волевой информации в другом месте (в свидетелях), структурирующей память, восприятие времени и пространства.

Удивительно, что и мы, мы-как-дети, переводим объект из одной сферы бытия в другую, в невидимую, - чтобы понять объект. Мы превращаем вещь, протаскивая через замочную скважину, переносим в сферу понятий, объектов иной природы: вещи более нет, мы говорим не о ней, а о утерявшей ряд прежних и приобретшей новые свойства проекции.
Ребенок, желая познать вещь, угичтожает ее, переводит из бытия в небытие. Совершает жертвоприношение - чтобы сам, как Б-г, постичь вещь целиком, без вытягивания из нее бесплотной тени понятия. Это не позитивистский интерес к "устройству", это именно жертвоприношение: жертвоприношение (никому, не себе) любимой игрушки, которая есть живое и самое, жертвоприношение собственной чистоты, тела, ума... Поразительным образом он через разрушение обретает разрушенное: некое неартикулируемое знание о сферах существования, о смерти и взаимосвязи между ними - вместо сломанной игрушки. Обретение чистоты - после опыта темноты, иного.

***

Человек скатывается в солипстзм, норма смещается в сторону аутизма: человек не понимает, что он говорит сам с собой - или что говорит не сам с собой.

***
Солнце низко над кромкой насыпи, белой-белой и ровной, потом низко над лесом и просвечивает его вытянутые верхушки, оттого на снегу и на самих древесных кронах, переплетениях древесных сосудов - сиреневые пятна. Вспыхивают и бегут, дробятся на мелкие, проваливаются сквозь снег, снова загораются красным древесным сердцем, воздушным шаром крови, сдвигаются, не совпадая ни с чем. Отделяются от дерева и летят. Порождения деревьев и солнца - колония оторвавшихся шаров, которые моргают на светлеющем оранжево-голубом на исходе небе. Пульсируют, попадая и приближаясь к моим глазам.

***
shlomith_mirka: (Default)
27 декабря

***
Сансара - размножение неправильностей, в первую голову являющихся человеку и уловимых его сознанием как эстетические: на девичьем лице - хобот муравьеда. Это не страшно, это еще не страшно: рождающиеся неправильности малы, о них можно забыть, стряхнуть с сознания, как страшный сон. Но они никогда не исчезают, они роятся и умножаются, без закона, без воли, без причины. А без них могут из небытия рождаться только уродства - либо по крайней мере пары противоположностей.

***
"Ой, Красная Шапочка! Вы из сказки?" Да, я из сказки. Если я религиозный субъект, то очень странной абстрактной религии. Страх хаоса (сансары как принципа, хотя, возможно, у них есть и иные имена) преодолевается индивидуальным, эгоистичным творческим актом, кратковременным уничтожением сансары в том месте, где я есть сейчас, - и неизбежно тотчас же, по завершении творения, - из него перемещусь. И снова сансары выстроит вокруг меня свои абсурдные, чудовищные маски.

Не желание быть бессмертным (то есть не изменяться), а актуальное отсутствие изменений: я не меняюсь так долго ни интеллектуально - на уровне способов мышления, ни ментально - на уровне сохраненных и актуализирующихся, живущих во мне образов, ни даже телесно - на уровне реакций тела, нервов и психики, ни внешне. То есть я живу как сам себе демиург и сам себе бог - солипсист, творящий бесконечное множество мгновенно откатывающихся от него неценных миров-сфер. Я не меняюсь, потому что во мне актуально присутствуют прошлое, настоящее и будущее (как в любом сознающем себя существе): все образы живут во мне, не исчезая, и они даже вытесняют меня из меня, реальнее и сильнее дома своего и остатка в нем. Я - хозяйка дома, привидение в нем.

Это - нежеланное актуальное сегодняшнее бессмертие, тождественное по сути смерти.
И это сочетается с осознанием своего бессмертия желанного, тоже нынешнего, но это бессмертие в христианском контексте: как бытие синхронное с ИХ, постоянное, повседневное современование Его и меня, ощущение Его человеческого немого присутствия на тех же улицах и в тех же домах. То есть, видимо, образ, слайд евангельской Палестины - один из самых сильных образов, ходящих вместе со мной, на периферии бокового зрения перед домами другой стороны улицы - я вижу это просвечивающее синее небо. Оно встает, как занавес, как экран в ковбойских фильмах. Странно и смешно.
Я жалею, что в детстве не получила религиозного (еврейского или христианского - не очень даже важно сейчас) воспитания. Тогда я могла быть воспринать Синайское откровение или Евангелие не интеллектуально и не "сказочно". Будучи ребенком, я могла бы представить ИХ ребенком. Теперь же для меня это немыслимо. Еще мать только может увидеть Его таким. Я - нет.

Я уничтожаю хаос, грозящий моему существу, символическим и абсолютно реальным повторением своей теогонии (я живу, как сам себе бог), актом осознания, отражения и перевода в некую альтернативную реальность (странно замещающих друг друга смыслов и слов, полменяющихся, множащихся и изменяющихся в оттенках по мере разного рода отдалений). А не - символическим повторением деяний богов и героев (это же должно сопровождаться абсолютной верой, игрой в смерть всерьез, страхом, трепетом, ужасом - и любовью). Да, у меня есть образец - именно дела рук Б-га и людей. Во всех делах жизни - с кантовским приписанием классам действий качеств, делающих их морально правильными и неправильными: лжесвидетельству, поношению родных, любому обману, нет-нет и да-да.
Но повторяя дела Георгия - я не могу уничтожать хаос, я сделаю что-то другое, совсем другое: помогающее эту секунду хаоса пережить тем, кто его претерпевает вместе со мной. Это совсем другая сфера, дело бодхтсаттвы, а не... архата, мистика, суфия, поэта, сумасшедшего, аннигилирующегося вместе со своией квантованной сансарой и своим безумием в нирвану.

И вот бегу быстро по подземелью, прижав рукава к бокам по-птичьи, грохоча ботинками больше на 2 размера, крутится пальто вокруг меня, клетчато-зеленое. И красная шапочка. "Тебе очень идет", ага, спасибо, Моро.

"... И плачет Мирча Элиаде как ни в одной из Илиад".

***
Реальность мне (с моими страхами от ускользания смысла из слова, даже из единочного, не говоря об их искажающем скоплении) явилась такова, что для ее улавливания годится уже брать что угодно, любые средства, не заботясь об их разумном сочленении. Я не говорю: "описания", - хотя бы мгновенной ее остановки. Чтобы что-то уметь делать с собой в ней. Перед ней я в большом изумлении и растерянности. Похоже, я влипла - вместе со всеми моими греками и индусами.

***

Дождь при сильном ветре в свете фонаря - это действительно стайки рыб, сбивающихся, пугающихся, меняющих набравление, устремляющихся прямо в глаза и отскакивающих от самих себя, от воздуха, возвращаясь вверх. Я стояла бы и смотрела. Редко и звонко ударяют по жестяной баночке. Голая рука как плавник - облепленная водой, ледяно сверкающая и плоская. Я уже не вижу ничего, кроме шестигранников и серо-прозрачных кругов капель, разной силы свечения.

***
Оскальзываюсь на серой дорожке вдоль линии, бегу плохо, попадая ботинками мимо. Снег после дождя выглядит так, как будто его ласкали и гладили тонны воды на морском дне - или он был жилищем миллиона змей. Странно, как он мягок и нежен, не превратился в ледяную корку. Но я и так проваливаюсь мимо, оступившись мимо моего серого дна, моей ленты, бугристой змеиной кожи. Я плохо бегу, я ничего не вижу, я устала, я так хочу спать. Стоит черной махиной спящий паровоз, закопченным картонным профилем. Блещут рельсы, раскатанные жгуты, я проваливаюсь мимо, иду по нежданному холму насыпи ("...и с платформы смотрелся почти что..." - ? (НП)), снег и тьма и фонари не чередуются, а смешиваются в безумную карусель. Голова кружится, кружится, ломит плечо, горит и шелушится кожа плеч и щек.

Ветер доносит запах моего спиленного ясеня, я слышу. И слышу, как потрескивают и шуршат неопавшими семенами другие ясени - как под дождем. Это пугающий звук - особенно когда кожа не ощущает ветра.

Руки теплы сухим теплом, шелушащим кожу, хотя кожа и холодна. Мной овладела такая усталость, такой сон, что я села бы и на лестницу и опустила голову на руки. Он обертывает плечи, пеленает, потом выпрямляет локти и обессиливает колени. Так хочется спать. Надо встать и уйти отсюда.

Снилось смутное, не помню.

***
Небытие - это действительно профанное.

***
shlomith_mirka: (Default)
27 декабря

***
Сансара - размножение неправильностей, в первую голову являющихся человеку и уловимых его сознанием как эстетические: на девичьем лице - хобот муравьеда. Это не страшно, это еще не страшно: рождающиеся неправильности малы, о них можно забыть, стряхнуть с сознания, как страшный сон. Но они никогда не исчезают, они роятся и умножаются, без закона, без воли, без причины. А без них могут из небытия рождаться только уродства - либо по крайней мере пары противоположностей.

***
"Ой, Красная Шапочка! Вы из сказки?" Да, я из сказки. Если я религиозный субъект, то очень странной абстрактной религии. Страх хаоса (сансары как принципа, хотя, возможно, у них есть и иные имена) преодолевается индивидуальным, эгоистичным творческим актом, кратковременным уничтожением сансары в том месте, где я есть сейчас, - и неизбежно тотчас же, по завершении творения, - из него перемещусь. И снова сансары выстроит вокруг меня свои абсурдные, чудовищные маски.

Не желание быть бессмертным (то есть не изменяться), а актуальное отсутствие изменений: я не меняюсь так долго ни интеллектуально - на уровне способов мышления, ни ментально - на уровне сохраненных и актуализирующихся, живущих во мне образов, ни даже телесно - на уровне реакций тела, нервов и психики, ни внешне. То есть я живу как сам себе демиург и сам себе бог - солипсист, творящий бесконечное множество мгновенно откатывающихся от него неценных миров-сфер. Я не меняюсь, потому что во мне актуально присутствуют прошлое, настоящее и будущее (как в любом сознающем себя существе): все образы живут во мне, не исчезая, и они даже вытесняют меня из меня, реальнее и сильнее дома своего и остатка в нем. Я - хозяйка дома, привидение в нем.

Это - нежеланное актуальное сегодняшнее бессмертие, тождественное по сути смерти.
И это сочетается с осознанием своего бессмертия желанного, тоже нынешнего, но это бессмертие в христианском контексте: как бытие синхронное с ИХ, постоянное, повседневное современование Его и меня, ощущение Его человеческого немого присутствия на тех же улицах и в тех же домах. То есть, видимо, образ, слайд евангельской Палестины - один из самых сильных образов, ходящих вместе со мной, на периферии бокового зрения перед домами другой стороны улицы - я вижу это просвечивающее синее небо. Оно встает, как занавес, как экран в ковбойских фильмах. Странно и смешно.
Я жалею, что в детстве не получила религиозного (еврейского или христианского - не очень даже важно сейчас) воспитания. Тогда я могла быть воспринать Синайское откровение или Евангелие не интеллектуально и не "сказочно". Будучи ребенком, я могла бы представить ИХ ребенком. Теперь же для меня это немыслимо. Еще мать только может увидеть Его таким. Я - нет.

Я уничтожаю хаос, грозящий моему существу, символическим и абсолютно реальным повторением своей теогонии (я живу, как сам себе бог), актом осознания, отражения и перевода в некую альтернативную реальность (странно замещающих друг друга смыслов и слов, полменяющихся, множащихся и изменяющихся в оттенках по мере разного рода отдалений). А не - символическим повторением деяний богов и героев (это же должно сопровождаться абсолютной верой, игрой в смерть всерьез, страхом, трепетом, ужасом - и любовью). Да, у меня есть образец - именно дела рук Б-га и людей. Во всех делах жизни - с кантовским приписанием классам действий качеств, делающих их морально правильными и неправильными: лжесвидетельству, поношению родных, любому обману, нет-нет и да-да.
Но повторяя дела Георгия - я не могу уничтожать хаос, я сделаю что-то другое, совсем другое: помогающее эту секунду хаоса пережить тем, кто его претерпевает вместе со мной. Это совсем другая сфера, дело бодхтсаттвы, а не... архата, мистика, суфия, поэта, сумасшедшего, аннигилирующегося вместе со своией квантованной сансарой и своим безумием в нирвану.

И вот бегу быстро по подземелью, прижав рукава к бокам по-птичьи, грохоча ботинками больше на 2 размера, крутится пальто вокруг меня, клетчато-зеленое. И красная шапочка. "Тебе очень идет", ага, спасибо, Моро.

"... И плачет Мирча Элиаде как ни в одной из Илиад".

***
Реальность мне (с моими страхами от ускользания смысла из слова, даже из единочного, не говоря об их искажающем скоплении) явилась такова, что для ее улавливания годится уже брать что угодно, любые средства, не заботясь об их разумном сочленении. Я не говорю: "описания", - хотя бы мгновенной ее остановки. Чтобы что-то уметь делать с собой в ней. Перед ней я в большом изумлении и растерянности. Похоже, я влипла - вместе со всеми моими греками и индусами.

***

Дождь при сильном ветре в свете фонаря - это действительно стайки рыб, сбивающихся, пугающихся, меняющих набравление, устремляющихся прямо в глаза и отскакивающих от самих себя, от воздуха, возвращаясь вверх. Я стояла бы и смотрела. Редко и звонко ударяют по жестяной баночке. Голая рука как плавник - облепленная водой, ледяно сверкающая и плоская. Я уже не вижу ничего, кроме шестигранников и серо-прозрачных кругов капель, разной силы свечения.

***
Оскальзываюсь на серой дорожке вдоль линии, бегу плохо, попадая ботинками мимо. Снег после дождя выглядит так, как будто его ласкали и гладили тонны воды на морском дне - или он был жилищем миллиона змей. Странно, как он мягок и нежен, не превратился в ледяную корку. Но я и так проваливаюсь мимо, оступившись мимо моего серого дна, моей ленты, бугристой змеиной кожи. Я плохо бегу, я ничего не вижу, я устала, я так хочу спать. Стоит черной махиной спящий паровоз, закопченным картонным профилем. Блещут рельсы, раскатанные жгуты, я проваливаюсь мимо, иду по нежданному холму насыпи ("...и с платформы смотрелся почти что..." - ? (НП)), снег и тьма и фонари не чередуются, а смешиваются в безумную карусель. Голова кружится, кружится, ломит плечо, горит и шелушится кожа плеч и щек.

Ветер доносит запах моего спиленного ясеня, я слышу. И слышу, как потрескивают и шуршат неопавшими семенами другие ясени - как под дождем. Это пугающий звук - особенно когда кожа не ощущает ветра.

Руки теплы сухим теплом, шелушащим кожу, хотя кожа и холодна. Мной овладела такая усталость, такой сон, что я села бы и на лестницу и опустила голову на руки. Он обертывает плечи, пеленает, потом выпрямляет локти и обессиливает колени. Так хочется спать. Надо встать и уйти отсюда.

Снилось смутное, не помню.

***
Небытие - это действительно профанное.

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 27th, 2017 08:37 pm
Powered by Dreamwidth Studios