shlomith_mirka: (Default)
25 июля 2012.

Заскучала по ледяным дорогам, разъезженным колесами, исчерченным, крошащимся и блестящим, как крыши или жженый сахар.

***
Пахнет жарой - даже не колкой низкорослой, не сладким клеверным духом над ней, не свешиваюшимися изъязвленными солнцем яблоками, а чем-то еще. Летают красные вертолеты, огарком чернее большая бабочка, летят, распрямив крылья, черные грязные голуби. Завязнув, плутает самолет в большой - на весь запад - туче. Резко, остро смотрится покрасневшая рябина - на голубом. В небе - шитье каких-то нарядных рубашек, стягиваются края. Наверху дышат сухо и остро серая полынь и едкая пижма, сладко и тихо пахнет мышиный горошек, я думала, я забыла его запах. У реки - душно и жарко, все заросло красными водянистыми башмачками. Трава ребристая и ярко-зеленая, не то вылепленная из стынущей краски, не то вырезанная. Единственное, что огорчает: к реке можно спуститься только по одной дороге, мимо четырех лежащих собак, и я с тоской оглядываюсь - для меня это как мимо Цербера в Аид.

***
Камешек выскакивает из-под ноги: то ли паук, маленький белый краб. Проносятся машины, таща шлейф одеколонного запаха. Похоже на старый дешевый юг. А ведь иду я сейчас мимо котельной, во дворе ее растет елка, и каждый Новый год ее наряжают - наверное, работники котельной. Я, возвращаясь от автобусной остановки, в 11 часов вижу эти красные огни посреди снежного двора и черного воздуха.

***
26 июля 2012.

Разбудил звонок - выдрал из темноты, спеленутой, отсыревшей. Спала мало - и не выбираясь в сон из своей кровати, с двух сторон стенки. Потом слушала чудовищные песни из окна: разговоры, ор, детский плач, хохот, грохот, смешки.
---
И Лена - всегда так появляется: взмахивая крыльями, ослепляет, сваливается, как Черный Плащ. Может, просто оттого, что я плохо вижу, люди для меня вырастают из-под земли, рушатся с неба, оказываются во плоти передо мной. В лучшем случае - дают мне увидеть, что проходят по земле - вот, передо мной, - шага четыре.

***
Ночью вышла на балкон - слышу по синему полиэтилену какой-то шелест, посмотрела: паук переступает - отодвинулась с уважением. Ушла с балкона, оставив его идти дальше на свою Фудзияму.

***
Черная собака в жару тяжело дышит, вывесив язык, поглядывает на меня, распласталась на асфальте. Рядом в подоржниках сидит серая кошка.

Какой-то лохматый таксик на своих маленьких ногах (гусеничном ходу) влез в самую грязную лужу: не вода - высыхающая густая вакса. Залез, прополз брюхом, вышел - шерсть свешивается, язык свешивается - смотрит на хозяев. Огорченные.

В прудах появились какие-то странные рыбки, новые. Поворачиваются, блестят боком, как лезвием. Я думала, это пузырьки воздуха со дна.

Донным илом, конечно, пахнет, камышами. Собака бегает с мячиком. Удержаться невозможно: полежала на земле, посмотрев немного на все с точки зренья жуков. Трава, небо, камыши, ветер, детская коляска, сам карапуз, собака с мячиком. Понравилось. Только читать неудобно: глаза смыкаются, голова кружится. Делать ничего не хочется.

Кастор и Поллукс умудрились сесть на одно бревно совершенно зеркально - две сгорбленные кариатиды для некого круглого входа, - и громко загрызли семечки.

О, с каким непередаваемым тихим свистом говорили мне "здрасссьте" мужчины на беговой дорожке вокруг прудов. В Бухаре фунт изюма.

***
Играли в "тарелочку", так смеялись друг на друга.

И вот - темно, пустые детские площадки, пустые качели, пустой паровоз, стадионный прожектор у станции, можно идти по поваленому столбу, никто не смотрит, можно идти походочкой Чарли Чаплина. Листья снизу блестят, как мокрые. Несколько звезд, один яркий, увешанный огнями самолет.

***
27 июля 2012.

***
Лодки привязаны к колышкам, каждая - к четырем, рассохшимся, расщепленным. Выглядит как непреднамеренная часть пейзажа, выросшее из дна самотворение, с которым человеческим рукам не справиться. Только что лодки привязать, трепыхающиеся. Растянуть, как паруса.

***
29 июля 2012.

***
Гуляли по улице, в жарком фиолетовом воздухе, гуляли, как в Одессе, только в этой пустой миражной Одессе, новой Одессе никуда нельзя было прийти. Воздух несет ноги над асфальтом, горячий, делаем в этом низком полете петли, дуги - а все идем по крыше выстроенных на склоне гаражей, по шершавому этому языку со стекающим битумом, и только какое-то восьмое чувство достраивает эти повороты, шум моря, нависающие акациевые тени. Шум, шум, а потом в тишине и запах, и холод - когда становится темнее. В городе никого нет, кроме собак и сверчков, и так еще тепло этими остаточками дня, рассеянными, сворачивмюшимися в воздухе лоскутками сиреневого и розоватого тепла. Сверчки высоко в древесной темноте. Город не тот. Собаки убегают, только во второй половине ночи две стаи будут петь на два хора. Выруливают на машинах люди, хлопает в воздухе неопрятность и брань. Бензинные шлейфы, дымные перетяжки.

Сверху видно, как на площадке для катания верхом на низком велосипеде сидит парень, сгорбившись, как в ожидании дождя. Птенец.

Только луна вчера стояла желтой вертикальной половинкой, а сегодня явилась изрытой глазными голубыми океанами кисейной планетой. А так - только окно захлопнуть.
Еще нашла здесь - те акации. С такими коричневыми стручками как из выдубленной кожи, шклестящими и сухими, и с одной веточкой белых цветов. Не решилась потрогать.

***
30 июля 2012.

***
Александр на скамейке, хоть и заводил глаза в какое-то занебесье, раньше был полон готовности встать, а нынче что-то сгорблен, укутан в непогодный плащ, укатан. Хоть и луч солнца на нем. "Хотите жить один раз?" - спрашивает девочка, запыхавшись, слезая с карусели. Хотя нет - все же веселее вблизи: весел, весел, что ему! Давно знаем друг друга, давно он все про меня знает. Нашла я его в самый одинокий и печальный период, меня даже выгнали с кладбища же... А вот он, солнечно-утешен, немного похож на гуся вблизи, снизу вверх. Мимо скачет черная гладкая кошка, молния. Играют возле в футбол крошечные дети, бледнокожие здесь, в тени, молочные белоголовые котята. Пушкина, впрочем, никто не трогает. Клумбы давно заросли травой. Конечно, не удержусь, поглажу руку, лежащую у него колене, ртутно блестящую, лунную.

***
shlomith_mirka: (Default)
25 июля 2012.

Заскучала по ледяным дорогам, разъезженным колесами, исчерченным, крошащимся и блестящим, как крыши или жженый сахар.

***
Пахнет жарой - даже не колкой низкорослой, не сладким клеверным духом над ней, не свешиваюшимися изъязвленными солнцем яблоками, а чем-то еще. Летают красные вертолеты, огарком чернее большая бабочка, летят, распрямив крылья, черные грязные голуби. Завязнув, плутает самолет в большой - на весь запад - туче. Резко, остро смотрится покрасневшая рябина - на голубом. В небе - шитье каких-то нарядных рубашек, стягиваются края. Наверху дышат сухо и остро серая полынь и едкая пижма, сладко и тихо пахнет мышиный горошек, я думала, я забыла его запах. У реки - душно и жарко, все заросло красными водянистыми башмачками. Трава ребристая и ярко-зеленая, не то вылепленная из стынущей краски, не то вырезанная. Единственное, что огорчает: к реке можно спуститься только по одной дороге, мимо четырех лежащих собак, и я с тоской оглядываюсь - для меня это как мимо Цербера в Аид.

***
Камешек выскакивает из-под ноги: то ли паук, маленький белый краб. Проносятся машины, таща шлейф одеколонного запаха. Похоже на старый дешевый юг. А ведь иду я сейчас мимо котельной, во дворе ее растет елка, и каждый Новый год ее наряжают - наверное, работники котельной. Я, возвращаясь от автобусной остановки, в 11 часов вижу эти красные огни посреди снежного двора и черного воздуха.

***
26 июля 2012.

Разбудил звонок - выдрал из темноты, спеленутой, отсыревшей. Спала мало - и не выбираясь в сон из своей кровати, с двух сторон стенки. Потом слушала чудовищные песни из окна: разговоры, ор, детский плач, хохот, грохот, смешки.
---
И Лена - всегда так появляется: взмахивая крыльями, ослепляет, сваливается, как Черный Плащ. Может, просто оттого, что я плохо вижу, люди для меня вырастают из-под земли, рушатся с неба, оказываются во плоти передо мной. В лучшем случае - дают мне увидеть, что проходят по земле - вот, передо мной, - шага четыре.

***
Ночью вышла на балкон - слышу по синему полиэтилену какой-то шелест, посмотрела: паук переступает - отодвинулась с уважением. Ушла с балкона, оставив его идти дальше на свою Фудзияму.

***
Черная собака в жару тяжело дышит, вывесив язык, поглядывает на меня, распласталась на асфальте. Рядом в подоржниках сидит серая кошка.

Какой-то лохматый таксик на своих маленьких ногах (гусеничном ходу) влез в самую грязную лужу: не вода - высыхающая густая вакса. Залез, прополз брюхом, вышел - шерсть свешивается, язык свешивается - смотрит на хозяев. Огорченные.

В прудах появились какие-то странные рыбки, новые. Поворачиваются, блестят боком, как лезвием. Я думала, это пузырьки воздуха со дна.

Донным илом, конечно, пахнет, камышами. Собака бегает с мячиком. Удержаться невозможно: полежала на земле, посмотрев немного на все с точки зренья жуков. Трава, небо, камыши, ветер, детская коляска, сам карапуз, собака с мячиком. Понравилось. Только читать неудобно: глаза смыкаются, голова кружится. Делать ничего не хочется.

Кастор и Поллукс умудрились сесть на одно бревно совершенно зеркально - две сгорбленные кариатиды для некого круглого входа, - и громко загрызли семечки.

О, с каким непередаваемым тихим свистом говорили мне "здрасссьте" мужчины на беговой дорожке вокруг прудов. В Бухаре фунт изюма.

***
Играли в "тарелочку", так смеялись друг на друга.

И вот - темно, пустые детские площадки, пустые качели, пустой паровоз, стадионный прожектор у станции, можно идти по поваленому столбу, никто не смотрит, можно идти походочкой Чарли Чаплина. Листья снизу блестят, как мокрые. Несколько звезд, один яркий, увешанный огнями самолет.

***
27 июля 2012.

***
Лодки привязаны к колышкам, каждая - к четырем, рассохшимся, расщепленным. Выглядит как непреднамеренная часть пейзажа, выросшее из дна самотворение, с которым человеческим рукам не справиться. Только что лодки привязать, трепыхающиеся. Растянуть, как паруса.

***
29 июля 2012.

***
Гуляли по улице, в жарком фиолетовом воздухе, гуляли, как в Одессе, только в этой пустой миражной Одессе, новой Одессе никуда нельзя было прийти. Воздух несет ноги над асфальтом, горячий, делаем в этом низком полете петли, дуги - а все идем по крыше выстроенных на склоне гаражей, по шершавому этому языку со стекающим битумом, и только какое-то восьмое чувство достраивает эти повороты, шум моря, нависающие акациевые тени. Шум, шум, а потом в тишине и запах, и холод - когда становится темнее. В городе никого нет, кроме собак и сверчков, и так еще тепло этими остаточками дня, рассеянными, сворачивмюшимися в воздухе лоскутками сиреневого и розоватого тепла. Сверчки высоко в древесной темноте. Город не тот. Собаки убегают, только во второй половине ночи две стаи будут петь на два хора. Выруливают на машинах люди, хлопает в воздухе неопрятность и брань. Бензинные шлейфы, дымные перетяжки.

Сверху видно, как на площадке для катания верхом на низком велосипеде сидит парень, сгорбившись, как в ожидании дождя. Птенец.

Только луна вчера стояла желтой вертикальной половинкой, а сегодня явилась изрытой глазными голубыми океанами кисейной планетой. А так - только окно захлопнуть.
Еще нашла здесь - те акации. С такими коричневыми стручками как из выдубленной кожи, шклестящими и сухими, и с одной веточкой белых цветов. Не решилась потрогать.

***
30 июля 2012.

***
Александр на скамейке, хоть и заводил глаза в какое-то занебесье, раньше был полон готовности встать, а нынче что-то сгорблен, укутан в непогодный плащ, укатан. Хоть и луч солнца на нем. "Хотите жить один раз?" - спрашивает девочка, запыхавшись, слезая с карусели. Хотя нет - все же веселее вблизи: весел, весел, что ему! Давно знаем друг друга, давно он все про меня знает. Нашла я его в самый одинокий и печальный период, меня даже выгнали с кладбища же... А вот он, солнечно-утешен, немного похож на гуся вблизи, снизу вверх. Мимо скачет черная гладкая кошка, молния. Играют возле в футбол крошечные дети, бледнокожие здесь, в тени, молочные белоголовые котята. Пушкина, впрочем, никто не трогает. Клумбы давно заросли травой. Конечно, не удержусь, поглажу руку, лежащую у него колене, ртутно блестящую, лунную.

***
shlomith_mirka: (Default)
25 июля 2012.

Заскучала по ледяным дорогам, разъезженным колесами, исчерченным, крошащимся и блестящим, как крыши или жженый сахар.

***
Пахнет жарой - даже не колкой низкорослой, не сладким клеверным духом над ней, не свешиваюшимися изъязвленными солнцем яблоками, а чем-то еще. Летают красные вертолеты, огарком чернее большая бабочка, летят, распрямив крылья, черные грязные голуби. Завязнув, плутает самолет в большой - на весь запад - туче. Резко, остро смотрится покрасневшая рябина - на голубом. В небе - шитье каких-то нарядных рубашек, стягиваются края. Наверху дышат сухо и остро серая полынь и едкая пижма, сладко и тихо пахнет мышиный горошек, я думала, я забыла его запах. У реки - душно и жарко, все заросло красными водянистыми башмачками. Трава ребристая и ярко-зеленая, не то вылепленная из стынущей краски, не то вырезанная. Единственное, что огорчает: к реке можно спуститься только по одной дороге, мимо четырех лежащих собак, и я с тоской оглядываюсь - для меня это как мимо Цербера в Аид.

***
Камешек выскакивает из-под ноги: то ли паук, маленький белый краб. Проносятся машины, таща шлейф одеколонного запаха. Похоже на старый дешевый юг. А ведь иду я сейчас мимо котельной, во дворе ее растет елка, и каждый Новый год ее наряжают - наверное, работники котельной. Я, возвращаясь от автобусной остановки, в 11 часов вижу эти красные огни посреди снежного двора и черного воздуха.

***
26 июля 2012.

Разбудил звонок - выдрал из темноты, спеленутой, отсыревшей. Спала мало - и не выбираясь в сон из своей кровати, с двух сторон стенки. Потом слушала чудовищные песни из окна: разговоры, ор, детский плач, хохот, грохот, смешки.
---
И Лена - всегда так появляется: взмахивая крыльями, ослепляет, сваливается, как Черный Плащ. Может, просто оттого, что я плохо вижу, люди для меня вырастают из-под земли, рушатся с неба, оказываются во плоти передо мной. В лучшем случае - дают мне увидеть, что проходят по земле - вот, передо мной, - шага четыре.

***
Ночью вышла на балкон - слышу по синему полиэтилену какой-то шелест, посмотрела: паук переступает - отодвинулась с уважением. Ушла с балкона, оставив его идти дальше на свою Фудзияму.

***
Черная собака в жару тяжело дышит, вывесив язык, поглядывает на меня, распласталась на асфальте. Рядом в подоржниках сидит серая кошка.

Какой-то лохматый таксик на своих маленьких ногах (гусеничном ходу) влез в самую грязную лужу: не вода - высыхающая густая вакса. Залез, прополз брюхом, вышел - шерсть свешивается, язык свешивается - смотрит на хозяев. Огорченные.

В прудах появились какие-то странные рыбки, новые. Поворачиваются, блестят боком, как лезвием. Я думала, это пузырьки воздуха со дна.

Донным илом, конечно, пахнет, камышами. Собака бегает с мячиком. Удержаться невозможно: полежала на земле, посмотрев немного на все с точки зренья жуков. Трава, небо, камыши, ветер, детская коляска, сам карапуз, собака с мячиком. Понравилось. Только читать неудобно: глаза смыкаются, голова кружится. Делать ничего не хочется.

Кастор и Поллукс умудрились сесть на одно бревно совершенно зеркально - две сгорбленные кариатиды для некого круглого входа, - и громко загрызли семечки.

О, с каким непередаваемым тихим свистом говорили мне "здрасссьте" мужчины на беговой дорожке вокруг прудов. В Бухаре фунт изюма.

***
Играли в "тарелочку", так смеялись друг на друга.

И вот - темно, пустые детские площадки, пустые качели, пустой паровоз, стадионный прожектор у станции, можно идти по поваленому столбу, никто не смотрит, можно идти походочкой Чарли Чаплина. Листья снизу блестят, как мокрые. Несколько звезд, один яркий, увешанный огнями самолет.

***
27 июля 2012.

***
Лодки привязаны к колышкам, каждая - к четырем, рассохшимся, расщепленным. Выглядит как непреднамеренная часть пейзажа, выросшее из дна самотворение, с которым человеческим рукам не справиться. Только что лодки привязать, трепыхающиеся. Растянуть, как паруса.

***
29 июля 2012.

***
Гуляли по улице, в жарком фиолетовом воздухе, гуляли, как в Одессе, только в этой пустой миражной Одессе, новой Одессе никуда нельзя было прийти. Воздух несет ноги над асфальтом, горячий, делаем в этом низком полете петли, дуги - а все идем по крыше выстроенных на склоне гаражей, по шершавому этому языку со стекающим битумом, и только какое-то восьмое чувство достраивает эти повороты, шум моря, нависающие акациевые тени. Шум, шум, а потом в тишине и запах, и холод - когда становится темнее. В городе никого нет, кроме собак и сверчков, и так еще тепло этими остаточками дня, рассеянными, сворачивмюшимися в воздухе лоскутками сиреневого и розоватого тепла. Сверчки высоко в древесной темноте. Город не тот. Собаки убегают, только во второй половине ночи две стаи будут петь на два хора. Выруливают на машинах люди, хлопает в воздухе неопрятность и брань. Бензинные шлейфы, дымные перетяжки.

Сверху видно, как на площадке для катания верхом на низком велосипеде сидит парень, сгорбившись, как в ожидании дождя. Птенец.

Только луна вчера стояла желтой вертикальной половинкой, а сегодня явилась изрытой глазными голубыми океанами кисейной планетой. А так - только окно захлопнуть.
Еще нашла здесь - те акации. С такими коричневыми стручками как из выдубленной кожи, шклестящими и сухими, и с одной веточкой белых цветов. Не решилась потрогать.

***
30 июля 2012.

***
Александр на скамейке, хоть и заводил глаза в какое-то занебесье, раньше был полон готовности встать, а нынче что-то сгорблен, укутан в непогодный плащ, укатан. Хоть и луч солнца на нем. "Хотите жить один раз?" - спрашивает девочка, запыхавшись, слезая с карусели. Хотя нет - все же веселее вблизи: весел, весел, что ему! Давно знаем друг друга, давно он все про меня знает. Нашла я его в самый одинокий и печальный период, меня даже выгнали с кладбища же... А вот он, солнечно-утешен, немного похож на гуся вблизи, снизу вверх. Мимо скачет черная гладкая кошка, молния. Играют возле в футбол крошечные дети, бледнокожие здесь, в тени, молочные белоголовые котята. Пушкина, впрочем, никто не трогает. Клумбы давно заросли травой. Конечно, не удержусь, поглажу руку, лежащую у него колене, ртутно блестящую, лунную.

***
shlomith_mirka: (Default)
***
Совсем раннее утро 12 июня 2012.

Я не спала, было тревожно, как-то сумбурно сочетались все времена, думалось сразу о многом. Как-то возвратились те времена, когда мне было страшно, а я не знала, от чего именно из свалившихся на нас вещей мне это было. Не знала и не спала.
И вот сейчас, когда всё это склинилось, в голове почему-то начала выстраиваться некая география. Ко мне почему-то пришли эти места сейчас, в полусне.
Почему-то все места Крыма, Одессы и детства - для меня это разные видения солнца.
Я помню как приехала в Судак рано утром на качающемся автобусе и по мокрой, слёгшей после дождя траве шла вверх в крепости. Поднявшись на самый верх, вскарабкавшись по этой ослепительной скале, я сидела у ее подножия в черной тени и смотрела, как внизу пасся верблюб. Почему-то мне запомнилось это зрелище: абсурдностью. Там за стеной иначе шел свет, там солнце взошло из-за моря и было безумно бело, а я сидела на черной стороне над чертополохами, и на мою сторону ветром заносило чаек. Они лежали на ветре на уровне глаз, руки, поднятой к глазам, кололи глаз, как песчинки, резали слух криками, да и ветром был воздух располосован: протянутые ледяные ленты. Потом настал день и солнце замутилось, стало жарким. Я еще долго оставалась там, спустившись только со скалы, через череду холмов смотрела на полуостров, напоминающий формой кита. Я была и на нем - дошла от Нового Света почти бегом, в цветном подпоясанном хлопчатом халатике поверх бриджей, не останавливаясь, прыгая и скользя на осыпях, обгоняя и пугая туристов на винных хранилищах. И вот из Генуэзской крепости я смотрела на него против ветра, над морем, выдергивая у ветряных потоков свои волосы, облизывая соленые губы.
Вообще с песчаных кос, с гряды холмов - меня надо уводить, стаскивать вниз. Я не знаю, что это за жажда, что за мания непременно идти там и туда, где - я точно знаю - конца нет. Это, может быть, радость обретения решения: нет мест, из которых нельзя выйти, кроме как мест из своих собственных снов. Это безумная радость; хуже того - придающая безумные силы. Я помню, свернув с шоссе Алушта-Судак-Симферополь, налегке и чужие, мы заблудились. И после 30 км хода я еще бежала под дождем. Это мы решили - "через виноградники", такие прохладно-глубокие. Узнали много новых географических названий.

Еще солнце - это единственное, что я помню из Алушты. Курящаяся синеватая дымка над колючими кустами, грубо-зелеными или красноватыми, пыль каменистой дорожки, поднимающаяся от шагов. Видно это всё с холмов, а внизу непонятные, приводящие меня в растерянность неровности, сморщенная ткань некончающихся холмов, крыш, холмов. И это солнце. Это Фума.

Из самой Алушты я помню мало - наползающая из-за краев чаши темень, курящаяся темно-синяя, предбуревая, тихая туча. Под ней - застывшая жара. И - так же густо, буйно - курящиеся - розы в долине.
Еще помню музей Шмелёва: белейший на холме, умывающиеся кошки, отбрасывающее тюлевые занавески и хлопающее дверьми солнце там, внутри. И одна из страрушек-хранительниц, ради меня одной пошедшая в комнаты и говорившая, говорившая, открывавшая двери. А я подходила к стеклу фотографий, к белой вязи салфеток на столах. Там было очень грустно, в этом доме.

А в детстве на Каролине-Бугаз это были огромные пауки с желтыми крестами на спине, они висели на своих паутинах, растянутых между нижней и верхней жердями, а я шли мимо них вдоль виноградника. Останавливалась и смотрела на них, висящих над колкой травой, следующих друг за другом (следящих друг за другом), узнавала наиболее крупных или ярких, уже знакомцев. В детстве вообще хорошо узнаешь каждую острую травинку. Я шла мимо них и не боялась, потому что папа не боялся и тоже останавливался смотреть на них, даже приседал на корточки. Еще там над садами кричали ласточки, на белом подоконнике мазанки жил сверчок, на просмоленном деревянном столбе возле платформы утром кричал баклан, разбитый асфальт пустой платформы белел и крошился от жара, море солило все вокруг: песок, воздух, солнце, пролетающих мимо жуков, собак, кожу губ и плеч.
Сады казались мне очень долгими - то есть я не знала, где они кончаются: с какого-то момента, даже если нужно было закрыть глаза и начать с начала (например, проехать остановку на электричке), сады продождались, не становясь обозначением другого географического места, сады были все теми же. Универсальный топос. Сады всегда вели к лиману - через непроходимые, не поддающиеся картографированию лабиринты заборов и высоких стволов (это были - айвы), через кусты смородины, в которых шуршали и копошились собаки, через молочную густоту сладкого, теплого и дурманящего тумана - лиманного, опасного, тянущегося вверх и снотворного.

А в паутине пауков было солнце. Кололась и цвела трава.

***
shlomith_mirka: (Default)
***
Совсем раннее утро 12 июня 2012.

Я не спала, было тревожно, как-то сумбурно сочетались все времена, думалось сразу о многом. Как-то возвратились те времена, когда мне было страшно, а я не знала, от чего именно из свалившихся на нас вещей мне это было. Не знала и не спала.
И вот сейчас, когда всё это склинилось, в голове почему-то начала выстраиваться некая география. Ко мне почему-то пришли эти места сейчас, в полусне.
Почему-то все места Крыма, Одессы и детства - для меня это разные видения солнца.
Я помню как приехала в Судак рано утром на качающемся автобусе и по мокрой, слёгшей после дождя траве шла вверх в крепости. Поднявшись на самый верх, вскарабкавшись по этой ослепительной скале, я сидела у ее подножия в черной тени и смотрела, как внизу пасся верблюб. Почему-то мне запомнилось это зрелище: абсурдностью. Там за стеной иначе шел свет, там солнце взошло из-за моря и было безумно бело, а я сидела на черной стороне над чертополохами, и на мою сторону ветром заносило чаек. Они лежали на ветре на уровне глаз, руки, поднятой к глазам, кололи глаз, как песчинки, резали слух криками, да и ветром был воздух располосован: протянутые ледяные ленты. Потом настал день и солнце замутилось, стало жарким. Я еще долго оставалась там, спустившись только со скалы, через череду холмов смотрела на полуостров, напоминающий формой кита. Я была и на нем - дошла от Нового Света почти бегом, в цветном подпоясанном хлопчатом халатике поверх бриджей, не останавливаясь, прыгая и скользя на осыпях, обгоняя и пугая туристов на винных хранилищах. И вот из Генуэзской крепости я смотрела на него против ветра, над морем, выдергивая у ветряных потоков свои волосы, облизывая соленые губы.
Вообще с песчаных кос, с гряды холмов - меня надо уводить, стаскивать вниз. Я не знаю, что это за жажда, что за мания непременно идти там и туда, где - я точно знаю - конца нет. Это, может быть, радость обретения решения: нет мест, из которых нельзя выйти, кроме как мест из своих собственных снов. Это безумная радость; хуже того - придающая безумные силы. Я помню, свернув с шоссе Алушта-Судак-Симферополь, налегке и чужие, мы заблудились. И после 30 км хода я еще бежала под дождем. Это мы решили - "через виноградники", такие прохладно-глубокие. Узнали много новых географических названий.

Еще солнце - это единственное, что я помню из Алушты. Курящаяся синеватая дымка над колючими кустами, грубо-зелеными или красноватыми, пыль каменистой дорожки, поднимающаяся от шагов. Видно это всё с холмов, а внизу непонятные, приводящие меня в растерянность неровности, сморщенная ткань некончающихся холмов, крыш, холмов. И это солнце. Это Фума.

Из самой Алушты я помню мало - наползающая из-за краев чаши темень, курящаяся темно-синяя, предбуревая, тихая туча. Под ней - застывшая жара. И - так же густо, буйно - курящиеся - розы в долине.
Еще помню музей Шмелёва: белейший на холме, умывающиеся кошки, отбрасывающее тюлевые занавески и хлопающее дверьми солнце там, внутри. И одна из страрушек-хранительниц, ради меня одной пошедшая в комнаты и говорившая, говорившая, открывавшая двери. А я подходила к стеклу фотографий, к белой вязи салфеток на столах. Там было очень грустно, в этом доме.

А в детстве на Каролине-Бугаз это были огромные пауки с желтыми крестами на спине, они висели на своих паутинах, растянутых между нижней и верхней жердями, а я шли мимо них вдоль виноградника. Останавливалась и смотрела на них, висящих над колкой травой, следующих друг за другом (следящих друг за другом), узнавала наиболее крупных или ярких, уже знакомцев. В детстве вообще хорошо узнаешь каждую острую травинку. Я шла мимо них и не боялась, потому что папа не боялся и тоже останавливался смотреть на них, даже приседал на корточки. Еще там над садами кричали ласточки, на белом подоконнике мазанки жил сверчок, на просмоленном деревянном столбе возле платформы утром кричал баклан, разбитый асфальт пустой платформы белел и крошился от жара, море солило все вокруг: песок, воздух, солнце, пролетающих мимо жуков, собак, кожу губ и плеч.
Сады казались мне очень долгими - то есть я не знала, где они кончаются: с какого-то момента, даже если нужно было закрыть глаза и начать с начала (например, проехать остановку на электричке), сады продождались, не становясь обозначением другого географического места, сады были все теми же. Универсальный топос. Сады всегда вели к лиману - через непроходимые, не поддающиеся картографированию лабиринты заборов и высоких стволов (это были - айвы), через кусты смородины, в которых шуршали и копошились собаки, через молочную густоту сладкого, теплого и дурманящего тумана - лиманного, опасного, тянущегося вверх и снотворного.

А в паутине пауков было солнце. Кололась и цвела трава.

***
shlomith_mirka: (Default)
***
Совсем раннее утро 12 июня 2012.

Я не спала, было тревожно, как-то сумбурно сочетались все времена, думалось сразу о многом. Как-то возвратились те времена, когда мне было страшно, а я не знала, от чего именно из свалившихся на нас вещей мне это было. Не знала и не спала.
И вот сейчас, когда всё это склинилось, в голове почему-то начала выстраиваться некая география. Ко мне почему-то пришли эти места сейчас, в полусне.
Почему-то все места Крыма, Одессы и детства - для меня это разные видения солнца.
Я помню как приехала в Судак рано утром на качающемся автобусе и по мокрой, слёгшей после дождя траве шла вверх в крепости. Поднявшись на самый верх, вскарабкавшись по этой ослепительной скале, я сидела у ее подножия в черной тени и смотрела, как внизу пасся верблюб. Почему-то мне запомнилось это зрелище: абсурдностью. Там за стеной иначе шел свет, там солнце взошло из-за моря и было безумно бело, а я сидела на черной стороне над чертополохами, и на мою сторону ветром заносило чаек. Они лежали на ветре на уровне глаз, руки, поднятой к глазам, кололи глаз, как песчинки, резали слух криками, да и ветром был воздух располосован: протянутые ледяные ленты. Потом настал день и солнце замутилось, стало жарким. Я еще долго оставалась там, спустившись только со скалы, через череду холмов смотрела на полуостров, напоминающий формой кита. Я была и на нем - дошла от Нового Света почти бегом, в цветном подпоясанном хлопчатом халатике поверх бриджей, не останавливаясь, прыгая и скользя на осыпях, обгоняя и пугая туристов на винных хранилищах. И вот из Генуэзской крепости я смотрела на него против ветра, над морем, выдергивая у ветряных потоков свои волосы, облизывая соленые губы.
Вообще с песчаных кос, с гряды холмов - меня надо уводить, стаскивать вниз. Я не знаю, что это за жажда, что за мания непременно идти там и туда, где - я точно знаю - конца нет. Это, может быть, радость обретения решения: нет мест, из которых нельзя выйти, кроме как мест из своих собственных снов. Это безумная радость; хуже того - придающая безумные силы. Я помню, свернув с шоссе Алушта-Судак-Симферополь, налегке и чужие, мы заблудились. И после 30 км хода я еще бежала под дождем. Это мы решили - "через виноградники", такие прохладно-глубокие. Узнали много новых географических названий.

Еще солнце - это единственное, что я помню из Алушты. Курящаяся синеватая дымка над колючими кустами, грубо-зелеными или красноватыми, пыль каменистой дорожки, поднимающаяся от шагов. Видно это всё с холмов, а внизу непонятные, приводящие меня в растерянность неровности, сморщенная ткань некончающихся холмов, крыш, холмов. И это солнце. Это Фума.

Из самой Алушты я помню мало - наползающая из-за краев чаши темень, курящаяся темно-синяя, предбуревая, тихая туча. Под ней - застывшая жара. И - так же густо, буйно - курящиеся - розы в долине.
Еще помню музей Шмелёва: белейший на холме, умывающиеся кошки, отбрасывающее тюлевые занавески и хлопающее дверьми солнце там, внутри. И одна из страрушек-хранительниц, ради меня одной пошедшая в комнаты и говорившая, говорившая, открывавшая двери. А я подходила к стеклу фотографий, к белой вязи салфеток на столах. Там было очень грустно, в этом доме.

А в детстве на Каролине-Бугаз это были огромные пауки с желтыми крестами на спине, они висели на своих паутинах, растянутых между нижней и верхней жердями, а я шли мимо них вдоль виноградника. Останавливалась и смотрела на них, висящих над колкой травой, следующих друг за другом (следящих друг за другом), узнавала наиболее крупных или ярких, уже знакомцев. В детстве вообще хорошо узнаешь каждую острую травинку. Я шла мимо них и не боялась, потому что папа не боялся и тоже останавливался смотреть на них, даже приседал на корточки. Еще там над садами кричали ласточки, на белом подоконнике мазанки жил сверчок, на просмоленном деревянном столбе возле платформы утром кричал баклан, разбитый асфальт пустой платформы белел и крошился от жара, море солило все вокруг: песок, воздух, солнце, пролетающих мимо жуков, собак, кожу губ и плеч.
Сады казались мне очень долгими - то есть я не знала, где они кончаются: с какого-то момента, даже если нужно было закрыть глаза и начать с начала (например, проехать остановку на электричке), сады продождались, не становясь обозначением другого географического места, сады были все теми же. Универсальный топос. Сады всегда вели к лиману - через непроходимые, не поддающиеся картографированию лабиринты заборов и высоких стволов (это были - айвы), через кусты смородины, в которых шуршали и копошились собаки, через молочную густоту сладкого, теплого и дурманящего тумана - лиманного, опасного, тянущегося вверх и снотворного.

А в паутине пауков было солнце. Кололась и цвела трава.

***
shlomith_mirka: (Default)
***

Сейчас стало так много солнца, ко мне пришла кошка, а сетка на окне стала оранжевой, как будто раскаленной, как будто на ней осела какая-то рыже-будущая пыльца. Воробьи разговаривают о всяком: вопросительном, куртуазном.
На Каролине-Бугаз была дача, мы на ней жили. Нас привозила электричка, вытряхивала на пустую платформу, белую от солнца, мы шли по белейшему песку, и я видела там, близко со своего небольшого роста, белые скорлупки улиток. Белым налетом покрывались красные ягоды, росшие из колючек, белым был запах моря, белыми - голоса чаек.
А остальное - было виноградно-желтым, и зеленым, и пенно-розовым, как лиман, его шелковое пространство и туман над ним, и красным, как колючие цветы в саду.
Я помню эти колючие красно-желтые цветы и сухую траву, прямо за скрипучей калиткой (больше дыр, чем досок). Я ступала по ним и боялась, вышагивала, как цапля. В смородиновых кустах шуршали собаки - они всегда бегали вчетвером-вшестером, я их побаивалась и жалела, потому что уши у них были искусаны клещами. Сквозь виноградные лозы - усики, и листья, и мельчайшие бусины ягод - горело золотистое, желтое, ветреное солнце: оно легко исчезало и появлялась. На камнях были ящерки, однажды там нашелся изумрудно-зеленый хвост с синим пятнышком. Был колодец, который закрывался крышкой. Вода в нем была солона и тепла, однажды в колодце утонула большая светло-зеленая ящерица, я видела ее брюхо и больше к колодцу не ходила, а кружила и кружила по саду, в который мы оказались заброшены. Из сарая выпархивали летучие мыши, на белом подоконнике мазанки по вечерам сидел черный сверчок. Но лучше всего были походы на лиман: через сады, шелестящие тяжелой темно-зеленой листвой. Похожие сады я потом видела как-то в Смоленске, но то была слишком тяжелая, бензинова-холодная ранняя весна - и нам пахло рекой и хлебом, когда мы поднимались по какой-то улице (яме) Войкова. Ну а сейчас до Смоленска еще 14 лет. Сады Каролины-Бугаза. По лиману идут с сетями, на берегу трепыхаются серебристые рыбки, из песка на зарывшуюся в него ступню выползают рачки, на боку лежит врывшийся в песок ржавый катер, у него тонкие и хрупкие, как древесная кора, борта, внутри плещет вода. Рыбок выбрасываю обратно. А лиман белеет, тонет в молочном цвете, тянет небо за собой розовый и голубой туман, холодает, ветер доносит из садов сладчайший, айвовый и цветочный аромат. Я устала, силы ребенка к вечеру кончаются, мерзну и засыпаю на этом песке. Лиман плещет о шины, которыми укрепляют берег, лиман подмывает уже самые заборы, подбирается к домам. Темнеет - а там особые, белые и красные звезды, близкие и наклоненные, и сильный ветер. Папа уводит меня домой - садами. Собак уже не слышно. И мы стоим у калитки, провожаем последний поезд, скоростную теплую гремучую коробчонку для лягушонки, летящую по насыпи - над нашими глазами, клюем виноград прямо с веточки, держа ее в руках, я - клюю с рук. Ждем появления бражников и еще таких красивых больших жуков, похожих на майских, но больше и усатее. Они вечером вьются около огней платформы и около фонаря у нас на веранде. Однажды я, закружившись, наступила на такого жука в траве - и мне было очень жаль.
Там я впервые читала книжки на украинском.
А утром я слышала чаек и бакланов на просмоленных высоченных железнодорожных столбах.
Утром с папой шли по песку за водой, сопровождаемые собаками.
Мама сидела в саду в плетном кресле, она не любила ходить среди колкой, кусачей травы.

А еще там папа научил меня плавать - и я никогда не боялась моря, каким бы огромным оно ни было - уже в тогдашнем моем осознании. Любила его песок, витые твердые мелкие ракушки, соль - и особую жажду после него. Раскаленный песок, колючки.

Теперь ничего этого нет, а я до сих пор помню запах соли и запах смолы, железнодорожного вара.

Сегодня у моего папы День рождения.
Ура и ура!
shlomith_mirka: (Default)
***

Сейчас стало так много солнца, ко мне пришла кошка, а сетка на окне стала оранжевой, как будто раскаленной, как будто на ней осела какая-то рыже-будущая пыльца. Воробьи разговаривают о всяком: вопросительном, куртуазном.
На Каролине-Бугаз была дача, мы на ней жили. Нас привозила электричка, вытряхивала на пустую платформу, белую от солнца, мы шли по белейшему песку, и я видела там, близко со своего небольшого роста, белые скорлупки улиток. Белым налетом покрывались красные ягоды, росшие из колючек, белым был запах моря, белыми - голоса чаек.
А остальное - было виноградно-желтым, и зеленым, и пенно-розовым, как лиман, его шелковое пространство и туман над ним, и красным, как колючие цветы в саду.
Я помню эти колючие красно-желтые цветы и сухую траву, прямо за скрипучей калиткой (больше дыр, чем досок). Я ступала по ним и боялась, вышагивала, как цапля. В смородиновых кустах шуршали собаки - они всегда бегали вчетвером-вшестером, я их побаивалась и жалела, потому что уши у них были искусаны клещами. Сквозь виноградные лозы - усики, и листья, и мельчайшие бусины ягод - горело золотистое, желтое, ветреное солнце: оно легко исчезало и появлялась. На камнях были ящерки, однажды там нашелся изумрудно-зеленый хвост с синим пятнышком. Был колодец, который закрывался крышкой. Вода в нем была солона и тепла, однажды в колодце утонула большая светло-зеленая ящерица, я видела ее брюхо и больше к колодцу не ходила, а кружила и кружила по саду, в который мы оказались заброшены. Из сарая выпархивали летучие мыши, на белом подоконнике мазанки по вечерам сидел черный сверчок. Но лучше всего были походы на лиман: через сады, шелестящие тяжелой темно-зеленой листвой. Похожие сады я потом видела как-то в Смоленске, но то была слишком тяжелая, бензинова-холодная ранняя весна - и нам пахло рекой и хлебом, когда мы поднимались по какой-то улице (яме) Войкова. Ну а сейчас до Смоленска еще 14 лет. Сады Каролины-Бугаза. По лиману идут с сетями, на берегу трепыхаются серебристые рыбки, из песка на зарывшуюся в него ступню выползают рачки, на боку лежит врывшийся в песок ржавый катер, у него тонкие и хрупкие, как древесная кора, борта, внутри плещет вода. Рыбок выбрасываю обратно. А лиман белеет, тонет в молочном цвете, тянет небо за собой розовый и голубой туман, холодает, ветер доносит из садов сладчайший, айвовый и цветочный аромат. Я устала, силы ребенка к вечеру кончаются, мерзну и засыпаю на этом песке. Лиман плещет о шины, которыми укрепляют берег, лиман подмывает уже самые заборы, подбирается к домам. Темнеет - а там особые, белые и красные звезды, близкие и наклоненные, и сильный ветер. Папа уводит меня домой - садами. Собак уже не слышно. И мы стоим у калитки, провожаем последний поезд, скоростную теплую гремучую коробчонку для лягушонки, летящую по насыпи - над нашими глазами, клюем виноград прямо с веточки, держа ее в руках, я - клюю с рук. Ждем появления бражников и еще таких красивых больших жуков, похожих на майских, но больше и усатее. Они вечером вьются около огней платформы и около фонаря у нас на веранде. Однажды я, закружившись, наступила на такого жука в траве - и мне было очень жаль.
Там я впервые читала книжки на украинском.
А утром я слышала чаек и бакланов на просмоленных высоченных железнодорожных столбах.
Утром с папой шли по песку за водой, сопровождаемые собаками.
Мама сидела в саду в плетном кресле, она не любила ходить среди колкой, кусачей травы.

А еще там папа научил меня плавать - и я никогда не боялась моря, каким бы огромным оно ни было - уже в тогдашнем моем осознании. Любила его песок, витые твердые мелкие ракушки, соль - и особую жажду после него. Раскаленный песок, колючки.

Теперь ничего этого нет, а я до сих пор помню запах соли и запах смолы, железнодорожного вара.

Сегодня у моего папы День рождения.
Ура и ура!
shlomith_mirka: (Default)
***

Сейчас стало так много солнца, ко мне пришла кошка, а сетка на окне стала оранжевой, как будто раскаленной, как будто на ней осела какая-то рыже-будущая пыльца. Воробьи разговаривают о всяком: вопросительном, куртуазном.
На Каролине-Бугаз была дача, мы на ней жили. Нас привозила электричка, вытряхивала на пустую платформу, белую от солнца, мы шли по белейшему песку, и я видела там, близко со своего небольшого роста, белые скорлупки улиток. Белым налетом покрывались красные ягоды, росшие из колючек, белым был запах моря, белыми - голоса чаек.
А остальное - было виноградно-желтым, и зеленым, и пенно-розовым, как лиман, его шелковое пространство и туман над ним, и красным, как колючие цветы в саду.
Я помню эти колючие красно-желтые цветы и сухую траву, прямо за скрипучей калиткой (больше дыр, чем досок). Я ступала по ним и боялась, вышагивала, как цапля. В смородиновых кустах шуршали собаки - они всегда бегали вчетвером-вшестером, я их побаивалась и жалела, потому что уши у них были искусаны клещами. Сквозь виноградные лозы - усики, и листья, и мельчайшие бусины ягод - горело золотистое, желтое, ветреное солнце: оно легко исчезало и появлялась. На камнях были ящерки, однажды там нашелся изумрудно-зеленый хвост с синим пятнышком. Был колодец, который закрывался крышкой. Вода в нем была солона и тепла, однажды в колодце утонула большая светло-зеленая ящерица, я видела ее брюхо и больше к колодцу не ходила, а кружила и кружила по саду, в который мы оказались заброшены. Из сарая выпархивали летучие мыши, на белом подоконнике мазанки по вечерам сидел черный сверчок. Но лучше всего были походы на лиман: через сады, шелестящие тяжелой темно-зеленой листвой. Похожие сады я потом видела как-то в Смоленске, но то была слишком тяжелая, бензинова-холодная ранняя весна - и нам пахло рекой и хлебом, когда мы поднимались по какой-то улице (яме) Войкова. Ну а сейчас до Смоленска еще 14 лет. Сады Каролины-Бугаза. По лиману идут с сетями, на берегу трепыхаются серебристые рыбки, из песка на зарывшуюся в него ступню выползают рачки, на боку лежит врывшийся в песок ржавый катер, у него тонкие и хрупкие, как древесная кора, борта, внутри плещет вода. Рыбок выбрасываю обратно. А лиман белеет, тонет в молочном цвете, тянет небо за собой розовый и голубой туман, холодает, ветер доносит из садов сладчайший, айвовый и цветочный аромат. Я устала, силы ребенка к вечеру кончаются, мерзну и засыпаю на этом песке. Лиман плещет о шины, которыми укрепляют берег, лиман подмывает уже самые заборы, подбирается к домам. Темнеет - а там особые, белые и красные звезды, близкие и наклоненные, и сильный ветер. Папа уводит меня домой - садами. Собак уже не слышно. И мы стоим у калитки, провожаем последний поезд, скоростную теплую гремучую коробчонку для лягушонки, летящую по насыпи - над нашими глазами, клюем виноград прямо с веточки, держа ее в руках, я - клюю с рук. Ждем появления бражников и еще таких красивых больших жуков, похожих на майских, но больше и усатее. Они вечером вьются около огней платформы и около фонаря у нас на веранде. Однажды я, закружившись, наступила на такого жука в траве - и мне было очень жаль.
Там я впервые читала книжки на украинском.
А утром я слышала чаек и бакланов на просмоленных высоченных железнодорожных столбах.
Утром с папой шли по песку за водой, сопровождаемые собаками.
Мама сидела в саду в плетном кресле, она не любила ходить среди колкой, кусачей травы.

А еще там папа научил меня плавать - и я никогда не боялась моря, каким бы огромным оно ни было - уже в тогдашнем моем осознании. Любила его песок, витые твердые мелкие ракушки, соль - и особую жажду после него. Раскаленный песок, колючки.

Теперь ничего этого нет, а я до сих пор помню запах соли и запах смолы, железнодорожного вара.

Сегодня у моего папы День рождения.
Ура и ура!
shlomith_mirka: (Default)
25 января 2012.

Сон приснился. Я бежала по школе, опаздывая на урок русского языка. Вдруг хлынул дождь - с ударом грома. С первого этажа я выбежала во двор - не было лестниц, он был ровно мощен красной плиткой, и во дворе этом стоял такой туман, что я едва видела противоположную стену, такой густой и белый, как пар над чайником. Я хотела там остаться, поиграть в этом тумане, бродя и вытягивая руки в нем, но побежала насквозь, считая, сколько минут уже прошло от звонка. Я бежала по лестнице, и время тянулось, и я бежала так м6дленно, что никак не могла попасть на второй этаж. (Я и раньше себе снилась ребенком в школе, совсем маленьким, смотрящим себе под ноги, на серые плиты. А здесь я была уже подростком - судя по длине ног, ведь я видела, когда бежала.) Но это оказалось и не нужно. Урок шел на первом этаже, в холодном кабинете рисования, где резко и стыло пахло красками, размазанными по серым партам (я любила), из-за дребезжащей стеклянной двери я слышала голос учительницы музыки. Я удивилась ей. Но не решилась войти - даже когда из-за двери тихонько вышли, покидая занятие, студенты из ЮАР. Я так и стояла в коридоре, удивляясь и удивляясь и желая пойти в туман.

***
Вдоль линии.
Шпалы выступают обтянутыми снежной кожей ребрами, с выбитой по ним ногами и ногами рыжей землей, рельсы стынут, сереют чешуей, не подвигаюся и не отвечают поездам, лежат неподвижными толстыми балками. Звук коньков - как звук керамики в магазине посуды: звуком скола, плотного края, гулким звуком грота и раковины. Пальцем по зазубренному краю - это я смотрю, как в щелях между досками мелькают конькобежцы.

Акварель - потому что уже не зима, несмотря на холод, я чувствую, это уже и небо, и ветер, и запах, и снег - весны. Веточки раздались в междоузлиях и в копейных навершиях, покрылись ворсом, сквозь них небо синее-голубое, ясно-розовый закат без сумерек.

Черные галки машутся друг на друга в воздухе возле позеленевшего от сырых тополей чьего-то балкона, над коричневыми фанерками. Шумят и стрясают с ветвей скорлупки и осенние еще чешуйки, шумят, что те строители за соседним забором. Я смотрю на них, открыв рот, грею губы и нёбо дыханием. Топаю по легким, скрипло и хрипло прогибающимся доскам.

Когда я вернулась обратно, небо было зеленым, тоненький серп желтел, тяжелел - и перекосился, повис прорезавшим мешок неутаенным резаком. В желтом переходе под линией мальчик - кавказец играл на гармони русскую песню, сгорбившись над нею. Я представила, как мерзнут его руки, и сняла варежки. Он раскачивался и не выплевывал сигарету. Откровением - если бы я всмотрелась, - вспыхнуло бы белое его лицо, но я только положила мелкие деньги и издали аплодировала ему. Он, оказалось, хорошо говорил по-русски.

Молодой человек с бородкой покупал горячую булку, говоря с другом что-то про репетицию.
Светятся за стеклом плоды , фрукты, все-таки еще сильно ощущение Нового года, но без восклицаний и приветствий.

Я почти никогда не могу удержаться и не купить хотя бы одну разлинованную тетрадь, мне нужны ее шершавые листы в клетку или в линейку, желтая обложка с лилиями и иероглифами. Что ж, буду в эту писать санскритские значки.

Вдоль шоссе стоят желтые двухэтажные домики, по ним царапинами нарисованы тени кустов второго плана, а те, что прямо под окнами их - обломанными тенями кактусов из фильмов про Мексику. В обратную сторону по стенам едут тени. Моя тень, нарисованная крупно и серо, бредет в их потоке, машинной хронике.

Месяц качается в зелени, как лукавый вор. Пруд в лесу.
Гнездо веток вокруг фонаря.

***
В итоге я больна, простужена, у меня холод в носу и в груди, я чувствую все это и подбородком держусь за край подушки, почти не сваливаясь за грань сна. Верчу закладку и не могу прочесть, что на ней написано. Читаю Кортасара и все понимаю. Я понимаю каждую строчку, и мне кажется, что я знаю, что он имел в виду, и знаю, как он ее породил. Но они никогда не сложатся в роман.

Меня изумляло раньше, как друг на другу накладываются первое и третье лицо - как сложенная бумажка, письмо. Теперь же это стало для меня естественным: я, они.

Но они никогда не сложатся в роман.

***
Неудачно повернула чайник: он стал похож на поднявшую голову змею. Или руку из слишком широкой лодки. В любом случае, угрожающе. В любом случае, неприятно. Отвернуться хотя бы или закрыть на сервант глаза.

***
26 января 2012.

Какое странное бытописание, география. Все эти места скачут, как рассыпанные бусы, никогда не бывшие целыми. Я вспоминаю. Парк Шевченко - как будто у парка (может быть?) есть фамилия, - рассыпанные и пожухлые, сметаемые ладонями, метелками ветра, башмаками лепестки акаций из желтой бумаги, повсюду проглядывающий из переплетенных кустов ракушечник, и нельзя удержаться и не погладить пальцем ракушечную пору, выемку - то ли пузырька воздуха на глубине, то ли чьей-то спинки в тесно прижавшихся бороздках. На повороте это место кончается, отсекаемое громоздким, разболтанным, катающимся по кругу трамваем. А так оно населено все некоей странной жизнью - в воздухе, перемешивающим лепестки и желтую пыльцу, соль и шелуху сосен, в самих сосновых иголках в высохшей, как соль у кромки пересохшего рта, белой смоле на густо-зеленом, жестком, сухом, на рыжем и шелестящем, как насекомое. Над асфальтом, по которому красные башмачки, сандалеты и белые носочки гонятся вместе с пенами и пенами акациевых волн. Над поднимаемой пылью, в самой пыли - и за парапетом, там, где глубокий слом, за которым пахнет и тает море. Ребенком бежишь и тянешься, перегибаешься через этот парапет, виснешь, оторвав от земли ноги. А море синеет, белое на самом своем дальнем краю, и пахнет.

Воплощениеми этой всеобщей жизни там являлись что-то продававшие старички на песчаниковых, ракушечниковых низких бордюрах (до высоты колена, выше немного), люди, продающие вареную кукурузу (и ее оболочки каждого зерна сладко шелушились, и соль жгла рот, когда папа, вняв моим просьбам, вручал ее мне), красные жучки-солдатики, через которых я переступала, идя по бордюру и про которых мне папа рассказывал, как они были и в его детстве, и портовые краны, видные отсюда, как они крутились прямо у нас на виду (а ночью, невидимые, уходили, и я уже не узнавала места). Пустой театр, облупившаяся белая краска, качели для космонавтов в парке, треснувшие и твердые скорлупки каштанов, как крохотные полу-шляпки, полу-башмаки.

Странно, что на самом деле я так мало помню, что оно вмещается в слова. Реальность музея, ящика, в который можно войти и выйти по другую сторону (как в детстве мне снился один сон, что у нас на кухне за колонкой дверь, за которой осиновый осенний лес, и под деревьями живут ожившие гипсовые гномы; правда, в какой-то момент гномы притворялись игрушкой-кулончиком, а в самый последний раз я просто не смогла войти за эмалевое, гладкое, белое лицо колонки с синим ртом-пламенем). Гном на шелковой ниточке был подарен тетей Тасей.

Этой Одессы все равно нигде больше нет, ее такую носим только мы с папой.

***
Снилось, что мы улетали с папой в Америку и, собираясь, говорили, можно ли взять с собою спички или только зажигалку, бросали неважные, случайные вещи в спортивную стоящую на полу сумку. Мы были расторяны. Я смотрела на свои фотографии (-соплячка 17-ти лет) и думала, какой я была размазней. Мы едем - плывем, летим, едем на поезде - я вижу под собой океан, лето. Папа со мной. Он со мной - но он меня провожает, а я вернусь - но потом. В поезде белое белье, верхняя полка, грубящий сквозь сон сосед, с которым я почему-то разговариваю.

***
"Горе мне я ослеп бабочкой в замке Клее." (Сергей Морейно)

Уже двойной призвук, отскок эха - или проскок пластинки, дежавю.

Если бы не такой быстрый темп. Если бы медленная, останавливающая в центре, заставляющая вернуться и только усилием сдвигаемая (зато четвертая строка всегда непредсказуема) кольцевая рифма.

Замок Клее, замок Пушкина, замок Чюрлёниса, Шагала, замок Бетховена, замок Вивальди. Одинаково невозможно - и от реальности вещи, которая именуется невозможным, пробирает смех (наждачный озноб, присутствие через тебя пришедшего абсурда). Такая вещь - есть. Можно трогать пальцами кладку и пробираться между пауков Клее и паутины. Это не именование метода, способа построения, не имя конструкции и не субъективного впечатления.

У Клее - действительно квадраты-кирпичи, мигающий свет, но потом вместо Парижа и Кортасара начинается Ближний Восток: "римская соль" - Мёртвое море, Bitumen Judaicum, "и ревность в мангал на крыше не станет швырять поленья" и так далее, суше и туже.
***
shlomith_mirka: (Default)
25 января 2012.

Сон приснился. Я бежала по школе, опаздывая на урок русского языка. Вдруг хлынул дождь - с ударом грома. С первого этажа я выбежала во двор - не было лестниц, он был ровно мощен красной плиткой, и во дворе этом стоял такой туман, что я едва видела противоположную стену, такой густой и белый, как пар над чайником. Я хотела там остаться, поиграть в этом тумане, бродя и вытягивая руки в нем, но побежала насквозь, считая, сколько минут уже прошло от звонка. Я бежала по лестнице, и время тянулось, и я бежала так м6дленно, что никак не могла попасть на второй этаж. (Я и раньше себе снилась ребенком в школе, совсем маленьким, смотрящим себе под ноги, на серые плиты. А здесь я была уже подростком - судя по длине ног, ведь я видела, когда бежала.) Но это оказалось и не нужно. Урок шел на первом этаже, в холодном кабинете рисования, где резко и стыло пахло красками, размазанными по серым партам (я любила), из-за дребезжащей стеклянной двери я слышала голос учительницы музыки. Я удивилась ей. Но не решилась войти - даже когда из-за двери тихонько вышли, покидая занятие, студенты из ЮАР. Я так и стояла в коридоре, удивляясь и удивляясь и желая пойти в туман.

***
Вдоль линии.
Шпалы выступают обтянутыми снежной кожей ребрами, с выбитой по ним ногами и ногами рыжей землей, рельсы стынут, сереют чешуей, не подвигаюся и не отвечают поездам, лежат неподвижными толстыми балками. Звук коньков - как звук керамики в магазине посуды: звуком скола, плотного края, гулким звуком грота и раковины. Пальцем по зазубренному краю - это я смотрю, как в щелях между досками мелькают конькобежцы.

Акварель - потому что уже не зима, несмотря на холод, я чувствую, это уже и небо, и ветер, и запах, и снег - весны. Веточки раздались в междоузлиях и в копейных навершиях, покрылись ворсом, сквозь них небо синее-голубое, ясно-розовый закат без сумерек.

Черные галки машутся друг на друга в воздухе возле позеленевшего от сырых тополей чьего-то балкона, над коричневыми фанерками. Шумят и стрясают с ветвей скорлупки и осенние еще чешуйки, шумят, что те строители за соседним забором. Я смотрю на них, открыв рот, грею губы и нёбо дыханием. Топаю по легким, скрипло и хрипло прогибающимся доскам.

Когда я вернулась обратно, небо было зеленым, тоненький серп желтел, тяжелел - и перекосился, повис прорезавшим мешок неутаенным резаком. В желтом переходе под линией мальчик - кавказец играл на гармони русскую песню, сгорбившись над нею. Я представила, как мерзнут его руки, и сняла варежки. Он раскачивался и не выплевывал сигарету. Откровением - если бы я всмотрелась, - вспыхнуло бы белое его лицо, но я только положила мелкие деньги и издали аплодировала ему. Он, оказалось, хорошо говорил по-русски.

Молодой человек с бородкой покупал горячую булку, говоря с другом что-то про репетицию.
Светятся за стеклом плоды , фрукты, все-таки еще сильно ощущение Нового года, но без восклицаний и приветствий.

Я почти никогда не могу удержаться и не купить хотя бы одну разлинованную тетрадь, мне нужны ее шершавые листы в клетку или в линейку, желтая обложка с лилиями и иероглифами. Что ж, буду в эту писать санскритские значки.

Вдоль шоссе стоят желтые двухэтажные домики, по ним царапинами нарисованы тени кустов второго плана, а те, что прямо под окнами их - обломанными тенями кактусов из фильмов про Мексику. В обратную сторону по стенам едут тени. Моя тень, нарисованная крупно и серо, бредет в их потоке, машинной хронике.

Месяц качается в зелени, как лукавый вор. Пруд в лесу.
Гнездо веток вокруг фонаря.

***
В итоге я больна, простужена, у меня холод в носу и в груди, я чувствую все это и подбородком держусь за край подушки, почти не сваливаясь за грань сна. Верчу закладку и не могу прочесть, что на ней написано. Читаю Кортасара и все понимаю. Я понимаю каждую строчку, и мне кажется, что я знаю, что он имел в виду, и знаю, как он ее породил. Но они никогда не сложатся в роман.

Меня изумляло раньше, как друг на другу накладываются первое и третье лицо - как сложенная бумажка, письмо. Теперь же это стало для меня естественным: я, они.

Но они никогда не сложатся в роман.

***
Неудачно повернула чайник: он стал похож на поднявшую голову змею. Или руку из слишком широкой лодки. В любом случае, угрожающе. В любом случае, неприятно. Отвернуться хотя бы или закрыть на сервант глаза.

***
26 января 2012.

Какое странное бытописание, география. Все эти места скачут, как рассыпанные бусы, никогда не бывшие целыми. Я вспоминаю. Парк Шевченко - как будто у парка (может быть?) есть фамилия, - рассыпанные и пожухлые, сметаемые ладонями, метелками ветра, башмаками лепестки акаций из желтой бумаги, повсюду проглядывающий из переплетенных кустов ракушечник, и нельзя удержаться и не погладить пальцем ракушечную пору, выемку - то ли пузырька воздуха на глубине, то ли чьей-то спинки в тесно прижавшихся бороздках. На повороте это место кончается, отсекаемое громоздким, разболтанным, катающимся по кругу трамваем. А так оно населено все некоей странной жизнью - в воздухе, перемешивающим лепестки и желтую пыльцу, соль и шелуху сосен, в самих сосновых иголках в высохшей, как соль у кромки пересохшего рта, белой смоле на густо-зеленом, жестком, сухом, на рыжем и шелестящем, как насекомое. Над асфальтом, по которому красные башмачки, сандалеты и белые носочки гонятся вместе с пенами и пенами акациевых волн. Над поднимаемой пылью, в самой пыли - и за парапетом, там, где глубокий слом, за которым пахнет и тает море. Ребенком бежишь и тянешься, перегибаешься через этот парапет, виснешь, оторвав от земли ноги. А море синеет, белое на самом своем дальнем краю, и пахнет.

Воплощениеми этой всеобщей жизни там являлись что-то продававшие старички на песчаниковых, ракушечниковых низких бордюрах (до высоты колена, выше немного), люди, продающие вареную кукурузу (и ее оболочки каждого зерна сладко шелушились, и соль жгла рот, когда папа, вняв моим просьбам, вручал ее мне), красные жучки-солдатики, через которых я переступала, идя по бордюру и про которых мне папа рассказывал, как они были и в его детстве, и портовые краны, видные отсюда, как они крутились прямо у нас на виду (а ночью, невидимые, уходили, и я уже не узнавала места). Пустой театр, облупившаяся белая краска, качели для космонавтов в парке, треснувшие и твердые скорлупки каштанов, как крохотные полу-шляпки, полу-башмаки.

Странно, что на самом деле я так мало помню, что оно вмещается в слова. Реальность музея, ящика, в который можно войти и выйти по другую сторону (как в детстве мне снился один сон, что у нас на кухне за колонкой дверь, за которой осиновый осенний лес, и под деревьями живут ожившие гипсовые гномы; правда, в какой-то момент гномы притворялись игрушкой-кулончиком, а в самый последний раз я просто не смогла войти за эмалевое, гладкое, белое лицо колонки с синим ртом-пламенем). Гном на шелковой ниточке был подарен тетей Тасей.

Этой Одессы все равно нигде больше нет, ее такую носим только мы с папой.

***
Снилось, что мы улетали с папой в Америку и, собираясь, говорили, можно ли взять с собою спички или только зажигалку, бросали неважные, случайные вещи в спортивную стоящую на полу сумку. Мы были расторяны. Я смотрела на свои фотографии (-соплячка 17-ти лет) и думала, какой я была размазней. Мы едем - плывем, летим, едем на поезде - я вижу под собой океан, лето. Папа со мной. Он со мной - но он меня провожает, а я вернусь - но потом. В поезде белое белье, верхняя полка, грубящий сквозь сон сосед, с которым я почему-то разговариваю.

***
"Горе мне я ослеп бабочкой в замке Клее." (Сергей Морейно)

Уже двойной призвук, отскок эха - или проскок пластинки, дежавю.

Если бы не такой быстрый темп. Если бы медленная, останавливающая в центре, заставляющая вернуться и только усилием сдвигаемая (зато четвертая строка всегда непредсказуема) кольцевая рифма.

Замок Клее, замок Пушкина, замок Чюрлёниса, Шагала, замок Бетховена, замок Вивальди. Одинаково невозможно - и от реальности вещи, которая именуется невозможным, пробирает смех (наждачный озноб, присутствие через тебя пришедшего абсурда). Такая вещь - есть. Можно трогать пальцами кладку и пробираться между пауков Клее и паутины. Это не именование метода, способа построения, не имя конструкции и не субъективного впечатления.

У Клее - действительно квадраты-кирпичи, мигающий свет, но потом вместо Парижа и Кортасара начинается Ближний Восток: "римская соль" - Мёртвое море, Bitumen Judaicum, "и ревность в мангал на крыше не станет швырять поленья" и так далее, суше и туже.
***
shlomith_mirka: (Default)
25 января 2012.

Сон приснился. Я бежала по школе, опаздывая на урок русского языка. Вдруг хлынул дождь - с ударом грома. С первого этажа я выбежала во двор - не было лестниц, он был ровно мощен красной плиткой, и во дворе этом стоял такой туман, что я едва видела противоположную стену, такой густой и белый, как пар над чайником. Я хотела там остаться, поиграть в этом тумане, бродя и вытягивая руки в нем, но побежала насквозь, считая, сколько минут уже прошло от звонка. Я бежала по лестнице, и время тянулось, и я бежала так м6дленно, что никак не могла попасть на второй этаж. (Я и раньше себе снилась ребенком в школе, совсем маленьким, смотрящим себе под ноги, на серые плиты. А здесь я была уже подростком - судя по длине ног, ведь я видела, когда бежала.) Но это оказалось и не нужно. Урок шел на первом этаже, в холодном кабинете рисования, где резко и стыло пахло красками, размазанными по серым партам (я любила), из-за дребезжащей стеклянной двери я слышала голос учительницы музыки. Я удивилась ей. Но не решилась войти - даже когда из-за двери тихонько вышли, покидая занятие, студенты из ЮАР. Я так и стояла в коридоре, удивляясь и удивляясь и желая пойти в туман.

***
Вдоль линии.
Шпалы выступают обтянутыми снежной кожей ребрами, с выбитой по ним ногами и ногами рыжей землей, рельсы стынут, сереют чешуей, не подвигаюся и не отвечают поездам, лежат неподвижными толстыми балками. Звук коньков - как звук керамики в магазине посуды: звуком скола, плотного края, гулким звуком грота и раковины. Пальцем по зазубренному краю - это я смотрю, как в щелях между досками мелькают конькобежцы.

Акварель - потому что уже не зима, несмотря на холод, я чувствую, это уже и небо, и ветер, и запах, и снег - весны. Веточки раздались в междоузлиях и в копейных навершиях, покрылись ворсом, сквозь них небо синее-голубое, ясно-розовый закат без сумерек.

Черные галки машутся друг на друга в воздухе возле позеленевшего от сырых тополей чьего-то балкона, над коричневыми фанерками. Шумят и стрясают с ветвей скорлупки и осенние еще чешуйки, шумят, что те строители за соседним забором. Я смотрю на них, открыв рот, грею губы и нёбо дыханием. Топаю по легким, скрипло и хрипло прогибающимся доскам.

Когда я вернулась обратно, небо было зеленым, тоненький серп желтел, тяжелел - и перекосился, повис прорезавшим мешок неутаенным резаком. В желтом переходе под линией мальчик - кавказец играл на гармони русскую песню, сгорбившись над нею. Я представила, как мерзнут его руки, и сняла варежки. Он раскачивался и не выплевывал сигарету. Откровением - если бы я всмотрелась, - вспыхнуло бы белое его лицо, но я только положила мелкие деньги и издали аплодировала ему. Он, оказалось, хорошо говорил по-русски.

Молодой человек с бородкой покупал горячую булку, говоря с другом что-то про репетицию.
Светятся за стеклом плоды , фрукты, все-таки еще сильно ощущение Нового года, но без восклицаний и приветствий.

Я почти никогда не могу удержаться и не купить хотя бы одну разлинованную тетрадь, мне нужны ее шершавые листы в клетку или в линейку, желтая обложка с лилиями и иероглифами. Что ж, буду в эту писать санскритские значки.

Вдоль шоссе стоят желтые двухэтажные домики, по ним царапинами нарисованы тени кустов второго плана, а те, что прямо под окнами их - обломанными тенями кактусов из фильмов про Мексику. В обратную сторону по стенам едут тени. Моя тень, нарисованная крупно и серо, бредет в их потоке, машинной хронике.

Месяц качается в зелени, как лукавый вор. Пруд в лесу.
Гнездо веток вокруг фонаря.

***
В итоге я больна, простужена, у меня холод в носу и в груди, я чувствую все это и подбородком держусь за край подушки, почти не сваливаясь за грань сна. Верчу закладку и не могу прочесть, что на ней написано. Читаю Кортасара и все понимаю. Я понимаю каждую строчку, и мне кажется, что я знаю, что он имел в виду, и знаю, как он ее породил. Но они никогда не сложатся в роман.

Меня изумляло раньше, как друг на другу накладываются первое и третье лицо - как сложенная бумажка, письмо. Теперь же это стало для меня естественным: я, они.

Но они никогда не сложатся в роман.

***
Неудачно повернула чайник: он стал похож на поднявшую голову змею. Или руку из слишком широкой лодки. В любом случае, угрожающе. В любом случае, неприятно. Отвернуться хотя бы или закрыть на сервант глаза.

***
26 января 2012.

Какое странное бытописание, география. Все эти места скачут, как рассыпанные бусы, никогда не бывшие целыми. Я вспоминаю. Парк Шевченко - как будто у парка (может быть?) есть фамилия, - рассыпанные и пожухлые, сметаемые ладонями, метелками ветра, башмаками лепестки акаций из желтой бумаги, повсюду проглядывающий из переплетенных кустов ракушечник, и нельзя удержаться и не погладить пальцем ракушечную пору, выемку - то ли пузырька воздуха на глубине, то ли чьей-то спинки в тесно прижавшихся бороздках. На повороте это место кончается, отсекаемое громоздким, разболтанным, катающимся по кругу трамваем. А так оно населено все некоей странной жизнью - в воздухе, перемешивающим лепестки и желтую пыльцу, соль и шелуху сосен, в самих сосновых иголках в высохшей, как соль у кромки пересохшего рта, белой смоле на густо-зеленом, жестком, сухом, на рыжем и шелестящем, как насекомое. Над асфальтом, по которому красные башмачки, сандалеты и белые носочки гонятся вместе с пенами и пенами акациевых волн. Над поднимаемой пылью, в самой пыли - и за парапетом, там, где глубокий слом, за которым пахнет и тает море. Ребенком бежишь и тянешься, перегибаешься через этот парапет, виснешь, оторвав от земли ноги. А море синеет, белое на самом своем дальнем краю, и пахнет.

Воплощениеми этой всеобщей жизни там являлись что-то продававшие старички на песчаниковых, ракушечниковых низких бордюрах (до высоты колена, выше немного), люди, продающие вареную кукурузу (и ее оболочки каждого зерна сладко шелушились, и соль жгла рот, когда папа, вняв моим просьбам, вручал ее мне), красные жучки-солдатики, через которых я переступала, идя по бордюру и про которых мне папа рассказывал, как они были и в его детстве, и портовые краны, видные отсюда, как они крутились прямо у нас на виду (а ночью, невидимые, уходили, и я уже не узнавала места). Пустой театр, облупившаяся белая краска, качели для космонавтов в парке, треснувшие и твердые скорлупки каштанов, как крохотные полу-шляпки, полу-башмаки.

Странно, что на самом деле я так мало помню, что оно вмещается в слова. Реальность музея, ящика, в который можно войти и выйти по другую сторону (как в детстве мне снился один сон, что у нас на кухне за колонкой дверь, за которой осиновый осенний лес, и под деревьями живут ожившие гипсовые гномы; правда, в какой-то момент гномы притворялись игрушкой-кулончиком, а в самый последний раз я просто не смогла войти за эмалевое, гладкое, белое лицо колонки с синим ртом-пламенем). Гном на шелковой ниточке был подарен тетей Тасей.

Этой Одессы все равно нигде больше нет, ее такую носим только мы с папой.

***
Снилось, что мы улетали с папой в Америку и, собираясь, говорили, можно ли взять с собою спички или только зажигалку, бросали неважные, случайные вещи в спортивную стоящую на полу сумку. Мы были расторяны. Я смотрела на свои фотографии (-соплячка 17-ти лет) и думала, какой я была размазней. Мы едем - плывем, летим, едем на поезде - я вижу под собой океан, лето. Папа со мной. Он со мной - но он меня провожает, а я вернусь - но потом. В поезде белое белье, верхняя полка, грубящий сквозь сон сосед, с которым я почему-то разговариваю.

***
"Горе мне я ослеп бабочкой в замке Клее." (Сергей Морейно)

Уже двойной призвук, отскок эха - или проскок пластинки, дежавю.

Если бы не такой быстрый темп. Если бы медленная, останавливающая в центре, заставляющая вернуться и только усилием сдвигаемая (зато четвертая строка всегда непредсказуема) кольцевая рифма.

Замок Клее, замок Пушкина, замок Чюрлёниса, Шагала, замок Бетховена, замок Вивальди. Одинаково невозможно - и от реальности вещи, которая именуется невозможным, пробирает смех (наждачный озноб, присутствие через тебя пришедшего абсурда). Такая вещь - есть. Можно трогать пальцами кладку и пробираться между пауков Клее и паутины. Это не именование метода, способа построения, не имя конструкции и не субъективного впечатления.

У Клее - действительно квадраты-кирпичи, мигающий свет, но потом вместо Парижа и Кортасара начинается Ближний Восток: "римская соль" - Мёртвое море, Bitumen Judaicum, "и ревность в мангал на крыше не станет швырять поленья" и так далее, суше и туже.
***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 27th, 2017 08:44 pm
Powered by Dreamwidth Studios