shlomith_mirka: (Default)
1

Мимо иди!
Это великая милость.
Дочь Иаира простилась
С куклой (с любовником!) и с красотой.
Этот просторный покрой
Юным к лицу.

2

В просторах покроя -
Потерянность тела,
Посмертная сквозь.

Девица, не скроешь,
Что кость захотела
От косточки врозь.

Зачем, равнодушный,
Противу закону
Спешащей реки -

Слез женских послушал
И óтчего стону -
Душе вопреки!

Сказал - и воскресла,
И смутно, по памяти,
В мир хлеба и лжи.

Но поступь надтреснута,
Губы подтянуты,
Руки свежи.

И всё как спросоньица
Немеют конечности.
И в самый базар

С дороги не тронется
Отвесной. - То Вечности
Бессмертный загар.

Привыкнет - и свыкнутся.
И в белом, как надобно,
Меж плавных сестер...

То юную скрытницу
Лавиною свадебной
Приветствует хор.

Рукой его согнута,
Смеется - всё заново!
Всё роза и гроздь!

Но между любовником
И ею - как занавес
Посмертная сквозь.

16 - 17 февраля 1922
shlomith_mirka: (Default)
***

этот снег февральский летит о ком
красоту и смуту кому творит
обернись на меня золотым песком
он в промерзлой речке вчера намыт

и свидетель жиздры оки десны
он глаголы прятал их жар глотал
так лицом лежал бы он до весны
до весны где ландыш да краснотал

но сейчас пожалуйста будь со мной
в том пернатом мареве в тишине
я услышу посвист твой позывной
это будешь ты ты идешь ко мне


***
без вас обоих как без верных слов
все остальное слишком непонятно
где ткань а где канва уток и шов
белила сурик масляные пятна

и наконец апреля благодать
наружный блеск зов дудочки лукавой
и я рискую весело блуждать
как по холсту ван гога куросава

а с вами и секунды небыстры
то под руку то порознь сестры-рыбы
трава деревья звезды и костры
в одну ладонь устроиться могли бы

и улица чья башенка остра
и лестница не якова витая
храни тебя от вымыслов сестра
серебряная рыба золотая

***

(Из книги "Определение снега").
shlomith_mirka: (Default)
Восвояси


за тучкой в небе за какой-нибудь бирюлькой
за дудочкой играющей в углу
ты тянешь ручки пухлые свои
нескладный гамлет мой и никому
колпак дурацкий свой не доверяешь
все размышляешь бы… или не бы…
и время говорит тебе ку-ку
и взгляд пустой скользит по потолку
есть музыка в молчании и ты
молчишь над буквами оставив без вниманья
рыданья муз и всхлипы тишины
молчишь до хрипоты…
тебя смешит мычанье патефона
и плакать хочется от звона бубенцов
хор в вышине молчит но без старанья
короче помраченье налицо
должно быть в бездне так вселенная вокруг
но лучше бы не чувствовать вселенной
остановить бы этот страшный звук
остановить движенье не-движеньем
да да ты помнишь помнишь что была
была одна все пела и плыла
плыла и пела думала люблю
куда-то вдаль на запад в западню
ни сонный лес ни птицы ни цветы
не знали этой песни восвояси
ее течение несло лишь ню
и евдундосья речные нимфы
ей подпевали весело смеясь
и эхо повторяло торопясь
и плеск воды и смех и голоса
до смерти оставалось полчаса
kom, soster, kom med oss* они
ее с собою звали
в муть омута и выбраться едва ли
плыви офелия плыви
_______________________
*kom, soster, kom med oss (датск.) – иди, сестра, иди с нами
shlomith_mirka: (Default)
Восвояси


за тучкой в небе за какой-нибудь бирюлькой
за дудочкой играющей в углу
ты тянешь ручки пухлые свои
нескладный гамлет мой и никому
колпак дурацкий свой не доверяешь
все размышляешь бы… или не бы…
и время говорит тебе ку-ку
и взгляд пустой скользит по потолку
есть музыка в молчании и ты
молчишь над буквами оставив без вниманья
рыданья муз и всхлипы тишины
молчишь до хрипоты…
тебя смешит мычанье патефона
и плакать хочется от звона бубенцов
хор в вышине молчит но без старанья
короче помраченье налицо
должно быть в бездне так вселенная вокруг
но лучше бы не чувствовать вселенной
остановить бы этот страшный звук
остановить движенье не-движеньем
да да ты помнишь помнишь что была
была одна все пела и плыла
плыла и пела думала люблю
куда-то вдаль на запад в западню
ни сонный лес ни птицы ни цветы
не знали этой песни восвояси
ее течение несло лишь ню
и евдундосья речные нимфы
ей подпевали весело смеясь
и эхо повторяло торопясь
и плеск воды и смех и голоса
до смерти оставалось полчаса
kom, soster, kom med oss* они
ее с собою звали
в муть омута и выбраться едва ли
плыви офелия плыви
_______________________
*kom, soster, kom med oss (датск.) – иди, сестра, иди с нами
shlomith_mirka: (Default)
Молдавский язык

Степь шумит, приближаясь к ночлегу,
Загоняя закат за курган,
И тяжелую тащит телегу
Ломовая латынь молдаван.

Слышишь медных глаголов дрожанье?
Это римские речи звучат.
Сотворили-то их каторжане,
А не гордый и грозный сенат.

Отгремел, отблистал Капитолий,
И не стало победных святынь,
Только ветер днестровских раздолий
Ломовую гоняет латынь.

Точно так же блатная музыка,
Со словесной порвав чистотой,
Сочиняется вольно и дико
В стане варваров за Воркутой.

За последнюю ложку баланды,
За окурок от чьих-то щедрот
Представителям каторжной банды
Политический что-то поет.

Он поет, этот новый Овидий,
Гениальный болтун-чародей,
О бессмысленном апартеиде
В резервацьи воров и блядей.

Что мы знаем, поющие в бездне,
О грядущем своем далеке?
Будут изданы речи и песни
На когда-то блатном языке.

Ах, Господь, я прочел твою книгу,
И недаром теперь мне дано
На рассвете доесть мамалыгу
И допить молодое вино.

(1962)
shlomith_mirka: (Default)
Молдавский язык

Степь шумит, приближаясь к ночлегу,
Загоняя закат за курган,
И тяжелую тащит телегу
Ломовая латынь молдаван.

Слышишь медных глаголов дрожанье?
Это римские речи звучат.
Сотворили-то их каторжане,
А не гордый и грозный сенат.

Отгремел, отблистал Капитолий,
И не стало победных святынь,
Только ветер днестровских раздолий
Ломовую гоняет латынь.

Точно так же блатная музыка,
Со словесной порвав чистотой,
Сочиняется вольно и дико
В стане варваров за Воркутой.

За последнюю ложку баланды,
За окурок от чьих-то щедрот
Представителям каторжной банды
Политический что-то поет.

Он поет, этот новый Овидий,
Гениальный болтун-чародей,
О бессмысленном апартеиде
В резервацьи воров и блядей.

Что мы знаем, поющие в бездне,
О грядущем своем далеке?
Будут изданы речи и песни
На когда-то блатном языке.

Ах, Господь, я прочел твою книгу,
И недаром теперь мне дано
На рассвете доесть мамалыгу
И допить молодое вино.

(1962)
shlomith_mirka: (Default)
Опять я начала напевать это. Что радует. С прошлого лета петь не хотелось: молча мыла посуду, молча резала салат, наливала суп, громыхала чайником каждый вечер. Ну вот пусть будет.

IL CANTO DEL MARE

CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.
CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.

Voglio cantare in onore del Signore
perché ha trionfato, alleluja.
Ha gettato in mare cavallo e cavaliere.
Mia forza e mio canto è il Signore,
il mio Salvatore è il Dio di mio padre
ed io lo voglio esaltare.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Dio è prode in guerra, si chiama Signore.
Travolse nel mare gli eserciti,
i carri d'Egitto sommerse nel Mar Rosso,
abissi profondi li coprono.
La tua destra, Signore, si è innalzata,
la tua potenza è terribile.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Si accumularon le acque al suo soffio
s'alzarono le onde come un argine.
Si raggelaron gli abissi in fondo al mare.
Chi è come te, o Signore?
Guidasti con forza il popolo redento
e lo conducesti verso Sion.

CANTIAMO AL SIGNORE...

***
http://www.youtube.com/watch?v=PH3X7dXnDkY
shlomith_mirka: (Default)
Опять я начала напевать это. Что радует. С прошлого лета петь не хотелось: молча мыла посуду, молча резала салат, наливала суп, громыхала чайником каждый вечер. Ну вот пусть будет.

IL CANTO DEL MARE

CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.
CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.

Voglio cantare in onore del Signore
perché ha trionfato, alleluja.
Ha gettato in mare cavallo e cavaliere.
Mia forza e mio canto è il Signore,
il mio Salvatore è il Dio di mio padre
ed io lo voglio esaltare.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Dio è prode in guerra, si chiama Signore.
Travolse nel mare gli eserciti,
i carri d'Egitto sommerse nel Mar Rosso,
abissi profondi li coprono.
La tua destra, Signore, si è innalzata,
la tua potenza è terribile.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Si accumularon le acque al suo soffio
s'alzarono le onde come un argine.
Si raggelaron gli abissi in fondo al mare.
Chi è come te, o Signore?
Guidasti con forza il popolo redento
e lo conducesti verso Sion.

CANTIAMO AL SIGNORE...

***
http://www.youtube.com/watch?v=PH3X7dXnDkY
shlomith_mirka: (Default)
Опять я начала напевать это. Что радует. С прошлого лета петь не хотелось: молча мыла посуду, молча резала салат, наливала суп, громыхала чайником каждый вечер. Ну вот пусть будет.

IL CANTO DEL MARE

CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.
CANTIAMO AL SIGNORE,
STUPENDA È LA SUA VITTORIA.
SIGNORE È IL SUO NOME.
ALLELUJA.

Voglio cantare in onore del Signore
perché ha trionfato, alleluja.
Ha gettato in mare cavallo e cavaliere.
Mia forza e mio canto è il Signore,
il mio Salvatore è il Dio di mio padre
ed io lo voglio esaltare.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Dio è prode in guerra, si chiama Signore.
Travolse nel mare gli eserciti,
i carri d'Egitto sommerse nel Mar Rosso,
abissi profondi li coprono.
La tua destra, Signore, si è innalzata,
la tua potenza è terribile.

CANTIAMO AL SIGNORE...

Si accumularon le acque al suo soffio
s'alzarono le onde come un argine.
Si raggelaron gli abissi in fondo al mare.
Chi è come te, o Signore?
Guidasti con forza il popolo redento
e lo conducesti verso Sion.

CANTIAMO AL SIGNORE...

***
http://www.youtube.com/watch?v=PH3X7dXnDkY
shlomith_mirka: (Default)
***
Одна из очень любимых вещей. В этом нет утешения, совершенно, да и не должно быть.

Просто тяжело быть вообще - Победоносцем. Даже не - "победы не снесшим", "зардевшимся под оплеухою славы", который "красною девой бледнее пред делом/ своих двух внезапно чужих рук "(МЦ).
Тяжело ощущать это тянущее "не то": не так всё пошло с самого начала, как возьмешься, не то в осуществлении, игра сломана, дальше катится накоплением ошибок дурного сна. Всегда так: я почти ненавижу свою работу по окончании. Потом проходит. Просто начинаю новую.

Да и вообще - твоей работы всегда будет мало, всегда, что бы ты ни совершил. Даже если ты святой и убил змея, то потом придется убить его еще раз, и еще раз, и еще, как бы тяжело это ни было каждый раз, с каждым разом всё тяжелее, страшнее. В общем, ничего, сделанного единожды, в режиме подвига, не будет достаточно. Будешь жить так всегда, не опустишь рук, пока не рухнешь сам вместе с мечом, конем, змеем. Я не прозорлива, и испытывать это пришлось опытным путем, но зато я поняла, что это лучше всего, что это вообще единственный вариант в безвыходной ситуации: впрячься и тянуть на себе эти тонны, этот многоэтажный дом, сутки, месяцы, быть конем и седоком, птичкой и кухарем, Георгием и драконом. Единственный способ спасти жизнь и совесть.

Извините, длинно и непонятно.
Устала.
Вот как-то я про это писала:
http://shlomith-mirka.livejournal.com/52881.html#cutid1

А Георгия всегда было вообще безумно жаль.

***
Иосиф.Бродский. К Ликомеду, на Скирос.

Я покидаю город, как Тезей -
свой Лабиринт, оставив Минотавра
смердеть, а Ариадну - ворковать
в объятьях Вакха.
Вот она, победа!
Апофеоз подвижничества! Бог
как раз тогда подстраивает встречу,
когда мы, в центре завершив дела,
уже бредем по пустырю с добычей,
навеки уходя из этих мест,
чтоб больше никогда не возвращаться.

В конце концов, убийство есть убийство.
Долг смертных ополчаться на чудовищ.
Но кто сказал, что чудища бессмертны?
И - дабы не могли мы возомнить
себя отличными от побежденных -
Бог отнимает всякую награду
(тайком от глаз ликующей толпы)
и нам велит молчать. И мы уходим.

Теперь уже и вправду - навсегда.
Ведь если может человек вернуться
на место преступленья, то туда,
где был унижен, он прийти не сможет.
И в этом пункте планы Божества
и наше ощущенье униженья
настолько абсолютно совпадают,
что за спиною остаются: ночь,
смердящий зверь, ликующие толпы,
дома, огни. И Вакх на пустыре
милуется в потемках с Ариадной.

Когда-нибудь придется возвращаться.
Назад. Домой. К родному очагу.
И ляжет путь мой через этот город.
Дай Бог тогда, чтоб не было со мной
двуострого меча, поскольку город
обычно начинается для тех,
кто в нем живет, с центральных площадей
и башен.
А для странника - с окраин.

1967
shlomith_mirka: (Default)
***
Одна из очень любимых вещей. В этом нет утешения, совершенно, да и не должно быть.

Просто тяжело быть вообще - Победоносцем. Даже не - "победы не снесшим", "зардевшимся под оплеухою славы", который "красною девой бледнее пред делом/ своих двух внезапно чужих рук "(МЦ).
Тяжело ощущать это тянущее "не то": не так всё пошло с самого начала, как возьмешься, не то в осуществлении, игра сломана, дальше катится накоплением ошибок дурного сна. Всегда так: я почти ненавижу свою работу по окончании. Потом проходит. Просто начинаю новую.

Да и вообще - твоей работы всегда будет мало, всегда, что бы ты ни совершил. Даже если ты святой и убил змея, то потом придется убить его еще раз, и еще раз, и еще, как бы тяжело это ни было каждый раз, с каждым разом всё тяжелее, страшнее. В общем, ничего, сделанного единожды, в режиме подвига, не будет достаточно. Будешь жить так всегда, не опустишь рук, пока не рухнешь сам вместе с мечом, конем, змеем. Я не прозорлива, и испытывать это пришлось опытным путем, но зато я поняла, что это лучше всего, что это вообще единственный вариант в безвыходной ситуации: впрячься и тянуть на себе эти тонны, этот многоэтажный дом, сутки, месяцы, быть конем и седоком, птичкой и кухарем, Георгием и драконом. Единственный способ спасти жизнь и совесть.

Извините, длинно и непонятно.
Устала.
Вот как-то я про это писала:
http://shlomith-mirka.livejournal.com/52881.html#cutid1

А Георгия всегда было вообще безумно жаль.

***
Иосиф.Бродский. К Ликомеду, на Скирос.

Я покидаю город, как Тезей -
свой Лабиринт, оставив Минотавра
смердеть, а Ариадну - ворковать
в объятьях Вакха.
Вот она, победа!
Апофеоз подвижничества! Бог
как раз тогда подстраивает встречу,
когда мы, в центре завершив дела,
уже бредем по пустырю с добычей,
навеки уходя из этих мест,
чтоб больше никогда не возвращаться.

В конце концов, убийство есть убийство.
Долг смертных ополчаться на чудовищ.
Но кто сказал, что чудища бессмертны?
И - дабы не могли мы возомнить
себя отличными от побежденных -
Бог отнимает всякую награду
(тайком от глаз ликующей толпы)
и нам велит молчать. И мы уходим.

Теперь уже и вправду - навсегда.
Ведь если может человек вернуться
на место преступленья, то туда,
где был унижен, он прийти не сможет.
И в этом пункте планы Божества
и наше ощущенье униженья
настолько абсолютно совпадают,
что за спиною остаются: ночь,
смердящий зверь, ликующие толпы,
дома, огни. И Вакх на пустыре
милуется в потемках с Ариадной.

Когда-нибудь придется возвращаться.
Назад. Домой. К родному очагу.
И ляжет путь мой через этот город.
Дай Бог тогда, чтоб не было со мной
двуострого меча, поскольку город
обычно начинается для тех,
кто в нем живет, с центральных площадей
и башен.
А для странника - с окраин.

1967
shlomith_mirka: (Default)
***
Одна из очень любимых вещей. В этом нет утешения, совершенно, да и не должно быть.

Просто тяжело быть вообще - Победоносцем. Даже не - "победы не снесшим", "зардевшимся под оплеухою славы", который "красною девой бледнее пред делом/ своих двух внезапно чужих рук "(МЦ).
Тяжело ощущать это тянущее "не то": не так всё пошло с самого начала, как возьмешься, не то в осуществлении, игра сломана, дальше катится накоплением ошибок дурного сна. Всегда так: я почти ненавижу свою работу по окончании. Потом проходит. Просто начинаю новую.

Да и вообще - твоей работы всегда будет мало, всегда, что бы ты ни совершил. Даже если ты святой и убил змея, то потом придется убить его еще раз, и еще раз, и еще, как бы тяжело это ни было каждый раз, с каждым разом всё тяжелее, страшнее. В общем, ничего, сделанного единожды, в режиме подвига, не будет достаточно. Будешь жить так всегда, не опустишь рук, пока не рухнешь сам вместе с мечом, конем, змеем. Я не прозорлива, и испытывать это пришлось опытным путем, но зато я поняла, что это лучше всего, что это вообще единственный вариант в безвыходной ситуации: впрячься и тянуть на себе эти тонны, этот многоэтажный дом, сутки, месяцы, быть конем и седоком, птичкой и кухарем, Георгием и драконом. Единственный способ спасти жизнь и совесть.

Извините, длинно и непонятно.
Устала.
Вот как-то я про это писала:
http://shlomith-mirka.livejournal.com/52881.html#cutid1

А Георгия всегда было вообще безумно жаль.

***
Иосиф.Бродский. К Ликомеду, на Скирос.

Я покидаю город, как Тезей -
свой Лабиринт, оставив Минотавра
смердеть, а Ариадну - ворковать
в объятьях Вакха.
Вот она, победа!
Апофеоз подвижничества! Бог
как раз тогда подстраивает встречу,
когда мы, в центре завершив дела,
уже бредем по пустырю с добычей,
навеки уходя из этих мест,
чтоб больше никогда не возвращаться.

В конце концов, убийство есть убийство.
Долг смертных ополчаться на чудовищ.
Но кто сказал, что чудища бессмертны?
И - дабы не могли мы возомнить
себя отличными от побежденных -
Бог отнимает всякую награду
(тайком от глаз ликующей толпы)
и нам велит молчать. И мы уходим.

Теперь уже и вправду - навсегда.
Ведь если может человек вернуться
на место преступленья, то туда,
где был унижен, он прийти не сможет.
И в этом пункте планы Божества
и наше ощущенье униженья
настолько абсолютно совпадают,
что за спиною остаются: ночь,
смердящий зверь, ликующие толпы,
дома, огни. И Вакх на пустыре
милуется в потемках с Ариадной.

Когда-нибудь придется возвращаться.
Назад. Домой. К родному очагу.
И ляжет путь мой через этот город.
Дай Бог тогда, чтоб не было со мной
двуострого меча, поскольку город
обычно начинается для тех,
кто в нем живет, с центральных площадей
и башен.
А для странника - с окраин.

1967
shlomith_mirka: (Default)
Я тут тоже в начеле немножко поговорю.

В какое-то очень счастливое время попалась мне в руки его книжка - в какое-то бездельное межсезонье, лето-не лето, полустуденчество - полуработа в научной группе. И вот после лаборатории я ехала на любимом трамвае (шестой мершрут! трамвай имени Вассермана) по кругу, по длинному кольцу - и мимо усадьбы и башенок со шпилями, и по почти спиральному бетонному мосту - длинный маршрут, смотри в окно, читай... Я так чуть не всего Бродского прочитала, мостясь на сером стуле в позе лотоса или повесив рюкзак на коленку. Летняя тишина, липы над крышей вагона - даже слышно - шуршат, тени листьев бросаются в окна, прыгают по спинкам и поручням, бегут по полу к задней площадке - соскакивают с трамвая. Тогда он ходил до Сокола, там у меня в парке место любимое было, там прыгали белки, наполовину смешно так полинявшие, как вылезшие из пухлых комбинезонов, там на камень-памятник погибшему в первой мировой студенту я и положила выпускные мои тюльпанчики, но сейчас не об этом.
Лето, сумерки, закончились эти липы, просто чистое матовое небо сверху, перегоревшее в фиолет от дневной жары, тупик, на котором кроме трамвайных рельсов - только поляна сурепки и пастушьей сумки, ругающийся водитель. Я, кстати, не в детстве, а курсе на 1-ом своего химического вуза иррационально хотела быть водителем трамвая, но я опять отвлеклась. И вот на этих кругах, отвлекаясь только на то, чтобы выскочить из пустого трамвая, перебежать этот сурепковый пустырь, вскочить в следующий, я читала стихи и воспоминания Дмитрия Веденяпина.
Эти человеческие, исполненные сострадания и того, что я назвала бы признанием священности жизни, глаза его - они ведь видели то же, что видели и мои: в дошкольном и школьном детстве - Истру, Архангельское, Петрово-Дальнее. Я не узнавала мест, я не знала тех полей, на окраинах-краях которых он стоял. Но я узнаю вкус пыльцы и запах ветра тех мест. Я как будто знаю лица его близких, имена которых он называет. Я узнаю первейшие воспоминания: угол света из-за шкафа, на потолке над головой и на полу.
Вооот... Уважение к жизни, понимания ее священности, освящение её в себе - как придание смысла молитвы каждому делу своих рук.

***
Д. Веденяпин.


Надо постучаться – и отворят.
Снег, шурша, мелькает над полотном.
В вертикальном небе зарыт клад.
Демон знает о нем.

Человек стоит на краю перрона
Навытяжку перед судьбой.
Чтобы отнять золото у дракона,
Нужно вступить с ним в бой.

Снег лежит – как покров бессилья...
Главное – не побежать назад!
У дракона фиолетовые крылья,
Неподвижный мертвый взгляд.

Главное – крикнуть дракону: "Нет!"
Крикнуть: "Убирайся!" ночному бреду...
Просыпаясь, мальчик видел свет,
Чтобы взрослый смутно верил в победу.

1988
shlomith_mirka: (Default)
Я тут тоже в начеле немножко поговорю.

В какое-то очень счастливое время попалась мне в руки его книжка - в какое-то бездельное межсезонье, лето-не лето, полустуденчество - полуработа в научной группе. И вот после лаборатории я ехала на любимом трамвае (шестой мершрут! трамвай имени Вассермана) по кругу, по длинному кольцу - и мимо усадьбы и башенок со шпилями, и по почти спиральному бетонному мосту - длинный маршрут, смотри в окно, читай... Я так чуть не всего Бродского прочитала, мостясь на сером стуле в позе лотоса или повесив рюкзак на коленку. Летняя тишина, липы над крышей вагона - даже слышно - шуршат, тени листьев бросаются в окна, прыгают по спинкам и поручням, бегут по полу к задней площадке - соскакивают с трамвая. Тогда он ходил до Сокола, там у меня в парке место любимое было, там прыгали белки, наполовину смешно так полинявшие, как вылезшие из пухлых комбинезонов, там на камень-памятник погибшему в первой мировой студенту я и положила выпускные мои тюльпанчики, но сейчас не об этом.
Лето, сумерки, закончились эти липы, просто чистое матовое небо сверху, перегоревшее в фиолет от дневной жары, тупик, на котором кроме трамвайных рельсов - только поляна сурепки и пастушьей сумки, ругающийся водитель. Я, кстати, не в детстве, а курсе на 1-ом своего химического вуза иррационально хотела быть водителем трамвая, но я опять отвлеклась. И вот на этих кругах, отвлекаясь только на то, чтобы выскочить из пустого трамвая, перебежать этот сурепковый пустырь, вскочить в следующий, я читала стихи и воспоминания Дмитрия Веденяпина.
Эти человеческие, исполненные сострадания и того, что я назвала бы признанием священности жизни, глаза его - они ведь видели то же, что видели и мои: в дошкольном и школьном детстве - Истру, Архангельское, Петрово-Дальнее. Я не узнавала мест, я не знала тех полей, на окраинах-краях которых он стоял. Но я узнаю вкус пыльцы и запах ветра тех мест. Я как будто знаю лица его близких, имена которых он называет. Я узнаю первейшие воспоминания: угол света из-за шкафа, на потолке над головой и на полу.
Вооот... Уважение к жизни, понимания ее священности, освящение её в себе - как придание смысла молитвы каждому делу своих рук.

***
Д. Веденяпин.


Надо постучаться – и отворят.
Снег, шурша, мелькает над полотном.
В вертикальном небе зарыт клад.
Демон знает о нем.

Человек стоит на краю перрона
Навытяжку перед судьбой.
Чтобы отнять золото у дракона,
Нужно вступить с ним в бой.

Снег лежит – как покров бессилья...
Главное – не побежать назад!
У дракона фиолетовые крылья,
Неподвижный мертвый взгляд.

Главное – крикнуть дракону: "Нет!"
Крикнуть: "Убирайся!" ночному бреду...
Просыпаясь, мальчик видел свет,
Чтобы взрослый смутно верил в победу.

1988
shlomith_mirka: (Default)
Я тут тоже в начеле немножко поговорю.

В какое-то очень счастливое время попалась мне в руки его книжка - в какое-то бездельное межсезонье, лето-не лето, полустуденчество - полуработа в научной группе. И вот после лаборатории я ехала на любимом трамвае (шестой мершрут! трамвай имени Вассермана) по кругу, по длинному кольцу - и мимо усадьбы и башенок со шпилями, и по почти спиральному бетонному мосту - длинный маршрут, смотри в окно, читай... Я так чуть не всего Бродского прочитала, мостясь на сером стуле в позе лотоса или повесив рюкзак на коленку. Летняя тишина, липы над крышей вагона - даже слышно - шуршат, тени листьев бросаются в окна, прыгают по спинкам и поручням, бегут по полу к задней площадке - соскакивают с трамвая. Тогда он ходил до Сокола, там у меня в парке место любимое было, там прыгали белки, наполовину смешно так полинявшие, как вылезшие из пухлых комбинезонов, там на камень-памятник погибшему в первой мировой студенту я и положила выпускные мои тюльпанчики, но сейчас не об этом.
Лето, сумерки, закончились эти липы, просто чистое матовое небо сверху, перегоревшее в фиолет от дневной жары, тупик, на котором кроме трамвайных рельсов - только поляна сурепки и пастушьей сумки, ругающийся водитель. Я, кстати, не в детстве, а курсе на 1-ом своего химического вуза иррационально хотела быть водителем трамвая, но я опять отвлеклась. И вот на этих кругах, отвлекаясь только на то, чтобы выскочить из пустого трамвая, перебежать этот сурепковый пустырь, вскочить в следующий, я читала стихи и воспоминания Дмитрия Веденяпина.
Эти человеческие, исполненные сострадания и того, что я назвала бы признанием священности жизни, глаза его - они ведь видели то же, что видели и мои: в дошкольном и школьном детстве - Истру, Архангельское, Петрово-Дальнее. Я не узнавала мест, я не знала тех полей, на окраинах-краях которых он стоял. Но я узнаю вкус пыльцы и запах ветра тех мест. Я как будто знаю лица его близких, имена которых он называет. Я узнаю первейшие воспоминания: угол света из-за шкафа, на потолке над головой и на полу.
Вооот... Уважение к жизни, понимания ее священности, освящение её в себе - как придание смысла молитвы каждому делу своих рук.

***
Д. Веденяпин.


Надо постучаться – и отворят.
Снег, шурша, мелькает над полотном.
В вертикальном небе зарыт клад.
Демон знает о нем.

Человек стоит на краю перрона
Навытяжку перед судьбой.
Чтобы отнять золото у дракона,
Нужно вступить с ним в бой.

Снег лежит – как покров бессилья...
Главное – не побежать назад!
У дракона фиолетовые крылья,
Неподвижный мертвый взгляд.

Главное – крикнуть дракону: "Нет!"
Крикнуть: "Убирайся!" ночному бреду...
Просыпаясь, мальчик видел свет,
Чтобы взрослый смутно верил в победу.

1988
shlomith_mirka: (Default)
***
Ну, сначала я немножко поговорю.

Однажды я уже была в археологической экспедиции. Сказано громковато: так, дней 5 покопали раскоп, да, с 7 утра до часу, пока солнце не начинало белым огнем просто выжигать все вокруг, валясь в мгновенно высыхающую перевернутую землю в перерывы, оглушаясь даже не стрекотом кузнечиков - уже тишиной. Хлебали воду, которая потом бултыхалась в кишках, и есть не могли, мылись в реке. Но не в этом дело. Остальное время шлялись по окрестных холмам, к реке, встречались со змеями и местными, ездили в станицу Раздорскую и в Азов, слушали лекции в разрушенной школе, под потолком которой у нас над головами летали ласточки. И не в этом тоже дело.
Выкапывали керамику, бараньи кости, чешую каких-то рыб, которых ели тут хазары. Какие-то люди сидели тут и ели, что-то сварив в большом сером сосуде (вот его закопченные осколки), в эту яму они бросали кости, а здесь, может быть, сидели. Как-то они были одеты, может быть, с ними были дети, и они бегали вокруг. Потом они встали и ушли. ...И вот чему я благодарна - что мы выкапывали только бараньи кости. Ну, чешую. Но что это не был курган. Мы ж не знали, что будем копать именно остаток городища, да еще где-то на отшибе. Короче, что это не было захоронение. Потом в музее Азова на одном из столов под стеклом я видела гору нательных крестиков. Я, близорукая как крот, издали поняла, что это такое. Откуда. Почему. Слава Б-гу, что я видела под слоем земли, под своими черными от земли руками только бараньи кости. Я не разрыдалась в музее, потому что уже как-то плакала над этим стихотворением. Родной город Юрия Михайлика - тоже Одесса.

Я думаю, что я больше никуда не поеду.

***
Юрий Михайлик

В Гамале все погибли, кроме двух сестёр Филиппа.
Во время тройной зачистки их не смогли найти.
Гамала относилась к городам крепостного типа,
куда очень трудно ворваться и откуда нельзя уйти.

С трёх сторон высокие стены, а с четвёртой - гребень обрыва,
висящий над чёрной прорвой, куда страшно даже смотреть.
Около пяти тысяч жителей, когда ещё были живы,
бросились в эту пропасть, предпочитая лёгкую смерть.

С ними были деньги и вещи - довольно странный обычай!
Спуститься туда сложно, подниматься ещё трудней.
Но кое-кто из солдатиков всё же вернулся с добычей.
(И некоторые предметы сохранились до наших дней.)

Хронист, описавший все это, был горек, сух и спокоен.
Он пришёл туда с победителями, в одних цепях, налегке.
До того, как попасть в плен, он был храбрый и стойкий воин,
и командовал обороной в небольшом городке.

Потом их загнали в пещеры и обложили туго,
и когда между смертью и рабством им пришлось выбирать,
они после долгих споров поклялись, что убьют друг друга.
Он остался последним. И он не стал умирать.

Он писал прекрасные книги. Он улыбался славе.
Его любили красавицы. У него удалась судьба.
Он и сегодня известен нам как Иосиф Флавий.
Флавий - это имя хозяина. А Иосиф - имя раба.

Мы обязаны памятью предателям и мародёрам.
Мы обязаны сладостью горьким всходам земли.
Мы обязаны жизнью двум девочкам, тем, которым
удалось спрятаться так, что их не нашли.

***
shlomith_mirka: (Default)
***
Ну, сначала я немножко поговорю.

Однажды я уже была в археологической экспедиции. Сказано громковато: так, дней 5 покопали раскоп, да, с 7 утра до часу, пока солнце не начинало белым огнем просто выжигать все вокруг, валясь в мгновенно высыхающую перевернутую землю в перерывы, оглушаясь даже не стрекотом кузнечиков - уже тишиной. Хлебали воду, которая потом бултыхалась в кишках, и есть не могли, мылись в реке. Но не в этом дело. Остальное время шлялись по окрестных холмам, к реке, встречались со змеями и местными, ездили в станицу Раздорскую и в Азов, слушали лекции в разрушенной школе, под потолком которой у нас над головами летали ласточки. И не в этом тоже дело.
Выкапывали керамику, бараньи кости, чешую каких-то рыб, которых ели тут хазары. Какие-то люди сидели тут и ели, что-то сварив в большом сером сосуде (вот его закопченные осколки), в эту яму они бросали кости, а здесь, может быть, сидели. Как-то они были одеты, может быть, с ними были дети, и они бегали вокруг. Потом они встали и ушли. ...И вот чему я благодарна - что мы выкапывали только бараньи кости. Ну, чешую. Но что это не был курган. Мы ж не знали, что будем копать именно остаток городища, да еще где-то на отшибе. Короче, что это не было захоронение. Потом в музее Азова на одном из столов под стеклом я видела гору нательных крестиков. Я, близорукая как крот, издали поняла, что это такое. Откуда. Почему. Слава Б-гу, что я видела под слоем земли, под своими черными от земли руками только бараньи кости. Я не разрыдалась в музее, потому что уже как-то плакала над этим стихотворением. Родной город Юрия Михайлика - тоже Одесса.

Я думаю, что я больше никуда не поеду.

***
Юрий Михайлик

В Гамале все погибли, кроме двух сестёр Филиппа.
Во время тройной зачистки их не смогли найти.
Гамала относилась к городам крепостного типа,
куда очень трудно ворваться и откуда нельзя уйти.

С трёх сторон высокие стены, а с четвёртой - гребень обрыва,
висящий над чёрной прорвой, куда страшно даже смотреть.
Около пяти тысяч жителей, когда ещё были живы,
бросились в эту пропасть, предпочитая лёгкую смерть.

С ними были деньги и вещи - довольно странный обычай!
Спуститься туда сложно, подниматься ещё трудней.
Но кое-кто из солдатиков всё же вернулся с добычей.
(И некоторые предметы сохранились до наших дней.)

Хронист, описавший все это, был горек, сух и спокоен.
Он пришёл туда с победителями, в одних цепях, налегке.
До того, как попасть в плен, он был храбрый и стойкий воин,
и командовал обороной в небольшом городке.

Потом их загнали в пещеры и обложили туго,
и когда между смертью и рабством им пришлось выбирать,
они после долгих споров поклялись, что убьют друг друга.
Он остался последним. И он не стал умирать.

Он писал прекрасные книги. Он улыбался славе.
Его любили красавицы. У него удалась судьба.
Он и сегодня известен нам как Иосиф Флавий.
Флавий - это имя хозяина. А Иосиф - имя раба.

Мы обязаны памятью предателям и мародёрам.
Мы обязаны сладостью горьким всходам земли.
Мы обязаны жизнью двум девочкам, тем, которым
удалось спрятаться так, что их не нашли.

***
shlomith_mirka: (Default)
***
Ну, сначала я немножко поговорю.

Однажды я уже была в археологической экспедиции. Сказано громковато: так, дней 5 покопали раскоп, да, с 7 утра до часу, пока солнце не начинало белым огнем просто выжигать все вокруг, валясь в мгновенно высыхающую перевернутую землю в перерывы, оглушаясь даже не стрекотом кузнечиков - уже тишиной. Хлебали воду, которая потом бултыхалась в кишках, и есть не могли, мылись в реке. Но не в этом дело. Остальное время шлялись по окрестных холмам, к реке, встречались со змеями и местными, ездили в станицу Раздорскую и в Азов, слушали лекции в разрушенной школе, под потолком которой у нас над головами летали ласточки. И не в этом тоже дело.
Выкапывали керамику, бараньи кости, чешую каких-то рыб, которых ели тут хазары. Какие-то люди сидели тут и ели, что-то сварив в большом сером сосуде (вот его закопченные осколки), в эту яму они бросали кости, а здесь, может быть, сидели. Как-то они были одеты, может быть, с ними были дети, и они бегали вокруг. Потом они встали и ушли. ...И вот чему я благодарна - что мы выкапывали только бараньи кости. Ну, чешую. Но что это не был курган. Мы ж не знали, что будем копать именно остаток городища, да еще где-то на отшибе. Короче, что это не было захоронение. Потом в музее Азова на одном из столов под стеклом я видела гору нательных крестиков. Я, близорукая как крот, издали поняла, что это такое. Откуда. Почему. Слава Б-гу, что я видела под слоем земли, под своими черными от земли руками только бараньи кости. Я не разрыдалась в музее, потому что уже как-то плакала над этим стихотворением. Родной город Юрия Михайлика - тоже Одесса.

Я думаю, что я больше никуда не поеду.

***
Юрий Михайлик

В Гамале все погибли, кроме двух сестёр Филиппа.
Во время тройной зачистки их не смогли найти.
Гамала относилась к городам крепостного типа,
куда очень трудно ворваться и откуда нельзя уйти.

С трёх сторон высокие стены, а с четвёртой - гребень обрыва,
висящий над чёрной прорвой, куда страшно даже смотреть.
Около пяти тысяч жителей, когда ещё были живы,
бросились в эту пропасть, предпочитая лёгкую смерть.

С ними были деньги и вещи - довольно странный обычай!
Спуститься туда сложно, подниматься ещё трудней.
Но кое-кто из солдатиков всё же вернулся с добычей.
(И некоторые предметы сохранились до наших дней.)

Хронист, описавший все это, был горек, сух и спокоен.
Он пришёл туда с победителями, в одних цепях, налегке.
До того, как попасть в плен, он был храбрый и стойкий воин,
и командовал обороной в небольшом городке.

Потом их загнали в пещеры и обложили туго,
и когда между смертью и рабством им пришлось выбирать,
они после долгих споров поклялись, что убьют друг друга.
Он остался последним. И он не стал умирать.

Он писал прекрасные книги. Он улыбался славе.
Его любили красавицы. У него удалась судьба.
Он и сегодня известен нам как Иосиф Флавий.
Флавий - это имя хозяина. А Иосиф - имя раба.

Мы обязаны памятью предателям и мародёрам.
Мы обязаны сладостью горьким всходам земли.
Мы обязаны жизнью двум девочкам, тем, которым
удалось спрятаться так, что их не нашли.

***
shlomith_mirka: (Default)
***
Забвенья нету сладкого,
Лишь горькое в груди,—
Защиты жди от слабого,
От сильного не жди.

Такое время адово
На нынешней Руси,—
Проси не у богатого,
У бедного проси.

Наглядны все прозрения,
Все истины просты,—
Не у святых прощения,
У грешников проси.

1967

***
Наконец-то я проникла в слово,
В суть его — и в плоть его и в дух,
Наконец-то я уже готова
Это слово выговорить вслух.

Но, однако ж, каверзные годы
И со мною сделали свое,—
Чем мы глубже входим в суть природы,
Тем страшнее выразить её.

1966

***
Из сборника "Иерусалимская тетрадь" :

***
Жирные листья нежили
Глаз на весеннем пиру.
Я возвращусь сюда, ежели
До осени не помру.

Слух мой увядший тешили
Птицы, качая листву.
Я возвращусь сюда, ежели
До осени доживу.

Сюда, где ангелы спешились
Над синею солью вод,
Душа возвратится, ежели
Телу не повезёт.

2004

***
shlomith_mirka: (Default)
***
Забвенья нету сладкого,
Лишь горькое в груди,—
Защиты жди от слабого,
От сильного не жди.

Такое время адово
На нынешней Руси,—
Проси не у богатого,
У бедного проси.

Наглядны все прозрения,
Все истины просты,—
Не у святых прощения,
У грешников проси.

1967

***
Наконец-то я проникла в слово,
В суть его — и в плоть его и в дух,
Наконец-то я уже готова
Это слово выговорить вслух.

Но, однако ж, каверзные годы
И со мною сделали свое,—
Чем мы глубже входим в суть природы,
Тем страшнее выразить её.

1966

***
Из сборника "Иерусалимская тетрадь" :

***
Жирные листья нежили
Глаз на весеннем пиру.
Я возвращусь сюда, ежели
До осени не помру.

Слух мой увядший тешили
Птицы, качая листву.
Я возвращусь сюда, ежели
До осени доживу.

Сюда, где ангелы спешились
Над синею солью вод,
Душа возвратится, ежели
Телу не повезёт.

2004

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 27th, 2017 08:46 pm
Powered by Dreamwidth Studios