shlomith_mirka: (Default)
Вот хорошая и важная публикация Евгения Ямбурга :
http://www.novayagazeta.ru/columns/52168.html

А дальше я не столько по ней, а просто по поводу.

1. Поступить рассчетливо, оглядев и охватив (и отхватив) ближайшую перспективу, найти свою "выгоду" человек сможет и без опыта и подготовки любви и воспитания (любовью и питанием), не имея восхищающего примера, не имея опоры - чего-либо дорогого вне и кроме "биологического себя". Что поведет его поступить "неправильно", парадоксально - и "единственно верно" для него сейчас? Опыт любви. Опыт семьи и культуры, любви к музыке и литературе, эстетической любви к гармонии или религиозной любви-преданности Одному Такому, поступившему так. Это все очень близкие вещи. Всё, что может один человек для другого, - показать их существование.
---
А вот наша ситуация: вакуум культуры.
Получается так, что, какой бы выбор из миллиона выборов разных масштабов и размеров человек ни делал, он не чувствует ничего за собой. Никакого чужого опыта, его поддерживающего и чьим бы отростком он мог бы себя чувствовать. Он один, один. И любая ошибка не просто катастрофична, а - он повинен заранее - в любом выборе, потому что любой шаг в пустоте, для любого стороннего или его собственного внутреннего взгляда будет казаться "неудачей", ошибочным рывком, тягой в ошибочную сторону. Поэтому дело не в том, что не с кем "разделить ответственность" (она-то и не делится): просто нет никакой надежды быть принятым со всей совокупностью своих сегодняшних взглядов и чувств, нет надежды быть прощенным и за "промахи" - потому что нет у человека того, кто мог бы прощать. Это значит - нет семьи, нет любимого где бы то ни было (среди людей ли, среди героев), нет культуры, к которой он принадлежит и из которой вырастает, относительно которой воспринимает, рассматривает и понимает свои движения, желания и дела. Нет ничего - за ним. Это колоссальная пустота - бездомность, бесстенность.

2. По поводу самого конфликта "консерваторов" и сторонников "модернизаций" различных родов.
Мне непонятен сам материал, предмет конфликта. Доводить "родное" до состояния "пепелища" с тем, чтоб над ним умиляться и кудахтать - в этом есть что-то либо просто имбецильное, либо извращенное. Под "пепелищем" я в первую очередь понимаю калечащие человека внутрисемейные отношения, воспринимаемые и упорством транслируемые как норма. Невнимательность к человеческому существу как таковому, пренебрежение им, утверждение своих воль правом сильного (во всех аспектах силы), культивирование прессования и переделки человека под удобную вещь под именем "воспитания" - это не норма, даже (и особенно) когда это случай большинства. Зачем - это? Зачем упорно подменять действительно ценнейшее в цивилизацонной истории, в истории человеческой культуры - этим? Ведь можно видеть, как можно по-другому, видеть, что есть другие формы для вмещения тех же важнейших идей, намерений и ценностей, что любовь не обязательно должна быть "звериной" и зверской, пережевывающей человека с костями.
Как я устала от истеричного, обвиняющего, набрасывающегося своими сильными руками чьего-либо желания-вопля "да я ж люблю тебя, ублюдок!" - и жаждущего к себе самому любви и благодарности, а порождающего страх и закрытость. Хотя, может, это только устройство моей структуры, и я говорю только о себе и своих реакциях: для меня это - удушение, его - с жалостью к душащему стерпеть, от него - увернуться, поскольку этим рукам я ничего не могу дать, даже если сомну себя ради них. В них ничего не вырастает, ничего "мое" и ничье вообще, кем-либо посаженное. Один навык самосохранения, самоотстранения, молчаливой бережливости маленького ресурса своей жизни, опыт минимизации реакций на внешнее - заторможенность спящего и смотрящего сны. Того, кто бережет свой внутренний кинотеатр, и боится, и не умеет, и защищается от возможности соприкасаться с чем-либо, отличным от себя, чувствовать само наличие и подвижность своей оболочки.
Иначе мы не сможем не допустить катастрофы - смешения внутреннего и внешнего миров, воплощения внутренних солипсистских кошмаров, потерю языка как инструмента мысли, поиска и отверждения, закрепления в бытии, закрепления в некоей устойчивости себя в бытии, способа соприкасаться с другим (человеком - во всех случаях его проявления) и испытывать естественные чувства приязни и родства.

Сейчас у нас нет межчеловеческого обыденного языка общения. Любая фигня достойна скандала, на него не жаль тратить свой и тем более чужой (кто ж его считает) ресурс (а ведь легче и милосерднее "фигню" исправить и забыть, простить любому и себе), привычно нагнетать этот самый ужас словесными эквивалентами эмоций ("Фу! Ужас!" - ни из-за чего).
Я понимаю, что есть культурологический тип "пророка", есть тип "мистика", и протестантский рецепт - вряд ли такой уж рецепт для культуры и людей иного темперамента, иной истории, событий и целей в ней. Но ведь можно же над этим работать, наверное? Над языком, выражением эмоций, над тем, как с помощью него можно направлять и заострять намерение и чувство - в мощь лазера, а можно раскачивать хаотические волны по принципу положительной обратной связи, продуцировать смятение, ужас, панику и безнадегу. Язык лучше, чем вы думаете. Он может больше - и может в большем помочь - чем вы думаете.

***
В общем, я разговорилась - и я затыкаюсь.

Вот еще хорошая публикация, тоже в тему:
http://www.novayagazeta.ru/arts/52162.html

Сергей Васильев:
"Увидеть себя в Брехте или Маяковском — непросто. А уж узнать себя в революционерах Германии и России — покажется невыносимым духовным опытом. Способен ли человек, даже разделяющий идеи Маркса, или Адорно, или Валлерстайна, призывать к социалистической революции, уже зная post factum, как завершилась попытка построения «града божьего» из наличного человеческого материала?
Мой ответ: да. Мир будет рождать революционеров. Именно потому, что наличный мир, построенный на власти материи над человеком (которую мы и называем капитализмом), — губителен и несправедлив для души, которую он заставляет плясать под дудку рыночных механизмов. Революция, какой бы невероятной и неоправданной она ни казалась, непременно будет востребована как духовная доктрина, как средство радикальной эмансипации духа от диктата материи. Тем более что в человечестве без религии, без сакрального, а Европа идет путем отказа от сакрального в пользу мирского и интеллектуального где-то с XVII века, — менее радикальных практик такой эмансипации органически возникнуть не может. "
shlomith_mirka: (Default)
Вот хорошая и важная публикация Евгения Ямбурга :
http://www.novayagazeta.ru/columns/52168.html

А дальше я не столько по ней, а просто по поводу.

1. Поступить рассчетливо, оглядев и охватив (и отхватив) ближайшую перспективу, найти свою "выгоду" человек сможет и без опыта и подготовки любви и воспитания (любовью и питанием), не имея восхищающего примера, не имея опоры - чего-либо дорогого вне и кроме "биологического себя". Что поведет его поступить "неправильно", парадоксально - и "единственно верно" для него сейчас? Опыт любви. Опыт семьи и культуры, любви к музыке и литературе, эстетической любви к гармонии или религиозной любви-преданности Одному Такому, поступившему так. Это все очень близкие вещи. Всё, что может один человек для другого, - показать их существование.
---
А вот наша ситуация: вакуум культуры.
Получается так, что, какой бы выбор из миллиона выборов разных масштабов и размеров человек ни делал, он не чувствует ничего за собой. Никакого чужого опыта, его поддерживающего и чьим бы отростком он мог бы себя чувствовать. Он один, один. И любая ошибка не просто катастрофична, а - он повинен заранее - в любом выборе, потому что любой шаг в пустоте, для любого стороннего или его собственного внутреннего взгляда будет казаться "неудачей", ошибочным рывком, тягой в ошибочную сторону. Поэтому дело не в том, что не с кем "разделить ответственность" (она-то и не делится): просто нет никакой надежды быть принятым со всей совокупностью своих сегодняшних взглядов и чувств, нет надежды быть прощенным и за "промахи" - потому что нет у человека того, кто мог бы прощать. Это значит - нет семьи, нет любимого где бы то ни было (среди людей ли, среди героев), нет культуры, к которой он принадлежит и из которой вырастает, относительно которой воспринимает, рассматривает и понимает свои движения, желания и дела. Нет ничего - за ним. Это колоссальная пустота - бездомность, бесстенность.

2. По поводу самого конфликта "консерваторов" и сторонников "модернизаций" различных родов.
Мне непонятен сам материал, предмет конфликта. Доводить "родное" до состояния "пепелища" с тем, чтоб над ним умиляться и кудахтать - в этом есть что-то либо просто имбецильное, либо извращенное. Под "пепелищем" я в первую очередь понимаю калечащие человека внутрисемейные отношения, воспринимаемые и упорством транслируемые как норма. Невнимательность к человеческому существу как таковому, пренебрежение им, утверждение своих воль правом сильного (во всех аспектах силы), культивирование прессования и переделки человека под удобную вещь под именем "воспитания" - это не норма, даже (и особенно) когда это случай большинства. Зачем - это? Зачем упорно подменять действительно ценнейшее в цивилизацонной истории, в истории человеческой культуры - этим? Ведь можно видеть, как можно по-другому, видеть, что есть другие формы для вмещения тех же важнейших идей, намерений и ценностей, что любовь не обязательно должна быть "звериной" и зверской, пережевывающей человека с костями.
Как я устала от истеричного, обвиняющего, набрасывающегося своими сильными руками чьего-либо желания-вопля "да я ж люблю тебя, ублюдок!" - и жаждущего к себе самому любви и благодарности, а порождающего страх и закрытость. Хотя, может, это только устройство моей структуры, и я говорю только о себе и своих реакциях: для меня это - удушение, его - с жалостью к душащему стерпеть, от него - увернуться, поскольку этим рукам я ничего не могу дать, даже если сомну себя ради них. В них ничего не вырастает, ничего "мое" и ничье вообще, кем-либо посаженное. Один навык самосохранения, самоотстранения, молчаливой бережливости маленького ресурса своей жизни, опыт минимизации реакций на внешнее - заторможенность спящего и смотрящего сны. Того, кто бережет свой внутренний кинотеатр, и боится, и не умеет, и защищается от возможности соприкасаться с чем-либо, отличным от себя, чувствовать само наличие и подвижность своей оболочки.
Иначе мы не сможем не допустить катастрофы - смешения внутреннего и внешнего миров, воплощения внутренних солипсистских кошмаров, потерю языка как инструмента мысли, поиска и отверждения, закрепления в бытии, закрепления в некоей устойчивости себя в бытии, способа соприкасаться с другим (человеком - во всех случаях его проявления) и испытывать естественные чувства приязни и родства.

Сейчас у нас нет межчеловеческого обыденного языка общения. Любая фигня достойна скандала, на него не жаль тратить свой и тем более чужой (кто ж его считает) ресурс (а ведь легче и милосерднее "фигню" исправить и забыть, простить любому и себе), привычно нагнетать этот самый ужас словесными эквивалентами эмоций ("Фу! Ужас!" - ни из-за чего).
Я понимаю, что есть культурологический тип "пророка", есть тип "мистика", и протестантский рецепт - вряд ли такой уж рецепт для культуры и людей иного темперамента, иной истории, событий и целей в ней. Но ведь можно же над этим работать, наверное? Над языком, выражением эмоций, над тем, как с помощью него можно направлять и заострять намерение и чувство - в мощь лазера, а можно раскачивать хаотические волны по принципу положительной обратной связи, продуцировать смятение, ужас, панику и безнадегу. Язык лучше, чем вы думаете. Он может больше - и может в большем помочь - чем вы думаете.

***
В общем, я разговорилась - и я затыкаюсь.

Вот еще хорошая публикация, тоже в тему:
http://www.novayagazeta.ru/arts/52162.html

Сергей Васильев:
"Увидеть себя в Брехте или Маяковском — непросто. А уж узнать себя в революционерах Германии и России — покажется невыносимым духовным опытом. Способен ли человек, даже разделяющий идеи Маркса, или Адорно, или Валлерстайна, призывать к социалистической революции, уже зная post factum, как завершилась попытка построения «града божьего» из наличного человеческого материала?
Мой ответ: да. Мир будет рождать революционеров. Именно потому, что наличный мир, построенный на власти материи над человеком (которую мы и называем капитализмом), — губителен и несправедлив для души, которую он заставляет плясать под дудку рыночных механизмов. Революция, какой бы невероятной и неоправданной она ни казалась, непременно будет востребована как духовная доктрина, как средство радикальной эмансипации духа от диктата материи. Тем более что в человечестве без религии, без сакрального, а Европа идет путем отказа от сакрального в пользу мирского и интеллектуального где-то с XVII века, — менее радикальных практик такой эмансипации органически возникнуть не может. "
shlomith_mirka: (Default)
Вот хорошая и важная публикация Евгения Ямбурга :
http://www.novayagazeta.ru/columns/52168.html

А дальше я не столько по ней, а просто по поводу.

1. Поступить рассчетливо, оглядев и охватив (и отхватив) ближайшую перспективу, найти свою "выгоду" человек сможет и без опыта и подготовки любви и воспитания (любовью и питанием), не имея восхищающего примера, не имея опоры - чего-либо дорогого вне и кроме "биологического себя". Что поведет его поступить "неправильно", парадоксально - и "единственно верно" для него сейчас? Опыт любви. Опыт семьи и культуры, любви к музыке и литературе, эстетической любви к гармонии или религиозной любви-преданности Одному Такому, поступившему так. Это все очень близкие вещи. Всё, что может один человек для другого, - показать их существование.
---
А вот наша ситуация: вакуум культуры.
Получается так, что, какой бы выбор из миллиона выборов разных масштабов и размеров человек ни делал, он не чувствует ничего за собой. Никакого чужого опыта, его поддерживающего и чьим бы отростком он мог бы себя чувствовать. Он один, один. И любая ошибка не просто катастрофична, а - он повинен заранее - в любом выборе, потому что любой шаг в пустоте, для любого стороннего или его собственного внутреннего взгляда будет казаться "неудачей", ошибочным рывком, тягой в ошибочную сторону. Поэтому дело не в том, что не с кем "разделить ответственность" (она-то и не делится): просто нет никакой надежды быть принятым со всей совокупностью своих сегодняшних взглядов и чувств, нет надежды быть прощенным и за "промахи" - потому что нет у человека того, кто мог бы прощать. Это значит - нет семьи, нет любимого где бы то ни было (среди людей ли, среди героев), нет культуры, к которой он принадлежит и из которой вырастает, относительно которой воспринимает, рассматривает и понимает свои движения, желания и дела. Нет ничего - за ним. Это колоссальная пустота - бездомность, бесстенность.

2. По поводу самого конфликта "консерваторов" и сторонников "модернизаций" различных родов.
Мне непонятен сам материал, предмет конфликта. Доводить "родное" до состояния "пепелища" с тем, чтоб над ним умиляться и кудахтать - в этом есть что-то либо просто имбецильное, либо извращенное. Под "пепелищем" я в первую очередь понимаю калечащие человека внутрисемейные отношения, воспринимаемые и упорством транслируемые как норма. Невнимательность к человеческому существу как таковому, пренебрежение им, утверждение своих воль правом сильного (во всех аспектах силы), культивирование прессования и переделки человека под удобную вещь под именем "воспитания" - это не норма, даже (и особенно) когда это случай большинства. Зачем - это? Зачем упорно подменять действительно ценнейшее в цивилизацонной истории, в истории человеческой культуры - этим? Ведь можно видеть, как можно по-другому, видеть, что есть другие формы для вмещения тех же важнейших идей, намерений и ценностей, что любовь не обязательно должна быть "звериной" и зверской, пережевывающей человека с костями.
Как я устала от истеричного, обвиняющего, набрасывающегося своими сильными руками чьего-либо желания-вопля "да я ж люблю тебя, ублюдок!" - и жаждущего к себе самому любви и благодарности, а порождающего страх и закрытость. Хотя, может, это только устройство моей структуры, и я говорю только о себе и своих реакциях: для меня это - удушение, его - с жалостью к душащему стерпеть, от него - увернуться, поскольку этим рукам я ничего не могу дать, даже если сомну себя ради них. В них ничего не вырастает, ничего "мое" и ничье вообще, кем-либо посаженное. Один навык самосохранения, самоотстранения, молчаливой бережливости маленького ресурса своей жизни, опыт минимизации реакций на внешнее - заторможенность спящего и смотрящего сны. Того, кто бережет свой внутренний кинотеатр, и боится, и не умеет, и защищается от возможности соприкасаться с чем-либо, отличным от себя, чувствовать само наличие и подвижность своей оболочки.
Иначе мы не сможем не допустить катастрофы - смешения внутреннего и внешнего миров, воплощения внутренних солипсистских кошмаров, потерю языка как инструмента мысли, поиска и отверждения, закрепления в бытии, закрепления в некоей устойчивости себя в бытии, способа соприкасаться с другим (человеком - во всех случаях его проявления) и испытывать естественные чувства приязни и родства.

Сейчас у нас нет межчеловеческого обыденного языка общения. Любая фигня достойна скандала, на него не жаль тратить свой и тем более чужой (кто ж его считает) ресурс (а ведь легче и милосерднее "фигню" исправить и забыть, простить любому и себе), привычно нагнетать этот самый ужас словесными эквивалентами эмоций ("Фу! Ужас!" - ни из-за чего).
Я понимаю, что есть культурологический тип "пророка", есть тип "мистика", и протестантский рецепт - вряд ли такой уж рецепт для культуры и людей иного темперамента, иной истории, событий и целей в ней. Но ведь можно же над этим работать, наверное? Над языком, выражением эмоций, над тем, как с помощью него можно направлять и заострять намерение и чувство - в мощь лазера, а можно раскачивать хаотические волны по принципу положительной обратной связи, продуцировать смятение, ужас, панику и безнадегу. Язык лучше, чем вы думаете. Он может больше - и может в большем помочь - чем вы думаете.

***
В общем, я разговорилась - и я затыкаюсь.

Вот еще хорошая публикация, тоже в тему:
http://www.novayagazeta.ru/arts/52162.html

Сергей Васильев:
"Увидеть себя в Брехте или Маяковском — непросто. А уж узнать себя в революционерах Германии и России — покажется невыносимым духовным опытом. Способен ли человек, даже разделяющий идеи Маркса, или Адорно, или Валлерстайна, призывать к социалистической революции, уже зная post factum, как завершилась попытка построения «града божьего» из наличного человеческого материала?
Мой ответ: да. Мир будет рождать революционеров. Именно потому, что наличный мир, построенный на власти материи над человеком (которую мы и называем капитализмом), — губителен и несправедлив для души, которую он заставляет плясать под дудку рыночных механизмов. Революция, какой бы невероятной и неоправданной она ни казалась, непременно будет востребована как духовная доктрина, как средство радикальной эмансипации духа от диктата материи. Тем более что в человечестве без религии, без сакрального, а Европа идет путем отказа от сакрального в пользу мирского и интеллектуального где-то с XVII века, — менее радикальных практик такой эмансипации органически возникнуть не может. "
shlomith_mirka: (Default)
ЗАДАНИЕ № 6 МЕТАФОРА РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ (в контексте концепции М.Генона о национальных культурных метафорах). Необходимо предложить предмет/объект/социокультурную практику из русской (исключительно русской!) культуры, который метафорически репрезентировал бы принципиальные характеристики русской культуры. (М.Генон предложил для американской культуры метафору американского футбола - индивидуализм, но в команде, награждение после каждой игры, совещания на поле и т.п. Среди других национальных культурных метафор - британский дом, японский сад, немецкая симфония, индуистская философия циклов и пр.)

----------------------------------

Свою личную метафору России я уже предлагала: драконоборец, увязший вместе со своим зверем. Сказка о Егории Храбром – устроителе земли русской (он заново организует землю, возвращает ей первоначальное лицо, данное Богом: дремучим лесам он приказывает расступиться и заклинает их стать церквами соборными, рекам приказывает течь по горам и лесам, а не по дорогам, горам приказывает разойтись и заклинает их стать местом для церквей), только пошедшая вкось.

Надолго затянувшийся подвиг, постепенно утрачивающий смысл, отдаляющийся от своей причины, не видящий своего конца – это попытка осознать свою миссию. Славянофильское видение “особого пути” – это патовая, безвыходная ситуация.

Герой, увязший со своим делом, и положение вещей не вселяет надежды: не только потому, что иссякают силы, время истончает и волю, и память, забывается и та причина, по которой вступили в противоборство, и та, по которой еще стоит оставаться на поверхности. От героя мир отдаляется, нет населяющих его мужчин и женщин, всей жизни его уже нет. Сдается только, что взялся не за свое дело, раз увяз, раз не сказка получается, а дурной морок.

Нет ничего, кроме неподвижности, кроме глаз дракона перед глазами, постепенно тающих и гаснущих, возвращающихся в один первородный мутный туман. Дракон – это не коллективное бессознательное, увы, таково есть наше сознание: равно осознанная воля к добру и к злу, эйфория при свершении того и другого, сменяющаяся апатией. Ибо когда два вектора разрывают жертву его, драконовой, любви (настоящей, искренней, чудовищной в прямом смысле) на части, все усилия заведомо бесплодны.

Отсюда суицидальность русской культуры: те, что по-французски именовались poètes maudits (“проклятые поэты”), стали большинством в русской литературе.

Слишком много сил и времени потрачено на нащупывание своего пути, боязливое скашивание взгляда направо и налево (Запад и Восток) и нерешительность, а когда наступала апатия и усталость от изматывающего бездействия, тогда находился выход в разрушении, уничтожении всего существующего без и помимо нас, злобе и глухой ненависти ко всему, что не находит объяснения в нашем полуспящем – полупробуждающемся мутном сознании. Например, не укладывается в него честный труд протестантских общин, работа и зарабатывание, длящиеся всю жизнь. Чудится в этом что-то неправильное: узкое, чуть ли не бездуховное; при всех недостатках евангельская мощь раннего протестантизма бесспорна, но это игнорируется как не стоящее внимания. Хотя, похоже, единственный выход, - это “малый путь”, каждодневный, систематический труд (не “по вдохновению”, когда придет желание, и не впадая в другую крайность – до полного физического и эмоционального истощения), и не ради какой-то далекой-высокой цели, а ради конкретного близкого (или не близкого) человека, завершения какого-либо жизненного этапа, совершения некоего события в близком будущем. Долго всматриваясь в даль и ища какого-то своего великого солнца на горизонте, Россия стала близорукой. Так что теперь в близорукости ее спасение: в делание ближних дел, до которых никогда раньше не доходили руки.
----------

Неужели и правда не за свое (дело), раз сказка не сладилась? Или просто жанр таков и кто-то в “мировой литературе” должен реализовать его? Но это же конец, герой утонет.. При том, по своей воле. Хорошая сказочка.

Конечно, и исполнение подвига - это гибель. Но это освобождение, окончание; дело, которое В ПРИНЦИПЕ можно сделать. Это разрешение от уз. Гибель? - да; ну так все конечно, нет в этом трагедии; уж тем более для былинного героя.

А есть, значит, такие дела, которые совершаются не за время, а за жизнь; когда необходимо держаться и не бросать весел, тянуть и гнуть и делать ad mortem – “до самой смерти”. Тяжело, невыносимо. Но, видимо, такова наша сказка, как бы ни хотелось быстрого подвига: победа – гибель – и на коне в легендариум. Как бы ни хотелось, не наш вариант, это Гераклу больше пристало, а не вечно длящемуся, вечно едущему Егорию.
Видимо, мы участвуем во всем этом: и в индивидуально-личном плане, и в коллективном, общем.

----------------------------------------------------

Субъективные представления, чья-то частная методика, в принципе не научная, основанная на предпочтениях и зависимая от общего культурного фона и текущей ситуации предлагающего, неопровержимая и неверифицируемая. Больше относящаяся к области литературы и фантазии, чем к научному исследованию в том виде, как она предложена. Интересно, конечно, предложить свой вариант, но я нисколько не рассчитываю, что точку зрения, аналогичную мной обозначенной, независимо от меня предложит хоть сколько-нибудь заметное количество людей. Было бы интересно провести полевые исследования, иначе это работа с одним человеком. Чей-то образный ряд – притом зачастую представление о чуждом (когда европеец М.Генон говорит о Японии или Индии), - выросшее из собственного культурного бэкграунда, ценность имеет небольшую: чисто субъективную, для автора-владельца своего высказывания.

Моя метафора (драконоборец, увязший со своим подвигом, сказка о Егории Храбром) специфична, это мое представление о стране, выросшее из текущего эмоционального состояния (затянувшегося…), фона имевших место событий, оно опосредовано в том числе ныне читаемой художественной литературой, оно включено в общее течение мысли сейчас.

Предлагать более общую метафору, более простую – значит ждать, что ее разделят больше, чем один человек (я). Но раз я считаю это просто упражнением, развитием собственного ассоциативного мышления (но никак не методом исследования мной культуры страны) , то почему бы и не попробовать.

В таком случае метафорой русского/российского менталитета, типичных эмоциональных реакций, типичных политических и этических решений, “работающих” в культуре ценностей будет московский трамвай.

Во-первых, это наглядное представление о нашей разобщенности при том, что бытует мнение и в любой момент (нужный) может воспрять надежда, что “уж мы-то все вместе”. Все действительно едут вместе, потому что “поезд проедет лишь там, где проложен путь”, другого способа куда-то приехать просто нет (хотя люди вроде poètes maudits выпрыгивают на ходу ), но каждый едет по своим делам, и они его заботят больше, чем конечная точка маршрута. Почти все сойдут раньше, чем трамвай приедет. Да и слишком устали уже ждать и ехать в тесноте и неудобстве, не до ближнего своего становится, когда сам едва балансируешь на одной ноге.

Кроме того, что каждый едет по своим делам и со своим грузом, все изолированы друг от друга, все еще друг другом недовольны. Мы болезненно реагируем на вторжение в собственное пространство, забыв, что давно его лишились, что имеем только общее, разделенное пространство. Я понимаю, почему, дорвавшись до материальной обеспеченности и строя свой собственный дом, люди возводят чудовищные монстрообразные бетонные заборы: потому что они 20 лет были вынуждены переодеваться на глазах всей коммуналки. Мы сами создали условия нашей жизни такими, что стоим вплотную друг к другу. И здесь необходима подчеркнутая вежливость и деликатность, когда небольшим и случайным движением легко травмировать близко стоящего человека, нужна сдержанность и некоторая “холодность”, а русским человеком она всегда отвергалась, считалась не достоинством, равновесием осторожности, а черствостью, равнодушием. Вы не русские – если всем двором не принимаете участия в решении проблем отдельно взятой семьи. Человек плохо переносит вторжения в его личную жизнь, это нормально и понятно, но русские/российские люди без этого как-то скучают. Нет понимания, что такое privacy, нет жестко очерченных границ личного пространства, подходя к которым, у европейцев принято спрашивать разрешения.

Если на пятачке в квадратный метр поставить двух японцев, они будут вежливо улыбаться друг другу и вместе ждать, когда эксперимент закончится. Англичане, может быть, после произнесенного приветствия больше и не посмотрят друг на друга. А двое русских вскоре заскучают и через 20 минут вцепятся друг в друга. Сцепятся друг с другом, скорее всего, и испанцы, но совсем с другой целью и по другим причинам. Внутреннее беспокойство есть в русском человеке, которое он не умеет ни сдерживать, ни облекать в пристойные формы, он не смог научиться с ним жить. И это что-то иное, чем бешеный темперамент южан-европейцев, их адское самолюбие, ищущее повода заметить, что его якобы уязвили, или желающее посостязаться с еще одним незнакомцем – вдруг интересный противник? У них – жажда жизни, у нас – страх жизни.

Так же типичные варианты поведения проявляются в нарисованной мною картинке.
В трамвае свое неудобство человек либо будет молча терпеть (вариант “интеллигента”, и он тоже не хорош ), либо так же молча его устранит, нарушив и личное пространство, и всякие права, и вообще проигнорировав человеческую природу того, кому не повезло оказаться у него на пути и быть “неудобством”(“вариант хама”). Такое впечатление, что все общество (наш трамвай) состоит из одних интровертов. Разговаривать друг с другом люди не хотят, не умеют и боятся. Меньше боятся грубой силы, чем заговорить с соседом и попытаться разрешить вопрос с минимальным обоюдным дискомфортом. Эта подозрительность и трусоватость (“как бы не еще ухудшить свое положение проявленной инициативой”) превращается в аутизм и солипсизм. Мир – сон, есть только я один, вижу, что еду в трамвае, плохо, неудобно, но ничего, еще чуть-чуть потерплю, и скоро сон закончится.

Мгновенно рассыпается общность на остановке (когда начинают действовать частные интересы), а во время поездки, если двое не крайне недовольны друг другом, могут и разоткровенничаться: быть искренними, простыми, быть добрыми. Один на один наши сограждане прекрасны. Сам по себе он, конечно, бросится защищать кого-нибудь, если увидит несправедливость, но редко кто решится это сделать на глазах у многих, выйти в круг и стать мишенью, хотя бы для глаз. Страх жизни засел прочно. Забиться под землю, а если уж оказался (вышел ли, вытащили ли) на поверхности, то драться яростно, жестко, без правил, потеряв чувство места-времени, со всеми. Так дерутся лисы и крысы.


Всё близко, в тесноте, всё перед глазами. И ничего своего. Чужое, данное взаймы (от одолженных у коллеги денег до зарплаты или зонта до “места в трамвае” – времени своей жизни, а ведь если почувствуешь, что и ты сам мог бы и не жить, и если живешь, то ведь из-за тебя не родился и не живет, соответственно, кто-то другой, то к этому времени по-другому относишься), воспринимается как должное, его порча не вызывает ни стыда у сделавшего, ни удивления у видевших. Но если что-то в общественное пользование не предоставляется (кто-то гордый такой, что не хочет “делиться”, заветное прямо слово), этот факт вызывает не просто раздражение, а ненависть, которая изливается на всех без разбора, безвекторно. Для русского менталитета очень легко развернуться и дать залп по своим, потому что “ они не поддержали меня, когда я выступил против чужих”. Очень сильна эта черта: судить по себе и требовать от других быть “не хуже”: такими же сильными, такими же быстрыми, таким же…во всем. “И даже лучше” – и в этом требовании доходить до безжалостности. А что “нет ничего своего” – так это даже предмет гордости: что “бессребреники” и “ценности исключительно духовные”, но это не мешает пользоваться “вещами” других, даже оправдывает и санкционирует это в глазах таких же “бессребреников”.

Вот такая печальная картина. Можно жить и в трамвае, раз уж в него погрузились: просто каждодневно выполнять свою долю работы (это не значит: на нелюбимой работе физически находиться от звонка до звонка; работа как призвание может быть самой различной; кто-то, может, одним своим присутствием исцеляет болезнь и печаль, кто-то пишет роман, отдавая этому делу жизнь, а кто-то его после самозабвенно читает, - и это есть работа разных людей). Понимая правильно, что такое чувство собственного достоинства, беречь нервы и силы других.
Ничего из этого не противоречит русскому/российскому менталитету, другое дело – что непривычно.

------------------------------------
shlomith_mirka: (Default)
ЗАДАНИЕ № 6 МЕТАФОРА РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ (в контексте концепции М.Генона о национальных культурных метафорах). Необходимо предложить предмет/объект/социокультурную практику из русской (исключительно русской!) культуры, который метафорически репрезентировал бы принципиальные характеристики русской культуры. (М.Генон предложил для американской культуры метафору американского футбола - индивидуализм, но в команде, награждение после каждой игры, совещания на поле и т.п. Среди других национальных культурных метафор - британский дом, японский сад, немецкая симфония, индуистская философия циклов и пр.)

----------------------------------

Свою личную метафору России я уже предлагала: драконоборец, увязший вместе со своим зверем. Сказка о Егории Храбром – устроителе земли русской (он заново организует землю, возвращает ей первоначальное лицо, данное Богом: дремучим лесам он приказывает расступиться и заклинает их стать церквами соборными, рекам приказывает течь по горам и лесам, а не по дорогам, горам приказывает разойтись и заклинает их стать местом для церквей), только пошедшая вкось.

Надолго затянувшийся подвиг, постепенно утрачивающий смысл, отдаляющийся от своей причины, не видящий своего конца – это попытка осознать свою миссию. Славянофильское видение “особого пути” – это патовая, безвыходная ситуация.

Герой, увязший со своим делом, и положение вещей не вселяет надежды: не только потому, что иссякают силы, время истончает и волю, и память, забывается и та причина, по которой вступили в противоборство, и та, по которой еще стоит оставаться на поверхности. От героя мир отдаляется, нет населяющих его мужчин и женщин, всей жизни его уже нет. Сдается только, что взялся не за свое дело, раз увяз, раз не сказка получается, а дурной морок.

Нет ничего, кроме неподвижности, кроме глаз дракона перед глазами, постепенно тающих и гаснущих, возвращающихся в один первородный мутный туман. Дракон – это не коллективное бессознательное, увы, таково есть наше сознание: равно осознанная воля к добру и к злу, эйфория при свершении того и другого, сменяющаяся апатией. Ибо когда два вектора разрывают жертву его, драконовой, любви (настоящей, искренней, чудовищной в прямом смысле) на части, все усилия заведомо бесплодны.

Отсюда суицидальность русской культуры: те, что по-французски именовались poètes maudits (“проклятые поэты”), стали большинством в русской литературе.

Слишком много сил и времени потрачено на нащупывание своего пути, боязливое скашивание взгляда направо и налево (Запад и Восток) и нерешительность, а когда наступала апатия и усталость от изматывающего бездействия, тогда находился выход в разрушении, уничтожении всего существующего без и помимо нас, злобе и глухой ненависти ко всему, что не находит объяснения в нашем полуспящем – полупробуждающемся мутном сознании. Например, не укладывается в него честный труд протестантских общин, работа и зарабатывание, длящиеся всю жизнь. Чудится в этом что-то неправильное: узкое, чуть ли не бездуховное; при всех недостатках евангельская мощь раннего протестантизма бесспорна, но это игнорируется как не стоящее внимания. Хотя, похоже, единственный выход, - это “малый путь”, каждодневный, систематический труд (не “по вдохновению”, когда придет желание, и не впадая в другую крайность – до полного физического и эмоционального истощения), и не ради какой-то далекой-высокой цели, а ради конкретного близкого (или не близкого) человека, завершения какого-либо жизненного этапа, совершения некоего события в близком будущем. Долго всматриваясь в даль и ища какого-то своего великого солнца на горизонте, Россия стала близорукой. Так что теперь в близорукости ее спасение: в делание ближних дел, до которых никогда раньше не доходили руки.
----------

Неужели и правда не за свое (дело), раз сказка не сладилась? Или просто жанр таков и кто-то в “мировой литературе” должен реализовать его? Но это же конец, герой утонет.. При том, по своей воле. Хорошая сказочка.

Конечно, и исполнение подвига - это гибель. Но это освобождение, окончание; дело, которое В ПРИНЦИПЕ можно сделать. Это разрешение от уз. Гибель? - да; ну так все конечно, нет в этом трагедии; уж тем более для былинного героя.

А есть, значит, такие дела, которые совершаются не за время, а за жизнь; когда необходимо держаться и не бросать весел, тянуть и гнуть и делать ad mortem – “до самой смерти”. Тяжело, невыносимо. Но, видимо, такова наша сказка, как бы ни хотелось быстрого подвига: победа – гибель – и на коне в легендариум. Как бы ни хотелось, не наш вариант, это Гераклу больше пристало, а не вечно длящемуся, вечно едущему Егорию.
Видимо, мы участвуем во всем этом: и в индивидуально-личном плане, и в коллективном, общем.

----------------------------------------------------

Субъективные представления, чья-то частная методика, в принципе не научная, основанная на предпочтениях и зависимая от общего культурного фона и текущей ситуации предлагающего, неопровержимая и неверифицируемая. Больше относящаяся к области литературы и фантазии, чем к научному исследованию в том виде, как она предложена. Интересно, конечно, предложить свой вариант, но я нисколько не рассчитываю, что точку зрения, аналогичную мной обозначенной, независимо от меня предложит хоть сколько-нибудь заметное количество людей. Было бы интересно провести полевые исследования, иначе это работа с одним человеком. Чей-то образный ряд – притом зачастую представление о чуждом (когда европеец М.Генон говорит о Японии или Индии), - выросшее из собственного культурного бэкграунда, ценность имеет небольшую: чисто субъективную, для автора-владельца своего высказывания.

Моя метафора (драконоборец, увязший со своим подвигом, сказка о Егории Храбром) специфична, это мое представление о стране, выросшее из текущего эмоционального состояния (затянувшегося…), фона имевших место событий, оно опосредовано в том числе ныне читаемой художественной литературой, оно включено в общее течение мысли сейчас.

Предлагать более общую метафору, более простую – значит ждать, что ее разделят больше, чем один человек (я). Но раз я считаю это просто упражнением, развитием собственного ассоциативного мышления (но никак не методом исследования мной культуры страны) , то почему бы и не попробовать.

В таком случае метафорой русского/российского менталитета, типичных эмоциональных реакций, типичных политических и этических решений, “работающих” в культуре ценностей будет московский трамвай.

Во-первых, это наглядное представление о нашей разобщенности при том, что бытует мнение и в любой момент (нужный) может воспрять надежда, что “уж мы-то все вместе”. Все действительно едут вместе, потому что “поезд проедет лишь там, где проложен путь”, другого способа куда-то приехать просто нет (хотя люди вроде poètes maudits выпрыгивают на ходу ), но каждый едет по своим делам, и они его заботят больше, чем конечная точка маршрута. Почти все сойдут раньше, чем трамвай приедет. Да и слишком устали уже ждать и ехать в тесноте и неудобстве, не до ближнего своего становится, когда сам едва балансируешь на одной ноге.

Кроме того, что каждый едет по своим делам и со своим грузом, все изолированы друг от друга, все еще друг другом недовольны. Мы болезненно реагируем на вторжение в собственное пространство, забыв, что давно его лишились, что имеем только общее, разделенное пространство. Я понимаю, почему, дорвавшись до материальной обеспеченности и строя свой собственный дом, люди возводят чудовищные монстрообразные бетонные заборы: потому что они 20 лет были вынуждены переодеваться на глазах всей коммуналки. Мы сами создали условия нашей жизни такими, что стоим вплотную друг к другу. И здесь необходима подчеркнутая вежливость и деликатность, когда небольшим и случайным движением легко травмировать близко стоящего человека, нужна сдержанность и некоторая “холодность”, а русским человеком она всегда отвергалась, считалась не достоинством, равновесием осторожности, а черствостью, равнодушием. Вы не русские – если всем двором не принимаете участия в решении проблем отдельно взятой семьи. Человек плохо переносит вторжения в его личную жизнь, это нормально и понятно, но русские/российские люди без этого как-то скучают. Нет понимания, что такое privacy, нет жестко очерченных границ личного пространства, подходя к которым, у европейцев принято спрашивать разрешения.

Если на пятачке в квадратный метр поставить двух японцев, они будут вежливо улыбаться друг другу и вместе ждать, когда эксперимент закончится. Англичане, может быть, после произнесенного приветствия больше и не посмотрят друг на друга. А двое русских вскоре заскучают и через 20 минут вцепятся друг в друга. Сцепятся друг с другом, скорее всего, и испанцы, но совсем с другой целью и по другим причинам. Внутреннее беспокойство есть в русском человеке, которое он не умеет ни сдерживать, ни облекать в пристойные формы, он не смог научиться с ним жить. И это что-то иное, чем бешеный темперамент южан-европейцев, их адское самолюбие, ищущее повода заметить, что его якобы уязвили, или желающее посостязаться с еще одним незнакомцем – вдруг интересный противник? У них – жажда жизни, у нас – страх жизни.

Так же типичные варианты поведения проявляются в нарисованной мною картинке.
В трамвае свое неудобство человек либо будет молча терпеть (вариант “интеллигента”, и он тоже не хорош ), либо так же молча его устранит, нарушив и личное пространство, и всякие права, и вообще проигнорировав человеческую природу того, кому не повезло оказаться у него на пути и быть “неудобством”(“вариант хама”). Такое впечатление, что все общество (наш трамвай) состоит из одних интровертов. Разговаривать друг с другом люди не хотят, не умеют и боятся. Меньше боятся грубой силы, чем заговорить с соседом и попытаться разрешить вопрос с минимальным обоюдным дискомфортом. Эта подозрительность и трусоватость (“как бы не еще ухудшить свое положение проявленной инициативой”) превращается в аутизм и солипсизм. Мир – сон, есть только я один, вижу, что еду в трамвае, плохо, неудобно, но ничего, еще чуть-чуть потерплю, и скоро сон закончится.

Мгновенно рассыпается общность на остановке (когда начинают действовать частные интересы), а во время поездки, если двое не крайне недовольны друг другом, могут и разоткровенничаться: быть искренними, простыми, быть добрыми. Один на один наши сограждане прекрасны. Сам по себе он, конечно, бросится защищать кого-нибудь, если увидит несправедливость, но редко кто решится это сделать на глазах у многих, выйти в круг и стать мишенью, хотя бы для глаз. Страх жизни засел прочно. Забиться под землю, а если уж оказался (вышел ли, вытащили ли) на поверхности, то драться яростно, жестко, без правил, потеряв чувство места-времени, со всеми. Так дерутся лисы и крысы.


Всё близко, в тесноте, всё перед глазами. И ничего своего. Чужое, данное взаймы (от одолженных у коллеги денег до зарплаты или зонта до “места в трамвае” – времени своей жизни, а ведь если почувствуешь, что и ты сам мог бы и не жить, и если живешь, то ведь из-за тебя не родился и не живет, соответственно, кто-то другой, то к этому времени по-другому относишься), воспринимается как должное, его порча не вызывает ни стыда у сделавшего, ни удивления у видевших. Но если что-то в общественное пользование не предоставляется (кто-то гордый такой, что не хочет “делиться”, заветное прямо слово), этот факт вызывает не просто раздражение, а ненависть, которая изливается на всех без разбора, безвекторно. Для русского менталитета очень легко развернуться и дать залп по своим, потому что “ они не поддержали меня, когда я выступил против чужих”. Очень сильна эта черта: судить по себе и требовать от других быть “не хуже”: такими же сильными, такими же быстрыми, таким же…во всем. “И даже лучше” – и в этом требовании доходить до безжалостности. А что “нет ничего своего” – так это даже предмет гордости: что “бессребреники” и “ценности исключительно духовные”, но это не мешает пользоваться “вещами” других, даже оправдывает и санкционирует это в глазах таких же “бессребреников”.

Вот такая печальная картина. Можно жить и в трамвае, раз уж в него погрузились: просто каждодневно выполнять свою долю работы (это не значит: на нелюбимой работе физически находиться от звонка до звонка; работа как призвание может быть самой различной; кто-то, может, одним своим присутствием исцеляет болезнь и печаль, кто-то пишет роман, отдавая этому делу жизнь, а кто-то его после самозабвенно читает, - и это есть работа разных людей). Понимая правильно, что такое чувство собственного достоинства, беречь нервы и силы других.
Ничего из этого не противоречит русскому/российскому менталитету, другое дело – что непривычно.

------------------------------------
shlomith_mirka: (Default)
ЗАДАНИЕ № 6 МЕТАФОРА РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ (в контексте концепции М.Генона о национальных культурных метафорах). Необходимо предложить предмет/объект/социокультурную практику из русской (исключительно русской!) культуры, который метафорически репрезентировал бы принципиальные характеристики русской культуры. (М.Генон предложил для американской культуры метафору американского футбола - индивидуализм, но в команде, награждение после каждой игры, совещания на поле и т.п. Среди других национальных культурных метафор - британский дом, японский сад, немецкая симфония, индуистская философия циклов и пр.)

----------------------------------

Свою личную метафору России я уже предлагала: драконоборец, увязший вместе со своим зверем. Сказка о Егории Храбром – устроителе земли русской (он заново организует землю, возвращает ей первоначальное лицо, данное Богом: дремучим лесам он приказывает расступиться и заклинает их стать церквами соборными, рекам приказывает течь по горам и лесам, а не по дорогам, горам приказывает разойтись и заклинает их стать местом для церквей), только пошедшая вкось.

Надолго затянувшийся подвиг, постепенно утрачивающий смысл, отдаляющийся от своей причины, не видящий своего конца – это попытка осознать свою миссию. Славянофильское видение “особого пути” – это патовая, безвыходная ситуация.

Герой, увязший со своим делом, и положение вещей не вселяет надежды: не только потому, что иссякают силы, время истончает и волю, и память, забывается и та причина, по которой вступили в противоборство, и та, по которой еще стоит оставаться на поверхности. От героя мир отдаляется, нет населяющих его мужчин и женщин, всей жизни его уже нет. Сдается только, что взялся не за свое дело, раз увяз, раз не сказка получается, а дурной морок.

Нет ничего, кроме неподвижности, кроме глаз дракона перед глазами, постепенно тающих и гаснущих, возвращающихся в один первородный мутный туман. Дракон – это не коллективное бессознательное, увы, таково есть наше сознание: равно осознанная воля к добру и к злу, эйфория при свершении того и другого, сменяющаяся апатией. Ибо когда два вектора разрывают жертву его, драконовой, любви (настоящей, искренней, чудовищной в прямом смысле) на части, все усилия заведомо бесплодны.

Отсюда суицидальность русской культуры: те, что по-французски именовались poètes maudits (“проклятые поэты”), стали большинством в русской литературе.

Слишком много сил и времени потрачено на нащупывание своего пути, боязливое скашивание взгляда направо и налево (Запад и Восток) и нерешительность, а когда наступала апатия и усталость от изматывающего бездействия, тогда находился выход в разрушении, уничтожении всего существующего без и помимо нас, злобе и глухой ненависти ко всему, что не находит объяснения в нашем полуспящем – полупробуждающемся мутном сознании. Например, не укладывается в него честный труд протестантских общин, работа и зарабатывание, длящиеся всю жизнь. Чудится в этом что-то неправильное: узкое, чуть ли не бездуховное; при всех недостатках евангельская мощь раннего протестантизма бесспорна, но это игнорируется как не стоящее внимания. Хотя, похоже, единственный выход, - это “малый путь”, каждодневный, систематический труд (не “по вдохновению”, когда придет желание, и не впадая в другую крайность – до полного физического и эмоционального истощения), и не ради какой-то далекой-высокой цели, а ради конкретного близкого (или не близкого) человека, завершения какого-либо жизненного этапа, совершения некоего события в близком будущем. Долго всматриваясь в даль и ища какого-то своего великого солнца на горизонте, Россия стала близорукой. Так что теперь в близорукости ее спасение: в делание ближних дел, до которых никогда раньше не доходили руки.
----------

Неужели и правда не за свое (дело), раз сказка не сладилась? Или просто жанр таков и кто-то в “мировой литературе” должен реализовать его? Но это же конец, герой утонет.. При том, по своей воле. Хорошая сказочка.

Конечно, и исполнение подвига - это гибель. Но это освобождение, окончание; дело, которое В ПРИНЦИПЕ можно сделать. Это разрешение от уз. Гибель? - да; ну так все конечно, нет в этом трагедии; уж тем более для былинного героя.

А есть, значит, такие дела, которые совершаются не за время, а за жизнь; когда необходимо держаться и не бросать весел, тянуть и гнуть и делать ad mortem – “до самой смерти”. Тяжело, невыносимо. Но, видимо, такова наша сказка, как бы ни хотелось быстрого подвига: победа – гибель – и на коне в легендариум. Как бы ни хотелось, не наш вариант, это Гераклу больше пристало, а не вечно длящемуся, вечно едущему Егорию.
Видимо, мы участвуем во всем этом: и в индивидуально-личном плане, и в коллективном, общем.

----------------------------------------------------

Субъективные представления, чья-то частная методика, в принципе не научная, основанная на предпочтениях и зависимая от общего культурного фона и текущей ситуации предлагающего, неопровержимая и неверифицируемая. Больше относящаяся к области литературы и фантазии, чем к научному исследованию в том виде, как она предложена. Интересно, конечно, предложить свой вариант, но я нисколько не рассчитываю, что точку зрения, аналогичную мной обозначенной, независимо от меня предложит хоть сколько-нибудь заметное количество людей. Было бы интересно провести полевые исследования, иначе это работа с одним человеком. Чей-то образный ряд – притом зачастую представление о чуждом (когда европеец М.Генон говорит о Японии или Индии), - выросшее из собственного культурного бэкграунда, ценность имеет небольшую: чисто субъективную, для автора-владельца своего высказывания.

Моя метафора (драконоборец, увязший со своим подвигом, сказка о Егории Храбром) специфична, это мое представление о стране, выросшее из текущего эмоционального состояния (затянувшегося…), фона имевших место событий, оно опосредовано в том числе ныне читаемой художественной литературой, оно включено в общее течение мысли сейчас.

Предлагать более общую метафору, более простую – значит ждать, что ее разделят больше, чем один человек (я). Но раз я считаю это просто упражнением, развитием собственного ассоциативного мышления (но никак не методом исследования мной культуры страны) , то почему бы и не попробовать.

В таком случае метафорой русского/российского менталитета, типичных эмоциональных реакций, типичных политических и этических решений, “работающих” в культуре ценностей будет московский трамвай.

Во-первых, это наглядное представление о нашей разобщенности при том, что бытует мнение и в любой момент (нужный) может воспрять надежда, что “уж мы-то все вместе”. Все действительно едут вместе, потому что “поезд проедет лишь там, где проложен путь”, другого способа куда-то приехать просто нет (хотя люди вроде poètes maudits выпрыгивают на ходу ), но каждый едет по своим делам, и они его заботят больше, чем конечная точка маршрута. Почти все сойдут раньше, чем трамвай приедет. Да и слишком устали уже ждать и ехать в тесноте и неудобстве, не до ближнего своего становится, когда сам едва балансируешь на одной ноге.

Кроме того, что каждый едет по своим делам и со своим грузом, все изолированы друг от друга, все еще друг другом недовольны. Мы болезненно реагируем на вторжение в собственное пространство, забыв, что давно его лишились, что имеем только общее, разделенное пространство. Я понимаю, почему, дорвавшись до материальной обеспеченности и строя свой собственный дом, люди возводят чудовищные монстрообразные бетонные заборы: потому что они 20 лет были вынуждены переодеваться на глазах всей коммуналки. Мы сами создали условия нашей жизни такими, что стоим вплотную друг к другу. И здесь необходима подчеркнутая вежливость и деликатность, когда небольшим и случайным движением легко травмировать близко стоящего человека, нужна сдержанность и некоторая “холодность”, а русским человеком она всегда отвергалась, считалась не достоинством, равновесием осторожности, а черствостью, равнодушием. Вы не русские – если всем двором не принимаете участия в решении проблем отдельно взятой семьи. Человек плохо переносит вторжения в его личную жизнь, это нормально и понятно, но русские/российские люди без этого как-то скучают. Нет понимания, что такое privacy, нет жестко очерченных границ личного пространства, подходя к которым, у европейцев принято спрашивать разрешения.

Если на пятачке в квадратный метр поставить двух японцев, они будут вежливо улыбаться друг другу и вместе ждать, когда эксперимент закончится. Англичане, может быть, после произнесенного приветствия больше и не посмотрят друг на друга. А двое русских вскоре заскучают и через 20 минут вцепятся друг в друга. Сцепятся друг с другом, скорее всего, и испанцы, но совсем с другой целью и по другим причинам. Внутреннее беспокойство есть в русском человеке, которое он не умеет ни сдерживать, ни облекать в пристойные формы, он не смог научиться с ним жить. И это что-то иное, чем бешеный темперамент южан-европейцев, их адское самолюбие, ищущее повода заметить, что его якобы уязвили, или желающее посостязаться с еще одним незнакомцем – вдруг интересный противник? У них – жажда жизни, у нас – страх жизни.

Так же типичные варианты поведения проявляются в нарисованной мною картинке.
В трамвае свое неудобство человек либо будет молча терпеть (вариант “интеллигента”, и он тоже не хорош ), либо так же молча его устранит, нарушив и личное пространство, и всякие права, и вообще проигнорировав человеческую природу того, кому не повезло оказаться у него на пути и быть “неудобством”(“вариант хама”). Такое впечатление, что все общество (наш трамвай) состоит из одних интровертов. Разговаривать друг с другом люди не хотят, не умеют и боятся. Меньше боятся грубой силы, чем заговорить с соседом и попытаться разрешить вопрос с минимальным обоюдным дискомфортом. Эта подозрительность и трусоватость (“как бы не еще ухудшить свое положение проявленной инициативой”) превращается в аутизм и солипсизм. Мир – сон, есть только я один, вижу, что еду в трамвае, плохо, неудобно, но ничего, еще чуть-чуть потерплю, и скоро сон закончится.

Мгновенно рассыпается общность на остановке (когда начинают действовать частные интересы), а во время поездки, если двое не крайне недовольны друг другом, могут и разоткровенничаться: быть искренними, простыми, быть добрыми. Один на один наши сограждане прекрасны. Сам по себе он, конечно, бросится защищать кого-нибудь, если увидит несправедливость, но редко кто решится это сделать на глазах у многих, выйти в круг и стать мишенью, хотя бы для глаз. Страх жизни засел прочно. Забиться под землю, а если уж оказался (вышел ли, вытащили ли) на поверхности, то драться яростно, жестко, без правил, потеряв чувство места-времени, со всеми. Так дерутся лисы и крысы.


Всё близко, в тесноте, всё перед глазами. И ничего своего. Чужое, данное взаймы (от одолженных у коллеги денег до зарплаты или зонта до “места в трамвае” – времени своей жизни, а ведь если почувствуешь, что и ты сам мог бы и не жить, и если живешь, то ведь из-за тебя не родился и не живет, соответственно, кто-то другой, то к этому времени по-другому относишься), воспринимается как должное, его порча не вызывает ни стыда у сделавшего, ни удивления у видевших. Но если что-то в общественное пользование не предоставляется (кто-то гордый такой, что не хочет “делиться”, заветное прямо слово), этот факт вызывает не просто раздражение, а ненависть, которая изливается на всех без разбора, безвекторно. Для русского менталитета очень легко развернуться и дать залп по своим, потому что “ они не поддержали меня, когда я выступил против чужих”. Очень сильна эта черта: судить по себе и требовать от других быть “не хуже”: такими же сильными, такими же быстрыми, таким же…во всем. “И даже лучше” – и в этом требовании доходить до безжалостности. А что “нет ничего своего” – так это даже предмет гордости: что “бессребреники” и “ценности исключительно духовные”, но это не мешает пользоваться “вещами” других, даже оправдывает и санкционирует это в глазах таких же “бессребреников”.

Вот такая печальная картина. Можно жить и в трамвае, раз уж в него погрузились: просто каждодневно выполнять свою долю работы (это не значит: на нелюбимой работе физически находиться от звонка до звонка; работа как призвание может быть самой различной; кто-то, может, одним своим присутствием исцеляет болезнь и печаль, кто-то пишет роман, отдавая этому делу жизнь, а кто-то его после самозабвенно читает, - и это есть работа разных людей). Понимая правильно, что такое чувство собственного достоинства, беречь нервы и силы других.
Ничего из этого не противоречит русскому/российскому менталитету, другое дело – что непривычно.

------------------------------------
shlomith_mirka: (Default)
А вот будут здесь лежать эссе учебные. 2011 год, весна.

------------------

ЗАДАНИЕ № 5. РОССИЯ КАК ЦИВИЛИЗАЦИЯ. К кому типу относится, на Ваш взгляд русская/российская цивилизации: западная, восточная, евразийская, или особая российская. Ответ обоснуйте с точки зрения наличия в российской цивилизации сущностных характеристик того или иного типа.

Мы имеем типично “восточный”, пассивный по базовой модели реакции и необозримый вширь и вглубь субстрат, но на него, как на мягкую глину, наложены “западные” формы. Они жестки, со временем они проникают, вдавливаются относительно глубоко в вязкую массу, они задают размер и вид получаемых кирпичей. Но, тем не менее, - это только поверхностный слой. Для того, чтобы получился полностью “западный” продукт (экономическое преобразование, политическое решение, принятие социумом западной нравственной категории), еще необходима большая работа: сушка, обжиг. На деле мы имеем внутри сырую, ненадежную массу, а снаружи видимость годного кирпича, глянец. Собственно, какие процессы происходят внутри всей огромной массы, не попавшей в зону проникновения “западных” форм, ни рассчитать, ни спрогнозировать нельзя. Справиться бы с тем, что происходит с материалом, вовлеченным в “формы”, в процесс создания западных по типу институтов.
Этот “поверхностный слой ” очень важен, он отвечает за реакции российской культуры на внешние по отношению к ней факторы: политические решения других стран, межкультурные процессы. Чтобы участвовать в этом диалоге, ответный сигнал, респонс культуры должен вписываться в тот нормативный канал, по которому ведется коммуникация, иначе культура не будет принята как равноправный партнер и собеседник. И этот коммуникативный канал в современном мире – “западный”: требующий однозначности связей, четкости аналитических операций, личной ответственности каждого лица, вступающего в переговоры. Культуры, позволяющие себе в политике “восточное лукавство” или варварскую безвекторную агрессивность будут подвергнуты остракизму, культуры окажутся в изоляции. Миру продиктованы жесткие “западные” нормы коммуникации, ведения бизнеса, и хорошо это или плохо, приведет ли к стиранию национального своеобразия или, напротив, привьет на нашу еще довольно дикую почву ценности гуманизма и свободы (в западном ее понимании), это так.
С точки зрения форм и способов познания мира, отражения его в сознании носителя российской культуры, наша культура “восточна” по происхождению, по бытующим в социуме стереотипам.
Сознание носителя русской/российской культуры мифологемно с самого начала, реальная воспринимая действительность сливалась с воображаемой и несуществующей всегда и исконно, задолго до того, как, вместе и вслед Западной цивилизации в культурном поле постмодернизма в России размножились не наполненные содержанием симулякры. Человек российской/русской культуры легко, не осознавая катастрофы провала разума, переходит от рационального познания к интуитивному. Для западного “мыслящего” субъекта познания иррациональное – темное, враждебное по преимуществу, во всяком случае, заигрывать с ним опасно и ответственность полностью ложится на начавшего эту игу субъекта, его одного. Носитель русского культурного типа без усилий переходит от ratio к мифу и сказке, причем нормой для него является ожидание худшего: сказка черная и страшная. Он верит в “доброго царя”, который добр именно потому, что далеко, что не принадлежит к миру быта, беспросветному и дикому, в котором и проходит его жизнь. Да он может просто и не замечать течения этой жизни, равно серой, равно полной безразличия ко всему и вся, жить как будто в вечном обмороке. Это вера в иллюзии, далекие дали, не должно прилагать ни малейшего усилия, чтобы к ним приблизиться: они существуют не для того, чтобы стать чьей-то присвоенной реальностью. А если с “добрым царем” придется встретиться наяву, то несправедливость от него будет принято как должное и нормальное: чего еще ожидать от того, что приходит из нереальных “далей” и обретает плоть, как не того, что будет оно соответствовать образом и духом своим всей этой черной действительности.
Мировоззрение в целом пессимистично, сказывается опыт человека, привыкшего ожидать худшего. Но с этим сочетается безумная вера в чудо, в то, что все устроится и разрешится как-то само, без участия субъекта: даром перепавшее счастье, наследство, подарок судьбы, “халяву”. Неискоренимо это желание: приобрести без труда (“халява”), получить награду за некачественно выполненную работу, потому что это оказалось незамеченным (“халтура”), проскочить, обойти, оставить кого-то в дураках (“сам виноват, раз не мог, как я”), желание утверждаться за счет унижения другого. И нет понимания, насколько это аморально. Есть “польза”, есть “выгода”, и разговоры о “духовности” отступают на второй план. Нет в русской культуре восточного приоритета нравственности над писаным законом, потому что нет самой нравственности (пусть в “восточном” изводе), хотя традиция-то как раз есть: традиция безнравственности. И только в крайнем случае происходит апелляция не к ней, а к писаному закону: и закон – западный.
В русских сказках – самому ничтожному, незаслуживающему, не ищущему и не надеющемуся ни на что достается волшебная щука, жар-птица, сокровище, жена-умница-красавица; а активность и попытки выбраться из своего болота – порицаются, “знай свой шесток”, связываются с гордыней, пренебрежением к своему кругу и традиции.
---
Месиво, болото, которое все поглощает, индифферентная, безразличная ко всему прорва. Если что-то попадает в него – остается на поверхности, постепенно задыхается и гибнет. Равнодушна она ко злу и к добру – до тех пор, пока семена того или другого не прорастают, не кристаллизуются внутри этой толщи во что-то уже твердокаменное, отчетливое, очерченное определенными формами, то есть – когда уже поздно. Только тогда наступает реакция культуры, пробуждение. Все остальное время – анабиоз, спячка. Или – поднимается муть, если всколыхнется это болото. Что в нем вырастает хорошего – дело случайности, не заслуга безликой “среды”, а дар и жертва отдельных людей. В уста Базарова И.С. Тургенев вкладывает слова, что нет ничего гнуснее, подлее народных поговорок, отражающих дух и мораль этих людей.
Собственно, так же омерзительны сюжеты современных рекламных роликов: отнять, не дать, не поделиться, обмануть, свалить вину – и чувствовать себя крайне довольным. Хотя это не вина только русской/российской культуры: дух потребительского общества.
Индивидуализм худшего пошиба: лишь бы меня не трогали, “моя хата с краю” – и спать-спать-спать дальше, вечно. Только спить не царевна, а жуткий леший или водяной. Это усталость народа, старость этноса; и она даже не в столетиях истории измеряется; похоже, русский - как государствообразующий народ, времен еще Киевской, а потом Московской Руси, - родился стариком. Кроме того, пережитого опыта деспотий, бесцеремонности вмешательства государства во всё и вся уже достаточно, чтобы отбить желание строить собственный чистый дом, где придерживают дверь и говорят “спасибо”, “пожалуйста” и “извините”: все равно в любой момент вломятся, натопчут грязными сапогами, велят выметаться. Только у очень немногих после этого не опустятся руки. Огромна усталость народа, всего в целом и каждого человека в любой семье, любой женщины, любого мужчины. Каждый – раненое животное. Каждый пошевелится (и еще как: разнесет и опоры, и стены, и от леса вокруг одни пни останутся!), только если задело за живое. Но до тех пор – будет долго, долго терпеть: западную модель “давайте обсудим условия” русский человек примет за какую-то слабохарактерность, отсутствие мужской воли выдюжить. То, что переговоры, диалог способны изначально значительно изменить складывающуюся ситуацию, привести к взаимному удовлетворению, русский человек, конечно, понимает, но если и будет загодя принимать меры, сделает это молчком, втихую, чтобы ему не помешали. Из-за того, что сам в принципе готов “терпеть”, с равнодушием отнесется и к бедам соседа: “а почему бы и ему не потерпеть?”. Нет понимания, что люди различны, предъявлять ко всем одинаковые требования (пусть даже ровно такие же, как к себе!) – как минимум неразумно, не говоря о том, что негуманно.
Не глупость – а отупение, равнодушие, и в том числе и к себе: нечего беречь, хранить, то, ради чего прилагали большие усилие, дало мизерный результат, то, что зарабатывалось с большим трудом, просто ничего не стоит, не говоря о том, что его всегда могут отнять (если кто-то решит, что оно хоть чего-то стоит). Хлам, грязь повсеместно – потому что нет “моего дома”, есть место, где будет ночевать, перетерпевать, перебиваться. В опыте этого корень укрепившейся в менталитете неприязни к тому, кто еще что-то делает и на что-то надеется, самооправдания за собственное бездействие и, в то же время, накопившейся ярости, возможности бунта: да сколько же можно! Это сила, но ей не быть конструктивной и созидающей, слишком аффективна, слишком безвекторна (как ударная волна – просто сметает всё), слишком кратковременна. И снова наступает период апатии и сна.
-------------
Единодушие – только в неучастии. Человек сам по себе, носитель русской/российской культуры, может сделать многое: достойное, справедливое, самоотверженное. Но на глазах у других – никогда не выбьется из общей колеи (и это скорее дальневосточная, китайско-японская традиция), не станет вести себя, как ближнесвосточный пророк, неординарным поведением показывая и объясняя нечто важное. Это трактуется в нашем культурном пространстве как юродство, что редко одобрялось, хотя и не порицалось, вызывало скорее жалость, чем пламенную веру и желание следовать за. И трактовалась как юродство, юродством и становилось, и часто в худшем смысле: жаждой личной святости через смирение перед личной ущербностью и обиженностью.
Отдельные люди – дар или наказание, чаще – дар, а болото – это судьба.
Русский психологический тип по-восточному склонен к фатализму. Время для носителя русского/российского сознания по-восточному циклично: цикличным осознается ход истории, замкнута в кольцо сама судьба (сон-пробуждение-сон); всякий миф, а они составляют подспудную основу коллективного сознания, творится одновременно в истории и в вечности, представляет вневременные события, образцы, архетипы.
Линейное течение времени россиянином осознается редко и прерывисто – когда он контактирует с носителем как раз такого восприятия времени, с носителем “западной” культурной действительности. Цикличность и медлительность “восточного” россиянину ближе. И при этом способность безболезненно на краткий период подстраиваться под тип собеседника – это восточная гибкость, присущая нам.
--------------
Коллективизм – только в бездействии, в молчании, единодушие попыткой незамечания сохранить привычное положение вещей, сделать произошедшее небывшим: русский/российский человек хорошо умеет закрывать глаза.
Если это созерцание, то несфокусированное, не нашедшее предмета. Какое-то неосмысленное белоглазое глядение в собственную муть, болотную воду. И оно выпивает силы, изматывает: потому что этим глядением гипнотизируем и себя, и то чудовище там над дне, тем больше срастаемся с ним - до невозможности впредь отделить, отсечь себя и свою человеческую (нравственную) природу от него, хищного, стихийного, за пределами категорий добра и зла обитающего. Этим парализуем все другие попытки движения, волю, чувства, любую другую активность: всматриванием как единственным средством пытаемся предотвратить ворочание зверя. То, что это патовая ситуация, полуспящему, заторможенному Индре-Георгию не ясно. Одно тело, одно сознание – прочнейшей паутиной герой связал себя с чудовище.
То, что в западной ли, в восточной ли мифологии всегда расчленено: свет и тьма, добро и зло, дракон и драконоборец, - в русском сознании переплетено и перепутано. Нет в былинах, не в сказаниях однозначного добра и однозначного зла: самый положительный герой совершает зло, которое его врагам не снилось, поддавшись аффектам, творя месть. В индийской мифологической системе есть только черное и белое, у скандинавов, у франков, у бриттов: есть справедливость, есть наказание. В русской мифологии совершивший зло вроде бы во всем остальном совершенно положительный герой прощается “просто так”. Это не милосердие. Это равнодушие: равноприятие добра и зла от любимой руки.
Характерная черта – подозрительность. Предчувствие во всем проникающем извне в культуру какого-то злого умысла.
Все заимствования искажаются, извращаются, оказавшись на этой почве, - и это превращение с ними производят чуть ли не намеренно, приспосабливая под себя, делая “безопасным”, для системы, для себя как элемента системы, чтобы новшество как-нибудь не принесло бы каких-нибудь существенных изменений. Вот что типично восточное – осознание некоей махины над собой, за собой, восхищение и преклонение перед нею: государства ли, Церкви ли, любой мелкой власти, лишь бы над; при ясном понимании, что она плоха, неуклюжа, неотлажена, что она скорее подомнет, чем выберет нормальный объездной путь, желание сохранить ее такой, какая она есть, страх обрушения. Вариант “ремонта” крайне редко рассматривается. Недоступно русскому/российскому пониманию то, что это не внешняя сила, данная для управления/ в наказание свыше, а способ организации людей, людьми же для своего блага и созданный.
Искажение происходить и из опасливой подозрительности, и из странного феномена русского психологического характера, извращенного, перевернутого понимания стыда-вины-греховности-наказания, в результате чего мыслится справедливым и правильным - “пусть мне будет еще хуже”. И тем, кто со мной, - уж заодно; им-то за что должно быть лучше? Привычка равнять и судить по себе – застарелая, восточная. Никогда эта культура не переживала Ренессанса с его торжеством человеческой красоты и уникальности, Реформации и протестантизма с его евангельской мощью, времени осознанной свободы и самостоятельно принятых решений: во что верить (мощнейшие религиозные волнения, закалка философско-богословских систем католицизма и протестантизма в диспутах друг с другом), кому подчиняться (Английская буржуазная революция, Великая французская революция, когда людьми создавались и опробовались различные формы управления, государственные и социальные институты), как и для чего работать (складывание здоровых капиталистических отношений). Русский/российский человек преимущественно привык просто брать (перенимать) или противиться навязанному сверху заимствованию, а не создавать и проверять собственным опытом.
Здесь сказывается та истина, что важен не воспринятый результат, а весь предуготовляющий путь, опыт труда по созданию.
Россия заимствует западные образцы, жесткие, устоявшиеся формы, опробованные и прошедшие проверку историей в их породивших странах, но даже если надеяться, что восприятие произойдет без искажения, ожидать успеха трудно. Никогда не будут ценны либеральные и демократические ценности, если они получены запакованными в коробке, как посылка, а не завоеваны, не созданы внутри самой культуры через осознанное отвержение других форм: авторитаризма, тоталитаризма, теократии.
-----
И в отдельно взятом русском человеке, и в этносе в целом есть какая-то тяга к самоуничтожению, оставляющая след в искусстве (особенно в литературе), в распространенных поведенческих реакциях, в ценностях и оценках. Причем коллектив, как правило, предпочитает медленное самоуничтожение: ума, души, духа, тела – комплексно и длиной в жизнь. Этого я не могу увидеть ни у одной другой культурной общности.
-------
Такие страны, в которых идеи, завоеватели, их религии и экономико-политические модели потонули, стали сначала бесформенно-ничьими, а потом воплотились в виде внутренне присущих культуре форм, - это Китай и отчасти Индия (до мусульманского нашествия). Это типично восточная модель поведения, “женская” культура, принимающая и поглощающая всех пришлецов. Поведение России похоже на эту модель с одним отличием. Китай поглотил варварское население своих северных окраин, пришедших из степи завоевателей-монголов “китаизировал” на мощной базе конфуцианства, не столько религиозного, сколько социально-этического учения. Россия, принимая “западные” образцы (университеты, разделение властей, научный тип мировоззрения), на протяжении всей своей истории пытается связать их с той базой, которая у Руси/России имеется: православие. И эта основа не этическая и не социальная, а только религиозная. И в этом слабость и неустойчивость российского социокультурного древа, на которое и производятся “прививки”. “Самодержавие” имелось – как самосознание верхушки, имперская идеология, а “народности”, в общем-то, и не существовало.
----
Хотя, возможно, все, что изложено мной выше, также является набором стереотипов, продуцируемых культурой же.
----
Но при этом наблюдается стремление увидеть себя со стороны, а “сторона” для России – это всегда Запад, почти никогда не Восток. Восток был ориентиром, был культурным эталоном, предоставляющим шаблоны, мерила и оценки, предоставляющим оптику для взгляда на себя для России только несколько раз за всю историю: это Византия, от в X веке Русью которой было воспринято христианство и, как это ни странно, Золотая Орда, татаро-монголы, то есть XIII век. Восток, пришедший с двух сторон. И принесенные этими двумя мощными “восточными” волнами изменения оказались самыми долговечными, прочными, продиффундировавшими в саму плоть нашей “глины”. Это, во-первых, христианство в его восточной, византийской редакции (но принимать во внимание и рассматривать его отличие его от западной (католической) традиции имеет смысл только после того, как раскол произошел и был осознан). Русь как княжество и царство не осознавала себя Востоком так же, как и Византия (Восточная Римская империя) не была таким уж Востоком по отношению к Западной Римской империи. Здесь важнее единство принадлежности, генетического наследования Риму, чем специфика населения (греки, армяне, евреи, тюрки, славянские народы на приграничье и прочие варвары), важнее их осознание своего гражданства, а не родоплеменной кровной принадлежности. Так что христианство как религия все же Западного мира в какой угодно его, христианства, редакции не является маркером восточного цивилизационного типа, в том числе и для русской/российской культуры, в определенный период его унаследовавшей.
Во-вторых, заимствованные от кочевников социальные, экономические, политические стандарты поведения, ценности, формы, отчасти – институты.
Важно иметь в виду то, как на себя смотрела сама Россия, называла себя она Востоком или Западом, в качестве какой культуры она выступала (или под каким лицом пыталась предстать) на международной арене.
В отношениях со Степью Русь также не считала себя Востоком. Вот они, кочевники, и были для нее Востоком, воплощением самой настоящей восточной мощи: жесточайшая иерархичность социальной (в точности копирующей военную) организации, беспрекословное подчинение хану, пренебрежение к личности любого из тех, кто не – единственный и незаменимый – правитель. Но дело в том, что для того времени фундаментальных различий между Востоком и Западом не существовало (до 15-17 веков, когда Запад стал носителем совершенно специфических черт), так же организованы были “варварские королевства” франков, вестготов и т.п., это исторически необходимый способ существований в данный период. Нет ничего удивительного, что Русь от Степи восприняла тяготение к авторитарному стилю правления (даже если не заимствовала бы – этот способ вызрел бы внутри как возможный и желательный на этапе преодоления раздробленности), системообразующую инфраструктуру (налогообложение, коммуникация), удивительно другое: что эти формы остались неизменными, непреобразованными на столь долгий исторический период. Видимо, Россия по-восточному пассивна, скупа на внешние движения и на внутренне переустройство и консервативна, как об этом говорилось и выше, но в психологическом, а не историческом аспекте.
Что касается научного типа мировоззрения (просвещенческого идеала, впоследствии позитивизма), то Россия стала воспринимать его не раньше, чем с реформами Петра I и созданием по западному образцу университетов и Академии наук. И это восприятие происходило, в отличие от попыток создать “западные” не по виду, а по структуре и сути социальные и политические институты, очень и очень эффективно. Мифологемность сознания основной части населения не мешало распространяться новому типу сознания и человека в среде интеллектуалов, сначала дворянской элиты, потом разночинцев, третьего сословия, а потом и профессионалов в науке. Это западное мышление, оказавшееся уместным и прижившееся в России, постановка целей западной техногенной цивилизации: жажда интеллектуального познания, надежда на внедрение достижения в практику, осознание ценностью деятельность по производству научных знаний. То, что это происходит медленно и кособоко – вина “глины”, субстрата восточной пассивности, непонимания, что бизнес (в западном понимании, ставшим практически универсальным) – это не синоним личного и быстрого обогащения, причем любым способом.
Мы снова видим разделение на два слоя (отчасти дублирующиеся и в социальном разрезе): “восточный” психологический, мировоззренческий субстрат (ни от кого, вероятно, не заимствованный, а ab initio, генетически такой, сформированный географическим, климатическими, другими сильнейшими и “первовлияющими” на культуру факторами на заре ее формирования) и более или менее прижившиеся на него западные “формы”. Причем эти формы являются необходимыми, практически безальтернативными для России, потому что соседний Восток (Дальний и Ближний) либо не создал таких форм (демократические идеи, ценность любой человеческой личности, а не только вождя или великого ученого/поэта, чью ценность тоже, кстати, можно легко и быстро “отменить”), либо присущие Восточному миру формы взаимодействия с соседями оказываются непригодными в масштабе всего мира, говорящего на языке ценностей Запада. Причем уже очень давно – с Эпохи Великих Географических Открытий. Можно много говорить о том, “навязаны” ли эти ценности миру, плохи ли они – в перспективе или уже сейчас дают трещину – но это так. Мир ведет диалог по-английски, экономический, научный обмен происходит по правилам Запада (открытость и транспарентность как корпоративные ценности – при незыблемости копирайта (!), не то что частной собственности).
Мировое сообщество предпримет меры по изоляции тех участников диалога, которые эти правила нарушают. Страны, не могущие в своей национальной культурной специфике выделить слоя, гибкого и способного к восприятию западных образцов, так, чтобы не нанести вреда собственной структуре (если они этого опасаются) “инфицированием” ее западными семенами, но при этом использовать этот слой как свою “часть” нейтральной полосы, как поле диалога, репрезентировать себя этим слоем перед миром, из коммуникации будут исключены. Или выберут добровольную самоизоляцию, самоустранятся, как это долго делала Япония, если не сочтут этот путь тупиковым. Но как раз именно Япония на современном этапе продемонстрировала удачный вариант этих “двух слоев”.
Россия тоже является двухслойной культурой. Я назвала бы это Евразией, евразийским типом, но я не вполне могу согласиться с оценками нашей специфики, данными идеологами этого философского направления (Н. С. Трубецкой, П. Н. Савицкий, Г. В. Флоровский и П. П. Сувчинский) и тем более перспектив России, предложенных ими.
Этническая комплементарность с монголоидами – дело просто привычки воспринимать их как “своих”, за долгое время вассальной зависимости от Орды они действительно стали так восприниматься: жестокие, до конца не понятные – но свои. И их совершенно закономерно предпочитали абсолютно неизвестным чужакам с Запада.
Православие перестало быть связующим звеном: кого и чего с кем и чем? Конфессиональное единство перестало быть значимым: каждый хочет быть сам по себе, но груза ответственности за свои же действия старается избежать. Выполнения этого естественного человеческого желания (хотя и не самого морального) в условиях современной действительности человек не может переложить ни на один социальный (религиозный) институт, а для подавляющего большинства населения к этому и сводится функция Церкви как института по “скреплению” социума. То, что это вообще следствие существования Церкви, а не дело ее прямого руководства и целенаправленных усилий, не желает быть принято как факт.
Идиократия как предпочтительная форма управления для евразийцев. На такую точку зрения можно возразить, что идеалы либерализма в современном мире не могут быть проигнорированы отдельно взятой страной без санкций по отношению к ней со стороны мирового сообщества: эффективных или неэффективных, отвечающих демократическим и гуманистическим идеалам или нет, но неких ответных мер вплоть до изоляции. Коллективизм является идеальной конструкции, православие как объединяющая доктрина не работает.
Вот с предложенным принципом демотии вместо демократического устройства можно было бы согласиться. Действительно для России, если бы она хотела идти по пути развития, диктуемого внутренними причинами и механизмами, а не следуя привычке подчинения авторитарному правителю без доли личной ответственности или создавая пустые оболочки западных институтов, эта форма участия социума в управлении была бы органичнее. Русский/российский человек в одинаковой степени равнодушно воспринимает что далекого ”царя”, правящего самовластно, что парламент, по замыслу представляющий его, человека, интересы. А находящийся “в пределах видимости”, занимающийся насущными проблемами земский собор вызовет больше доверия, предоставит опыт реального заинтересованного участия отдельно взятого человека-хозяина в общинных делах. С земского собора и спрос - в принципе возможен (а какие могут быть претензии к ”царю”? – никаких), он не будет представляться другой планетой, как ”Москва-Кремль-Хозяин”.
Вот только с авторитаризмом никакие комбинации хорошего результата не дадут.
Вот тогда и можно надеяться на осознанное участие “не за страх, а за совесть” человека в деле, которое его пока напрямую не затронуло, избавление от страха перед всесильностью и непредсказуемостью власти, обучение рациональному планированию и прогнозированию.
То есть как итог на сегодняшний день (год, век) мы имеем Восток, научающийся не быть, но говорить и работать, как Запад. Потому что иных эффективных моделей для России взять негде. Ни наработать своих она не успела в ходе исторических потрясений и перетасовок, ни Восток (Дальний) своими способами создания западного “слоя” (как поля диалога) делиться безвозмездно не поспешит.

==========================
shlomith_mirka: (Default)
А вот будут здесь лежать эссе учебные. 2011 год, весна.

------------------

ЗАДАНИЕ № 5. РОССИЯ КАК ЦИВИЛИЗАЦИЯ. К кому типу относится, на Ваш взгляд русская/российская цивилизации: западная, восточная, евразийская, или особая российская. Ответ обоснуйте с точки зрения наличия в российской цивилизации сущностных характеристик того или иного типа.

Мы имеем типично “восточный”, пассивный по базовой модели реакции и необозримый вширь и вглубь субстрат, но на него, как на мягкую глину, наложены “западные” формы. Они жестки, со временем они проникают, вдавливаются относительно глубоко в вязкую массу, они задают размер и вид получаемых кирпичей. Но, тем не менее, - это только поверхностный слой. Для того, чтобы получился полностью “западный” продукт (экономическое преобразование, политическое решение, принятие социумом западной нравственной категории), еще необходима большая работа: сушка, обжиг. На деле мы имеем внутри сырую, ненадежную массу, а снаружи видимость годного кирпича, глянец. Собственно, какие процессы происходят внутри всей огромной массы, не попавшей в зону проникновения “западных” форм, ни рассчитать, ни спрогнозировать нельзя. Справиться бы с тем, что происходит с материалом, вовлеченным в “формы”, в процесс создания западных по типу институтов.
Этот “поверхностный слой ” очень важен, он отвечает за реакции российской культуры на внешние по отношению к ней факторы: политические решения других стран, межкультурные процессы. Чтобы участвовать в этом диалоге, ответный сигнал, респонс культуры должен вписываться в тот нормативный канал, по которому ведется коммуникация, иначе культура не будет принята как равноправный партнер и собеседник. И этот коммуникативный канал в современном мире – “западный”: требующий однозначности связей, четкости аналитических операций, личной ответственности каждого лица, вступающего в переговоры. Культуры, позволяющие себе в политике “восточное лукавство” или варварскую безвекторную агрессивность будут подвергнуты остракизму, культуры окажутся в изоляции. Миру продиктованы жесткие “западные” нормы коммуникации, ведения бизнеса, и хорошо это или плохо, приведет ли к стиранию национального своеобразия или, напротив, привьет на нашу еще довольно дикую почву ценности гуманизма и свободы (в западном ее понимании), это так.
С точки зрения форм и способов познания мира, отражения его в сознании носителя российской культуры, наша культура “восточна” по происхождению, по бытующим в социуме стереотипам.
Сознание носителя русской/российской культуры мифологемно с самого начала, реальная воспринимая действительность сливалась с воображаемой и несуществующей всегда и исконно, задолго до того, как, вместе и вслед Западной цивилизации в культурном поле постмодернизма в России размножились не наполненные содержанием симулякры. Человек российской/русской культуры легко, не осознавая катастрофы провала разума, переходит от рационального познания к интуитивному. Для западного “мыслящего” субъекта познания иррациональное – темное, враждебное по преимуществу, во всяком случае, заигрывать с ним опасно и ответственность полностью ложится на начавшего эту игу субъекта, его одного. Носитель русского культурного типа без усилий переходит от ratio к мифу и сказке, причем нормой для него является ожидание худшего: сказка черная и страшная. Он верит в “доброго царя”, который добр именно потому, что далеко, что не принадлежит к миру быта, беспросветному и дикому, в котором и проходит его жизнь. Да он может просто и не замечать течения этой жизни, равно серой, равно полной безразличия ко всему и вся, жить как будто в вечном обмороке. Это вера в иллюзии, далекие дали, не должно прилагать ни малейшего усилия, чтобы к ним приблизиться: они существуют не для того, чтобы стать чьей-то присвоенной реальностью. А если с “добрым царем” придется встретиться наяву, то несправедливость от него будет принято как должное и нормальное: чего еще ожидать от того, что приходит из нереальных “далей” и обретает плоть, как не того, что будет оно соответствовать образом и духом своим всей этой черной действительности.
Мировоззрение в целом пессимистично, сказывается опыт человека, привыкшего ожидать худшего. Но с этим сочетается безумная вера в чудо, в то, что все устроится и разрешится как-то само, без участия субъекта: даром перепавшее счастье, наследство, подарок судьбы, “халяву”. Неискоренимо это желание: приобрести без труда (“халява”), получить награду за некачественно выполненную работу, потому что это оказалось незамеченным (“халтура”), проскочить, обойти, оставить кого-то в дураках (“сам виноват, раз не мог, как я”), желание утверждаться за счет унижения другого. И нет понимания, насколько это аморально. Есть “польза”, есть “выгода”, и разговоры о “духовности” отступают на второй план. Нет в русской культуре восточного приоритета нравственности над писаным законом, потому что нет самой нравственности (пусть в “восточном” изводе), хотя традиция-то как раз есть: традиция безнравственности. И только в крайнем случае происходит апелляция не к ней, а к писаному закону: и закон – западный.
В русских сказках – самому ничтожному, незаслуживающему, не ищущему и не надеющемуся ни на что достается волшебная щука, жар-птица, сокровище, жена-умница-красавица; а активность и попытки выбраться из своего болота – порицаются, “знай свой шесток”, связываются с гордыней, пренебрежением к своему кругу и традиции.
---
Месиво, болото, которое все поглощает, индифферентная, безразличная ко всему прорва. Если что-то попадает в него – остается на поверхности, постепенно задыхается и гибнет. Равнодушна она ко злу и к добру – до тех пор, пока семена того или другого не прорастают, не кристаллизуются внутри этой толщи во что-то уже твердокаменное, отчетливое, очерченное определенными формами, то есть – когда уже поздно. Только тогда наступает реакция культуры, пробуждение. Все остальное время – анабиоз, спячка. Или – поднимается муть, если всколыхнется это болото. Что в нем вырастает хорошего – дело случайности, не заслуга безликой “среды”, а дар и жертва отдельных людей. В уста Базарова И.С. Тургенев вкладывает слова, что нет ничего гнуснее, подлее народных поговорок, отражающих дух и мораль этих людей.
Собственно, так же омерзительны сюжеты современных рекламных роликов: отнять, не дать, не поделиться, обмануть, свалить вину – и чувствовать себя крайне довольным. Хотя это не вина только русской/российской культуры: дух потребительского общества.
Индивидуализм худшего пошиба: лишь бы меня не трогали, “моя хата с краю” – и спать-спать-спать дальше, вечно. Только спить не царевна, а жуткий леший или водяной. Это усталость народа, старость этноса; и она даже не в столетиях истории измеряется; похоже, русский - как государствообразующий народ, времен еще Киевской, а потом Московской Руси, - родился стариком. Кроме того, пережитого опыта деспотий, бесцеремонности вмешательства государства во всё и вся уже достаточно, чтобы отбить желание строить собственный чистый дом, где придерживают дверь и говорят “спасибо”, “пожалуйста” и “извините”: все равно в любой момент вломятся, натопчут грязными сапогами, велят выметаться. Только у очень немногих после этого не опустятся руки. Огромна усталость народа, всего в целом и каждого человека в любой семье, любой женщины, любого мужчины. Каждый – раненое животное. Каждый пошевелится (и еще как: разнесет и опоры, и стены, и от леса вокруг одни пни останутся!), только если задело за живое. Но до тех пор – будет долго, долго терпеть: западную модель “давайте обсудим условия” русский человек примет за какую-то слабохарактерность, отсутствие мужской воли выдюжить. То, что переговоры, диалог способны изначально значительно изменить складывающуюся ситуацию, привести к взаимному удовлетворению, русский человек, конечно, понимает, но если и будет загодя принимать меры, сделает это молчком, втихую, чтобы ему не помешали. Из-за того, что сам в принципе готов “терпеть”, с равнодушием отнесется и к бедам соседа: “а почему бы и ему не потерпеть?”. Нет понимания, что люди различны, предъявлять ко всем одинаковые требования (пусть даже ровно такие же, как к себе!) – как минимум неразумно, не говоря о том, что негуманно.
Не глупость – а отупение, равнодушие, и в том числе и к себе: нечего беречь, хранить, то, ради чего прилагали большие усилие, дало мизерный результат, то, что зарабатывалось с большим трудом, просто ничего не стоит, не говоря о том, что его всегда могут отнять (если кто-то решит, что оно хоть чего-то стоит). Хлам, грязь повсеместно – потому что нет “моего дома”, есть место, где будет ночевать, перетерпевать, перебиваться. В опыте этого корень укрепившейся в менталитете неприязни к тому, кто еще что-то делает и на что-то надеется, самооправдания за собственное бездействие и, в то же время, накопившейся ярости, возможности бунта: да сколько же можно! Это сила, но ей не быть конструктивной и созидающей, слишком аффективна, слишком безвекторна (как ударная волна – просто сметает всё), слишком кратковременна. И снова наступает период апатии и сна.
-------------
Единодушие – только в неучастии. Человек сам по себе, носитель русской/российской культуры, может сделать многое: достойное, справедливое, самоотверженное. Но на глазах у других – никогда не выбьется из общей колеи (и это скорее дальневосточная, китайско-японская традиция), не станет вести себя, как ближнесвосточный пророк, неординарным поведением показывая и объясняя нечто важное. Это трактуется в нашем культурном пространстве как юродство, что редко одобрялось, хотя и не порицалось, вызывало скорее жалость, чем пламенную веру и желание следовать за. И трактовалась как юродство, юродством и становилось, и часто в худшем смысле: жаждой личной святости через смирение перед личной ущербностью и обиженностью.
Отдельные люди – дар или наказание, чаще – дар, а болото – это судьба.
Русский психологический тип по-восточному склонен к фатализму. Время для носителя русского/российского сознания по-восточному циклично: цикличным осознается ход истории, замкнута в кольцо сама судьба (сон-пробуждение-сон); всякий миф, а они составляют подспудную основу коллективного сознания, творится одновременно в истории и в вечности, представляет вневременные события, образцы, архетипы.
Линейное течение времени россиянином осознается редко и прерывисто – когда он контактирует с носителем как раз такого восприятия времени, с носителем “западной” культурной действительности. Цикличность и медлительность “восточного” россиянину ближе. И при этом способность безболезненно на краткий период подстраиваться под тип собеседника – это восточная гибкость, присущая нам.
--------------
Коллективизм – только в бездействии, в молчании, единодушие попыткой незамечания сохранить привычное положение вещей, сделать произошедшее небывшим: русский/российский человек хорошо умеет закрывать глаза.
Если это созерцание, то несфокусированное, не нашедшее предмета. Какое-то неосмысленное белоглазое глядение в собственную муть, болотную воду. И оно выпивает силы, изматывает: потому что этим глядением гипнотизируем и себя, и то чудовище там над дне, тем больше срастаемся с ним - до невозможности впредь отделить, отсечь себя и свою человеческую (нравственную) природу от него, хищного, стихийного, за пределами категорий добра и зла обитающего. Этим парализуем все другие попытки движения, волю, чувства, любую другую активность: всматриванием как единственным средством пытаемся предотвратить ворочание зверя. То, что это патовая ситуация, полуспящему, заторможенному Индре-Георгию не ясно. Одно тело, одно сознание – прочнейшей паутиной герой связал себя с чудовище.
То, что в западной ли, в восточной ли мифологии всегда расчленено: свет и тьма, добро и зло, дракон и драконоборец, - в русском сознании переплетено и перепутано. Нет в былинах, не в сказаниях однозначного добра и однозначного зла: самый положительный герой совершает зло, которое его врагам не снилось, поддавшись аффектам, творя месть. В индийской мифологической системе есть только черное и белое, у скандинавов, у франков, у бриттов: есть справедливость, есть наказание. В русской мифологии совершивший зло вроде бы во всем остальном совершенно положительный герой прощается “просто так”. Это не милосердие. Это равнодушие: равноприятие добра и зла от любимой руки.
Характерная черта – подозрительность. Предчувствие во всем проникающем извне в культуру какого-то злого умысла.
Все заимствования искажаются, извращаются, оказавшись на этой почве, - и это превращение с ними производят чуть ли не намеренно, приспосабливая под себя, делая “безопасным”, для системы, для себя как элемента системы, чтобы новшество как-нибудь не принесло бы каких-нибудь существенных изменений. Вот что типично восточное – осознание некоей махины над собой, за собой, восхищение и преклонение перед нею: государства ли, Церкви ли, любой мелкой власти, лишь бы над; при ясном понимании, что она плоха, неуклюжа, неотлажена, что она скорее подомнет, чем выберет нормальный объездной путь, желание сохранить ее такой, какая она есть, страх обрушения. Вариант “ремонта” крайне редко рассматривается. Недоступно русскому/российскому пониманию то, что это не внешняя сила, данная для управления/ в наказание свыше, а способ организации людей, людьми же для своего блага и созданный.
Искажение происходить и из опасливой подозрительности, и из странного феномена русского психологического характера, извращенного, перевернутого понимания стыда-вины-греховности-наказания, в результате чего мыслится справедливым и правильным - “пусть мне будет еще хуже”. И тем, кто со мной, - уж заодно; им-то за что должно быть лучше? Привычка равнять и судить по себе – застарелая, восточная. Никогда эта культура не переживала Ренессанса с его торжеством человеческой красоты и уникальности, Реформации и протестантизма с его евангельской мощью, времени осознанной свободы и самостоятельно принятых решений: во что верить (мощнейшие религиозные волнения, закалка философско-богословских систем католицизма и протестантизма в диспутах друг с другом), кому подчиняться (Английская буржуазная революция, Великая французская революция, когда людьми создавались и опробовались различные формы управления, государственные и социальные институты), как и для чего работать (складывание здоровых капиталистических отношений). Русский/российский человек преимущественно привык просто брать (перенимать) или противиться навязанному сверху заимствованию, а не создавать и проверять собственным опытом.
Здесь сказывается та истина, что важен не воспринятый результат, а весь предуготовляющий путь, опыт труда по созданию.
Россия заимствует западные образцы, жесткие, устоявшиеся формы, опробованные и прошедшие проверку историей в их породивших странах, но даже если надеяться, что восприятие произойдет без искажения, ожидать успеха трудно. Никогда не будут ценны либеральные и демократические ценности, если они получены запакованными в коробке, как посылка, а не завоеваны, не созданы внутри самой культуры через осознанное отвержение других форм: авторитаризма, тоталитаризма, теократии.
-----
И в отдельно взятом русском человеке, и в этносе в целом есть какая-то тяга к самоуничтожению, оставляющая след в искусстве (особенно в литературе), в распространенных поведенческих реакциях, в ценностях и оценках. Причем коллектив, как правило, предпочитает медленное самоуничтожение: ума, души, духа, тела – комплексно и длиной в жизнь. Этого я не могу увидеть ни у одной другой культурной общности.
-------
Такие страны, в которых идеи, завоеватели, их религии и экономико-политические модели потонули, стали сначала бесформенно-ничьими, а потом воплотились в виде внутренне присущих культуре форм, - это Китай и отчасти Индия (до мусульманского нашествия). Это типично восточная модель поведения, “женская” культура, принимающая и поглощающая всех пришлецов. Поведение России похоже на эту модель с одним отличием. Китай поглотил варварское население своих северных окраин, пришедших из степи завоевателей-монголов “китаизировал” на мощной базе конфуцианства, не столько религиозного, сколько социально-этического учения. Россия, принимая “западные” образцы (университеты, разделение властей, научный тип мировоззрения), на протяжении всей своей истории пытается связать их с той базой, которая у Руси/России имеется: православие. И эта основа не этическая и не социальная, а только религиозная. И в этом слабость и неустойчивость российского социокультурного древа, на которое и производятся “прививки”. “Самодержавие” имелось – как самосознание верхушки, имперская идеология, а “народности”, в общем-то, и не существовало.
----
Хотя, возможно, все, что изложено мной выше, также является набором стереотипов, продуцируемых культурой же.
----
Но при этом наблюдается стремление увидеть себя со стороны, а “сторона” для России – это всегда Запад, почти никогда не Восток. Восток был ориентиром, был культурным эталоном, предоставляющим шаблоны, мерила и оценки, предоставляющим оптику для взгляда на себя для России только несколько раз за всю историю: это Византия, от в X веке Русью которой было воспринято христианство и, как это ни странно, Золотая Орда, татаро-монголы, то есть XIII век. Восток, пришедший с двух сторон. И принесенные этими двумя мощными “восточными” волнами изменения оказались самыми долговечными, прочными, продиффундировавшими в саму плоть нашей “глины”. Это, во-первых, христианство в его восточной, византийской редакции (но принимать во внимание и рассматривать его отличие его от западной (католической) традиции имеет смысл только после того, как раскол произошел и был осознан). Русь как княжество и царство не осознавала себя Востоком так же, как и Византия (Восточная Римская империя) не была таким уж Востоком по отношению к Западной Римской империи. Здесь важнее единство принадлежности, генетического наследования Риму, чем специфика населения (греки, армяне, евреи, тюрки, славянские народы на приграничье и прочие варвары), важнее их осознание своего гражданства, а не родоплеменной кровной принадлежности. Так что христианство как религия все же Западного мира в какой угодно его, христианства, редакции не является маркером восточного цивилизационного типа, в том числе и для русской/российской культуры, в определенный период его унаследовавшей.
Во-вторых, заимствованные от кочевников социальные, экономические, политические стандарты поведения, ценности, формы, отчасти – институты.
Важно иметь в виду то, как на себя смотрела сама Россия, называла себя она Востоком или Западом, в качестве какой культуры она выступала (или под каким лицом пыталась предстать) на международной арене.
В отношениях со Степью Русь также не считала себя Востоком. Вот они, кочевники, и были для нее Востоком, воплощением самой настоящей восточной мощи: жесточайшая иерархичность социальной (в точности копирующей военную) организации, беспрекословное подчинение хану, пренебрежение к личности любого из тех, кто не – единственный и незаменимый – правитель. Но дело в том, что для того времени фундаментальных различий между Востоком и Западом не существовало (до 15-17 веков, когда Запад стал носителем совершенно специфических черт), так же организованы были “варварские королевства” франков, вестготов и т.п., это исторически необходимый способ существований в данный период. Нет ничего удивительного, что Русь от Степи восприняла тяготение к авторитарному стилю правления (даже если не заимствовала бы – этот способ вызрел бы внутри как возможный и желательный на этапе преодоления раздробленности), системообразующую инфраструктуру (налогообложение, коммуникация), удивительно другое: что эти формы остались неизменными, непреобразованными на столь долгий исторический период. Видимо, Россия по-восточному пассивна, скупа на внешние движения и на внутренне переустройство и консервативна, как об этом говорилось и выше, но в психологическом, а не историческом аспекте.
Что касается научного типа мировоззрения (просвещенческого идеала, впоследствии позитивизма), то Россия стала воспринимать его не раньше, чем с реформами Петра I и созданием по западному образцу университетов и Академии наук. И это восприятие происходило, в отличие от попыток создать “западные” не по виду, а по структуре и сути социальные и политические институты, очень и очень эффективно. Мифологемность сознания основной части населения не мешало распространяться новому типу сознания и человека в среде интеллектуалов, сначала дворянской элиты, потом разночинцев, третьего сословия, а потом и профессионалов в науке. Это западное мышление, оказавшееся уместным и прижившееся в России, постановка целей западной техногенной цивилизации: жажда интеллектуального познания, надежда на внедрение достижения в практику, осознание ценностью деятельность по производству научных знаний. То, что это происходит медленно и кособоко – вина “глины”, субстрата восточной пассивности, непонимания, что бизнес (в западном понимании, ставшим практически универсальным) – это не синоним личного и быстрого обогащения, причем любым способом.
Мы снова видим разделение на два слоя (отчасти дублирующиеся и в социальном разрезе): “восточный” психологический, мировоззренческий субстрат (ни от кого, вероятно, не заимствованный, а ab initio, генетически такой, сформированный географическим, климатическими, другими сильнейшими и “первовлияющими” на культуру факторами на заре ее формирования) и более или менее прижившиеся на него западные “формы”. Причем эти формы являются необходимыми, практически безальтернативными для России, потому что соседний Восток (Дальний и Ближний) либо не создал таких форм (демократические идеи, ценность любой человеческой личности, а не только вождя или великого ученого/поэта, чью ценность тоже, кстати, можно легко и быстро “отменить”), либо присущие Восточному миру формы взаимодействия с соседями оказываются непригодными в масштабе всего мира, говорящего на языке ценностей Запада. Причем уже очень давно – с Эпохи Великих Географических Открытий. Можно много говорить о том, “навязаны” ли эти ценности миру, плохи ли они – в перспективе или уже сейчас дают трещину – но это так. Мир ведет диалог по-английски, экономический, научный обмен происходит по правилам Запада (открытость и транспарентность как корпоративные ценности – при незыблемости копирайта (!), не то что частной собственности).
Мировое сообщество предпримет меры по изоляции тех участников диалога, которые эти правила нарушают. Страны, не могущие в своей национальной культурной специфике выделить слоя, гибкого и способного к восприятию западных образцов, так, чтобы не нанести вреда собственной структуре (если они этого опасаются) “инфицированием” ее западными семенами, но при этом использовать этот слой как свою “часть” нейтральной полосы, как поле диалога, репрезентировать себя этим слоем перед миром, из коммуникации будут исключены. Или выберут добровольную самоизоляцию, самоустранятся, как это долго делала Япония, если не сочтут этот путь тупиковым. Но как раз именно Япония на современном этапе продемонстрировала удачный вариант этих “двух слоев”.
Россия тоже является двухслойной культурой. Я назвала бы это Евразией, евразийским типом, но я не вполне могу согласиться с оценками нашей специфики, данными идеологами этого философского направления (Н. С. Трубецкой, П. Н. Савицкий, Г. В. Флоровский и П. П. Сувчинский) и тем более перспектив России, предложенных ими.
Этническая комплементарность с монголоидами – дело просто привычки воспринимать их как “своих”, за долгое время вассальной зависимости от Орды они действительно стали так восприниматься: жестокие, до конца не понятные – но свои. И их совершенно закономерно предпочитали абсолютно неизвестным чужакам с Запада.
Православие перестало быть связующим звеном: кого и чего с кем и чем? Конфессиональное единство перестало быть значимым: каждый хочет быть сам по себе, но груза ответственности за свои же действия старается избежать. Выполнения этого естественного человеческого желания (хотя и не самого морального) в условиях современной действительности человек не может переложить ни на один социальный (религиозный) институт, а для подавляющего большинства населения к этому и сводится функция Церкви как института по “скреплению” социума. То, что это вообще следствие существования Церкви, а не дело ее прямого руководства и целенаправленных усилий, не желает быть принято как факт.
Идиократия как предпочтительная форма управления для евразийцев. На такую точку зрения можно возразить, что идеалы либерализма в современном мире не могут быть проигнорированы отдельно взятой страной без санкций по отношению к ней со стороны мирового сообщества: эффективных или неэффективных, отвечающих демократическим и гуманистическим идеалам или нет, но неких ответных мер вплоть до изоляции. Коллективизм является идеальной конструкции, православие как объединяющая доктрина не работает.
Вот с предложенным принципом демотии вместо демократического устройства можно было бы согласиться. Действительно для России, если бы она хотела идти по пути развития, диктуемого внутренними причинами и механизмами, а не следуя привычке подчинения авторитарному правителю без доли личной ответственности или создавая пустые оболочки западных институтов, эта форма участия социума в управлении была бы органичнее. Русский/российский человек в одинаковой степени равнодушно воспринимает что далекого ”царя”, правящего самовластно, что парламент, по замыслу представляющий его, человека, интересы. А находящийся “в пределах видимости”, занимающийся насущными проблемами земский собор вызовет больше доверия, предоставит опыт реального заинтересованного участия отдельно взятого человека-хозяина в общинных делах. С земского собора и спрос - в принципе возможен (а какие могут быть претензии к ”царю”? – никаких), он не будет представляться другой планетой, как ”Москва-Кремль-Хозяин”.
Вот только с авторитаризмом никакие комбинации хорошего результата не дадут.
Вот тогда и можно надеяться на осознанное участие “не за страх, а за совесть” человека в деле, которое его пока напрямую не затронуло, избавление от страха перед всесильностью и непредсказуемостью власти, обучение рациональному планированию и прогнозированию.
То есть как итог на сегодняшний день (год, век) мы имеем Восток, научающийся не быть, но говорить и работать, как Запад. Потому что иных эффективных моделей для России взять негде. Ни наработать своих она не успела в ходе исторических потрясений и перетасовок, ни Восток (Дальний) своими способами создания западного “слоя” (как поля диалога) делиться безвозмездно не поспешит.

==========================
shlomith_mirka: (Default)
А вот будут здесь лежать эссе учебные. 2011 год, весна.

------------------

ЗАДАНИЕ № 5. РОССИЯ КАК ЦИВИЛИЗАЦИЯ. К кому типу относится, на Ваш взгляд русская/российская цивилизации: западная, восточная, евразийская, или особая российская. Ответ обоснуйте с точки зрения наличия в российской цивилизации сущностных характеристик того или иного типа.

Мы имеем типично “восточный”, пассивный по базовой модели реакции и необозримый вширь и вглубь субстрат, но на него, как на мягкую глину, наложены “западные” формы. Они жестки, со временем они проникают, вдавливаются относительно глубоко в вязкую массу, они задают размер и вид получаемых кирпичей. Но, тем не менее, - это только поверхностный слой. Для того, чтобы получился полностью “западный” продукт (экономическое преобразование, политическое решение, принятие социумом западной нравственной категории), еще необходима большая работа: сушка, обжиг. На деле мы имеем внутри сырую, ненадежную массу, а снаружи видимость годного кирпича, глянец. Собственно, какие процессы происходят внутри всей огромной массы, не попавшей в зону проникновения “западных” форм, ни рассчитать, ни спрогнозировать нельзя. Справиться бы с тем, что происходит с материалом, вовлеченным в “формы”, в процесс создания западных по типу институтов.
Этот “поверхностный слой ” очень важен, он отвечает за реакции российской культуры на внешние по отношению к ней факторы: политические решения других стран, межкультурные процессы. Чтобы участвовать в этом диалоге, ответный сигнал, респонс культуры должен вписываться в тот нормативный канал, по которому ведется коммуникация, иначе культура не будет принята как равноправный партнер и собеседник. И этот коммуникативный канал в современном мире – “западный”: требующий однозначности связей, четкости аналитических операций, личной ответственности каждого лица, вступающего в переговоры. Культуры, позволяющие себе в политике “восточное лукавство” или варварскую безвекторную агрессивность будут подвергнуты остракизму, культуры окажутся в изоляции. Миру продиктованы жесткие “западные” нормы коммуникации, ведения бизнеса, и хорошо это или плохо, приведет ли к стиранию национального своеобразия или, напротив, привьет на нашу еще довольно дикую почву ценности гуманизма и свободы (в западном ее понимании), это так.
С точки зрения форм и способов познания мира, отражения его в сознании носителя российской культуры, наша культура “восточна” по происхождению, по бытующим в социуме стереотипам.
Сознание носителя русской/российской культуры мифологемно с самого начала, реальная воспринимая действительность сливалась с воображаемой и несуществующей всегда и исконно, задолго до того, как, вместе и вслед Западной цивилизации в культурном поле постмодернизма в России размножились не наполненные содержанием симулякры. Человек российской/русской культуры легко, не осознавая катастрофы провала разума, переходит от рационального познания к интуитивному. Для западного “мыслящего” субъекта познания иррациональное – темное, враждебное по преимуществу, во всяком случае, заигрывать с ним опасно и ответственность полностью ложится на начавшего эту игу субъекта, его одного. Носитель русского культурного типа без усилий переходит от ratio к мифу и сказке, причем нормой для него является ожидание худшего: сказка черная и страшная. Он верит в “доброго царя”, который добр именно потому, что далеко, что не принадлежит к миру быта, беспросветному и дикому, в котором и проходит его жизнь. Да он может просто и не замечать течения этой жизни, равно серой, равно полной безразличия ко всему и вся, жить как будто в вечном обмороке. Это вера в иллюзии, далекие дали, не должно прилагать ни малейшего усилия, чтобы к ним приблизиться: они существуют не для того, чтобы стать чьей-то присвоенной реальностью. А если с “добрым царем” придется встретиться наяву, то несправедливость от него будет принято как должное и нормальное: чего еще ожидать от того, что приходит из нереальных “далей” и обретает плоть, как не того, что будет оно соответствовать образом и духом своим всей этой черной действительности.
Мировоззрение в целом пессимистично, сказывается опыт человека, привыкшего ожидать худшего. Но с этим сочетается безумная вера в чудо, в то, что все устроится и разрешится как-то само, без участия субъекта: даром перепавшее счастье, наследство, подарок судьбы, “халяву”. Неискоренимо это желание: приобрести без труда (“халява”), получить награду за некачественно выполненную работу, потому что это оказалось незамеченным (“халтура”), проскочить, обойти, оставить кого-то в дураках (“сам виноват, раз не мог, как я”), желание утверждаться за счет унижения другого. И нет понимания, насколько это аморально. Есть “польза”, есть “выгода”, и разговоры о “духовности” отступают на второй план. Нет в русской культуре восточного приоритета нравственности над писаным законом, потому что нет самой нравственности (пусть в “восточном” изводе), хотя традиция-то как раз есть: традиция безнравственности. И только в крайнем случае происходит апелляция не к ней, а к писаному закону: и закон – западный.
В русских сказках – самому ничтожному, незаслуживающему, не ищущему и не надеющемуся ни на что достается волшебная щука, жар-птица, сокровище, жена-умница-красавица; а активность и попытки выбраться из своего болота – порицаются, “знай свой шесток”, связываются с гордыней, пренебрежением к своему кругу и традиции.
---
Месиво, болото, которое все поглощает, индифферентная, безразличная ко всему прорва. Если что-то попадает в него – остается на поверхности, постепенно задыхается и гибнет. Равнодушна она ко злу и к добру – до тех пор, пока семена того или другого не прорастают, не кристаллизуются внутри этой толщи во что-то уже твердокаменное, отчетливое, очерченное определенными формами, то есть – когда уже поздно. Только тогда наступает реакция культуры, пробуждение. Все остальное время – анабиоз, спячка. Или – поднимается муть, если всколыхнется это болото. Что в нем вырастает хорошего – дело случайности, не заслуга безликой “среды”, а дар и жертва отдельных людей. В уста Базарова И.С. Тургенев вкладывает слова, что нет ничего гнуснее, подлее народных поговорок, отражающих дух и мораль этих людей.
Собственно, так же омерзительны сюжеты современных рекламных роликов: отнять, не дать, не поделиться, обмануть, свалить вину – и чувствовать себя крайне довольным. Хотя это не вина только русской/российской культуры: дух потребительского общества.
Индивидуализм худшего пошиба: лишь бы меня не трогали, “моя хата с краю” – и спать-спать-спать дальше, вечно. Только спить не царевна, а жуткий леший или водяной. Это усталость народа, старость этноса; и она даже не в столетиях истории измеряется; похоже, русский - как государствообразующий народ, времен еще Киевской, а потом Московской Руси, - родился стариком. Кроме того, пережитого опыта деспотий, бесцеремонности вмешательства государства во всё и вся уже достаточно, чтобы отбить желание строить собственный чистый дом, где придерживают дверь и говорят “спасибо”, “пожалуйста” и “извините”: все равно в любой момент вломятся, натопчут грязными сапогами, велят выметаться. Только у очень немногих после этого не опустятся руки. Огромна усталость народа, всего в целом и каждого человека в любой семье, любой женщины, любого мужчины. Каждый – раненое животное. Каждый пошевелится (и еще как: разнесет и опоры, и стены, и от леса вокруг одни пни останутся!), только если задело за живое. Но до тех пор – будет долго, долго терпеть: западную модель “давайте обсудим условия” русский человек примет за какую-то слабохарактерность, отсутствие мужской воли выдюжить. То, что переговоры, диалог способны изначально значительно изменить складывающуюся ситуацию, привести к взаимному удовлетворению, русский человек, конечно, понимает, но если и будет загодя принимать меры, сделает это молчком, втихую, чтобы ему не помешали. Из-за того, что сам в принципе готов “терпеть”, с равнодушием отнесется и к бедам соседа: “а почему бы и ему не потерпеть?”. Нет понимания, что люди различны, предъявлять ко всем одинаковые требования (пусть даже ровно такие же, как к себе!) – как минимум неразумно, не говоря о том, что негуманно.
Не глупость – а отупение, равнодушие, и в том числе и к себе: нечего беречь, хранить, то, ради чего прилагали большие усилие, дало мизерный результат, то, что зарабатывалось с большим трудом, просто ничего не стоит, не говоря о том, что его всегда могут отнять (если кто-то решит, что оно хоть чего-то стоит). Хлам, грязь повсеместно – потому что нет “моего дома”, есть место, где будет ночевать, перетерпевать, перебиваться. В опыте этого корень укрепившейся в менталитете неприязни к тому, кто еще что-то делает и на что-то надеется, самооправдания за собственное бездействие и, в то же время, накопившейся ярости, возможности бунта: да сколько же можно! Это сила, но ей не быть конструктивной и созидающей, слишком аффективна, слишком безвекторна (как ударная волна – просто сметает всё), слишком кратковременна. И снова наступает период апатии и сна.
-------------
Единодушие – только в неучастии. Человек сам по себе, носитель русской/российской культуры, может сделать многое: достойное, справедливое, самоотверженное. Но на глазах у других – никогда не выбьется из общей колеи (и это скорее дальневосточная, китайско-японская традиция), не станет вести себя, как ближнесвосточный пророк, неординарным поведением показывая и объясняя нечто важное. Это трактуется в нашем культурном пространстве как юродство, что редко одобрялось, хотя и не порицалось, вызывало скорее жалость, чем пламенную веру и желание следовать за. И трактовалась как юродство, юродством и становилось, и часто в худшем смысле: жаждой личной святости через смирение перед личной ущербностью и обиженностью.
Отдельные люди – дар или наказание, чаще – дар, а болото – это судьба.
Русский психологический тип по-восточному склонен к фатализму. Время для носителя русского/российского сознания по-восточному циклично: цикличным осознается ход истории, замкнута в кольцо сама судьба (сон-пробуждение-сон); всякий миф, а они составляют подспудную основу коллективного сознания, творится одновременно в истории и в вечности, представляет вневременные события, образцы, архетипы.
Линейное течение времени россиянином осознается редко и прерывисто – когда он контактирует с носителем как раз такого восприятия времени, с носителем “западной” культурной действительности. Цикличность и медлительность “восточного” россиянину ближе. И при этом способность безболезненно на краткий период подстраиваться под тип собеседника – это восточная гибкость, присущая нам.
--------------
Коллективизм – только в бездействии, в молчании, единодушие попыткой незамечания сохранить привычное положение вещей, сделать произошедшее небывшим: русский/российский человек хорошо умеет закрывать глаза.
Если это созерцание, то несфокусированное, не нашедшее предмета. Какое-то неосмысленное белоглазое глядение в собственную муть, болотную воду. И оно выпивает силы, изматывает: потому что этим глядением гипнотизируем и себя, и то чудовище там над дне, тем больше срастаемся с ним - до невозможности впредь отделить, отсечь себя и свою человеческую (нравственную) природу от него, хищного, стихийного, за пределами категорий добра и зла обитающего. Этим парализуем все другие попытки движения, волю, чувства, любую другую активность: всматриванием как единственным средством пытаемся предотвратить ворочание зверя. То, что это патовая ситуация, полуспящему, заторможенному Индре-Георгию не ясно. Одно тело, одно сознание – прочнейшей паутиной герой связал себя с чудовище.
То, что в западной ли, в восточной ли мифологии всегда расчленено: свет и тьма, добро и зло, дракон и драконоборец, - в русском сознании переплетено и перепутано. Нет в былинах, не в сказаниях однозначного добра и однозначного зла: самый положительный герой совершает зло, которое его врагам не снилось, поддавшись аффектам, творя месть. В индийской мифологической системе есть только черное и белое, у скандинавов, у франков, у бриттов: есть справедливость, есть наказание. В русской мифологии совершивший зло вроде бы во всем остальном совершенно положительный герой прощается “просто так”. Это не милосердие. Это равнодушие: равноприятие добра и зла от любимой руки.
Характерная черта – подозрительность. Предчувствие во всем проникающем извне в культуру какого-то злого умысла.
Все заимствования искажаются, извращаются, оказавшись на этой почве, - и это превращение с ними производят чуть ли не намеренно, приспосабливая под себя, делая “безопасным”, для системы, для себя как элемента системы, чтобы новшество как-нибудь не принесло бы каких-нибудь существенных изменений. Вот что типично восточное – осознание некоей махины над собой, за собой, восхищение и преклонение перед нею: государства ли, Церкви ли, любой мелкой власти, лишь бы над; при ясном понимании, что она плоха, неуклюжа, неотлажена, что она скорее подомнет, чем выберет нормальный объездной путь, желание сохранить ее такой, какая она есть, страх обрушения. Вариант “ремонта” крайне редко рассматривается. Недоступно русскому/российскому пониманию то, что это не внешняя сила, данная для управления/ в наказание свыше, а способ организации людей, людьми же для своего блага и созданный.
Искажение происходить и из опасливой подозрительности, и из странного феномена русского психологического характера, извращенного, перевернутого понимания стыда-вины-греховности-наказания, в результате чего мыслится справедливым и правильным - “пусть мне будет еще хуже”. И тем, кто со мной, - уж заодно; им-то за что должно быть лучше? Привычка равнять и судить по себе – застарелая, восточная. Никогда эта культура не переживала Ренессанса с его торжеством человеческой красоты и уникальности, Реформации и протестантизма с его евангельской мощью, времени осознанной свободы и самостоятельно принятых решений: во что верить (мощнейшие религиозные волнения, закалка философско-богословских систем католицизма и протестантизма в диспутах друг с другом), кому подчиняться (Английская буржуазная революция, Великая французская революция, когда людьми создавались и опробовались различные формы управления, государственные и социальные институты), как и для чего работать (складывание здоровых капиталистических отношений). Русский/российский человек преимущественно привык просто брать (перенимать) или противиться навязанному сверху заимствованию, а не создавать и проверять собственным опытом.
Здесь сказывается та истина, что важен не воспринятый результат, а весь предуготовляющий путь, опыт труда по созданию.
Россия заимствует западные образцы, жесткие, устоявшиеся формы, опробованные и прошедшие проверку историей в их породивших странах, но даже если надеяться, что восприятие произойдет без искажения, ожидать успеха трудно. Никогда не будут ценны либеральные и демократические ценности, если они получены запакованными в коробке, как посылка, а не завоеваны, не созданы внутри самой культуры через осознанное отвержение других форм: авторитаризма, тоталитаризма, теократии.
-----
И в отдельно взятом русском человеке, и в этносе в целом есть какая-то тяга к самоуничтожению, оставляющая след в искусстве (особенно в литературе), в распространенных поведенческих реакциях, в ценностях и оценках. Причем коллектив, как правило, предпочитает медленное самоуничтожение: ума, души, духа, тела – комплексно и длиной в жизнь. Этого я не могу увидеть ни у одной другой культурной общности.
-------
Такие страны, в которых идеи, завоеватели, их религии и экономико-политические модели потонули, стали сначала бесформенно-ничьими, а потом воплотились в виде внутренне присущих культуре форм, - это Китай и отчасти Индия (до мусульманского нашествия). Это типично восточная модель поведения, “женская” культура, принимающая и поглощающая всех пришлецов. Поведение России похоже на эту модель с одним отличием. Китай поглотил варварское население своих северных окраин, пришедших из степи завоевателей-монголов “китаизировал” на мощной базе конфуцианства, не столько религиозного, сколько социально-этического учения. Россия, принимая “западные” образцы (университеты, разделение властей, научный тип мировоззрения), на протяжении всей своей истории пытается связать их с той базой, которая у Руси/России имеется: православие. И эта основа не этическая и не социальная, а только религиозная. И в этом слабость и неустойчивость российского социокультурного древа, на которое и производятся “прививки”. “Самодержавие” имелось – как самосознание верхушки, имперская идеология, а “народности”, в общем-то, и не существовало.
----
Хотя, возможно, все, что изложено мной выше, также является набором стереотипов, продуцируемых культурой же.
----
Но при этом наблюдается стремление увидеть себя со стороны, а “сторона” для России – это всегда Запад, почти никогда не Восток. Восток был ориентиром, был культурным эталоном, предоставляющим шаблоны, мерила и оценки, предоставляющим оптику для взгляда на себя для России только несколько раз за всю историю: это Византия, от в X веке Русью которой было воспринято христианство и, как это ни странно, Золотая Орда, татаро-монголы, то есть XIII век. Восток, пришедший с двух сторон. И принесенные этими двумя мощными “восточными” волнами изменения оказались самыми долговечными, прочными, продиффундировавшими в саму плоть нашей “глины”. Это, во-первых, христианство в его восточной, византийской редакции (но принимать во внимание и рассматривать его отличие его от западной (католической) традиции имеет смысл только после того, как раскол произошел и был осознан). Русь как княжество и царство не осознавала себя Востоком так же, как и Византия (Восточная Римская империя) не была таким уж Востоком по отношению к Западной Римской империи. Здесь важнее единство принадлежности, генетического наследования Риму, чем специфика населения (греки, армяне, евреи, тюрки, славянские народы на приграничье и прочие варвары), важнее их осознание своего гражданства, а не родоплеменной кровной принадлежности. Так что христианство как религия все же Западного мира в какой угодно его, христианства, редакции не является маркером восточного цивилизационного типа, в том числе и для русской/российской культуры, в определенный период его унаследовавшей.
Во-вторых, заимствованные от кочевников социальные, экономические, политические стандарты поведения, ценности, формы, отчасти – институты.
Важно иметь в виду то, как на себя смотрела сама Россия, называла себя она Востоком или Западом, в качестве какой культуры она выступала (или под каким лицом пыталась предстать) на международной арене.
В отношениях со Степью Русь также не считала себя Востоком. Вот они, кочевники, и были для нее Востоком, воплощением самой настоящей восточной мощи: жесточайшая иерархичность социальной (в точности копирующей военную) организации, беспрекословное подчинение хану, пренебрежение к личности любого из тех, кто не – единственный и незаменимый – правитель. Но дело в том, что для того времени фундаментальных различий между Востоком и Западом не существовало (до 15-17 веков, когда Запад стал носителем совершенно специфических черт), так же организованы были “варварские королевства” франков, вестготов и т.п., это исторически необходимый способ существований в данный период. Нет ничего удивительного, что Русь от Степи восприняла тяготение к авторитарному стилю правления (даже если не заимствовала бы – этот способ вызрел бы внутри как возможный и желательный на этапе преодоления раздробленности), системообразующую инфраструктуру (налогообложение, коммуникация), удивительно другое: что эти формы остались неизменными, непреобразованными на столь долгий исторический период. Видимо, Россия по-восточному пассивна, скупа на внешние движения и на внутренне переустройство и консервативна, как об этом говорилось и выше, но в психологическом, а не историческом аспекте.
Что касается научного типа мировоззрения (просвещенческого идеала, впоследствии позитивизма), то Россия стала воспринимать его не раньше, чем с реформами Петра I и созданием по западному образцу университетов и Академии наук. И это восприятие происходило, в отличие от попыток создать “западные” не по виду, а по структуре и сути социальные и политические институты, очень и очень эффективно. Мифологемность сознания основной части населения не мешало распространяться новому типу сознания и человека в среде интеллектуалов, сначала дворянской элиты, потом разночинцев, третьего сословия, а потом и профессионалов в науке. Это западное мышление, оказавшееся уместным и прижившееся в России, постановка целей западной техногенной цивилизации: жажда интеллектуального познания, надежда на внедрение достижения в практику, осознание ценностью деятельность по производству научных знаний. То, что это происходит медленно и кособоко – вина “глины”, субстрата восточной пассивности, непонимания, что бизнес (в западном понимании, ставшим практически универсальным) – это не синоним личного и быстрого обогащения, причем любым способом.
Мы снова видим разделение на два слоя (отчасти дублирующиеся и в социальном разрезе): “восточный” психологический, мировоззренческий субстрат (ни от кого, вероятно, не заимствованный, а ab initio, генетически такой, сформированный географическим, климатическими, другими сильнейшими и “первовлияющими” на культуру факторами на заре ее формирования) и более или менее прижившиеся на него западные “формы”. Причем эти формы являются необходимыми, практически безальтернативными для России, потому что соседний Восток (Дальний и Ближний) либо не создал таких форм (демократические идеи, ценность любой человеческой личности, а не только вождя или великого ученого/поэта, чью ценность тоже, кстати, можно легко и быстро “отменить”), либо присущие Восточному миру формы взаимодействия с соседями оказываются непригодными в масштабе всего мира, говорящего на языке ценностей Запада. Причем уже очень давно – с Эпохи Великих Географических Открытий. Можно много говорить о том, “навязаны” ли эти ценности миру, плохи ли они – в перспективе или уже сейчас дают трещину – но это так. Мир ведет диалог по-английски, экономический, научный обмен происходит по правилам Запада (открытость и транспарентность как корпоративные ценности – при незыблемости копирайта (!), не то что частной собственности).
Мировое сообщество предпримет меры по изоляции тех участников диалога, которые эти правила нарушают. Страны, не могущие в своей национальной культурной специфике выделить слоя, гибкого и способного к восприятию западных образцов, так, чтобы не нанести вреда собственной структуре (если они этого опасаются) “инфицированием” ее западными семенами, но при этом использовать этот слой как свою “часть” нейтральной полосы, как поле диалога, репрезентировать себя этим слоем перед миром, из коммуникации будут исключены. Или выберут добровольную самоизоляцию, самоустранятся, как это долго делала Япония, если не сочтут этот путь тупиковым. Но как раз именно Япония на современном этапе продемонстрировала удачный вариант этих “двух слоев”.
Россия тоже является двухслойной культурой. Я назвала бы это Евразией, евразийским типом, но я не вполне могу согласиться с оценками нашей специфики, данными идеологами этого философского направления (Н. С. Трубецкой, П. Н. Савицкий, Г. В. Флоровский и П. П. Сувчинский) и тем более перспектив России, предложенных ими.
Этническая комплементарность с монголоидами – дело просто привычки воспринимать их как “своих”, за долгое время вассальной зависимости от Орды они действительно стали так восприниматься: жестокие, до конца не понятные – но свои. И их совершенно закономерно предпочитали абсолютно неизвестным чужакам с Запада.
Православие перестало быть связующим звеном: кого и чего с кем и чем? Конфессиональное единство перестало быть значимым: каждый хочет быть сам по себе, но груза ответственности за свои же действия старается избежать. Выполнения этого естественного человеческого желания (хотя и не самого морального) в условиях современной действительности человек не может переложить ни на один социальный (религиозный) институт, а для подавляющего большинства населения к этому и сводится функция Церкви как института по “скреплению” социума. То, что это вообще следствие существования Церкви, а не дело ее прямого руководства и целенаправленных усилий, не желает быть принято как факт.
Идиократия как предпочтительная форма управления для евразийцев. На такую точку зрения можно возразить, что идеалы либерализма в современном мире не могут быть проигнорированы отдельно взятой страной без санкций по отношению к ней со стороны мирового сообщества: эффективных или неэффективных, отвечающих демократическим и гуманистическим идеалам или нет, но неких ответных мер вплоть до изоляции. Коллективизм является идеальной конструкции, православие как объединяющая доктрина не работает.
Вот с предложенным принципом демотии вместо демократического устройства можно было бы согласиться. Действительно для России, если бы она хотела идти по пути развития, диктуемого внутренними причинами и механизмами, а не следуя привычке подчинения авторитарному правителю без доли личной ответственности или создавая пустые оболочки западных институтов, эта форма участия социума в управлении была бы органичнее. Русский/российский человек в одинаковой степени равнодушно воспринимает что далекого ”царя”, правящего самовластно, что парламент, по замыслу представляющий его, человека, интересы. А находящийся “в пределах видимости”, занимающийся насущными проблемами земский собор вызовет больше доверия, предоставит опыт реального заинтересованного участия отдельно взятого человека-хозяина в общинных делах. С земского собора и спрос - в принципе возможен (а какие могут быть претензии к ”царю”? – никаких), он не будет представляться другой планетой, как ”Москва-Кремль-Хозяин”.
Вот только с авторитаризмом никакие комбинации хорошего результата не дадут.
Вот тогда и можно надеяться на осознанное участие “не за страх, а за совесть” человека в деле, которое его пока напрямую не затронуло, избавление от страха перед всесильностью и непредсказуемостью власти, обучение рациональному планированию и прогнозированию.
То есть как итог на сегодняшний день (год, век) мы имеем Восток, научающийся не быть, но говорить и работать, как Запад. Потому что иных эффективных моделей для России взять негде. Ни наработать своих она не успела в ходе исторических потрясений и перетасовок, ни Восток (Дальний) своими способами создания западного “слоя” (как поля диалога) делиться безвозмездно не поспешит.

==========================

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 01:38 am
Powered by Dreamwidth Studios