shlomith_mirka: (Default)
Вот застряло у меня в голове....
Вариация на тему книги Иова, моя Одесса, которую я помню тем лучше, чем больше времени проходит, чем сильнее отделяются и дворы эти с изломанным корнями асфальтом, балкончики, крашенные голубой небесной истрескавшейся краской, мотки бельевых веревок, вечные кошки, кормящие котят, и пушки с фрегата "Тигр", черный курчавый Пушкин, который в детской памяти остался так и несовместим с фонтаном. Занесенный бело-желтой тлеющей акацией парк Шевченко. Лаокоон с сыновьями среди кустов роз, мирных ваз и клумб. Вообще все адреса разрозненные: вот край какой-то площади, вот помню просторный бульвар, на котором в два ряда росли высокие каштаны, совершенное видение из книги путешествий другой девочки, какой-нибудь Мэри или тем более Алисы… А кошки - они правда вечные. Кошка - волынка, кошка - лютня, улитка, валторна, кошка - кипящий чайник, музыкальный булькающий котел. Вот хотите образ ангела, играющего на кифаре пред престолом? Это ангел с кошкой.
Много-много чего...Выступивший из киммерийских теней Публий Овидий Назон, за которым я отказывалась признавать Дюка де Ришелье. Не мог быть никем иным этот маленький человек в тоге и со свитком в отведенной в сторону руке, с тонкими запястьями и лодыжками... "Назо к смерти не готов,/ Оттого угрюм." Каких послов он теперь встречает, выходя на фон сине-зеленого, изъеденного купоросом облупленного неба… Впрочем, это все потом, я тогда не знала. В городе много теней, они синие и бесконечно двигающиеся, уходящие из-под ног по асфальту. Это действительно платаны, рябь их веток и шевелящихся листьев высоко. У них корявые теплые стволы, даже если ночью приложишь ладонь. У них, наверное, были еще такие стручки огромные коричневые с плоскими, как таблетки, зернами… Днем город шумный, рыба, запах ее, блеск погасший, помутневшая чешуя, пар варки из окна, семечки, корешки лука из продуктовой сумки торчат, как курьи ножки... Ввечеру оживают трамваи (теперь таких нет), звенящие и гремящие на поворотах всем своим железным нутром, а внутрь них затекают тени и синий свет, обнимает лица последних добирающихся домой, течет по полу и сбегает с задней площадки. Синий свет горящих витрин, просторных первых этажей больших домов (теперь нет и одинокого синего света).

И мы шли домой по этим улицам, мне мало лет, я висела на руках родителей и прыгала, как коза, запрокидывая голову, заглядываясь в темно-синее небо с огромными звездами (надо ли говорить, что и этого нет, если и так, безусловно, заведомо, не принимая на жалобы, ни алкания, ни ярости – это невозвратимо?). Возле арок во дворы стояли врытые в землю покосившиеся короткие столбы (к ним привязывали лошадей, хотя кто же знает; лошадей нет, столбы остались).

“О чем ты плачешь, бедный гой…” О том, что д’Артаньян покинул свой Тарб, и он разрушился без него.

Конечно, независимо от своего каменного приморского двойника. Так же, как разрушается каждый день за спиной, осыпается, как пыль бабочек, день.
Впрочем, так же легко разрушаются место и время, в которых я нахожусь.


А теперь обещанные стихи Марии Галиной.

/////////////////////////////////////////////////////////////////////

МАРИЯ ГАЛИНА.

***
О чем ты плачешь, бедный гой, — июльский зной что мед,
А ты, небритый и нагой, каких бежишь тенет?
Уходит вдаль бульвар, пропах густым сияньем лип,
И облака горячий пах к акации прилип.
Мерцает водяная пыль на городских часах,
И горлиц любострастный пыл вскипает в небесах...
Ужель в дегтярную жару тебе не по нутру,
Что город синий поутру и алый ввечеру,
Что парус роется, кренясь, в соленом неглиже,
И ты сидишь, как некий князь, весь в золотой парше?
О чем я плачу, не пойму, но ведаю кому —
Я плачу Господу в суму и городу всему,
Кому я плачу, бедный гой, мишигинер аскет,
О том, что жизни нет другой, и этой — тоже нет.
С небес течет густая мгла, стекает, как смола,
И молодость моя прошла, и жизнь моя прошла,
И ветр пылающий бежит из черноты степной —
О сжалься, Господи, скажи — что делаешь со мной!
Свалялся тополиный пух, вечерний свет потух,
И к ночи повелитель мух выводит трех старух.
Идут, бредут мешки костей, корявые тела,
А та, что тащится в хвосте, любовь моя была.

***
САУЛ И ДАВИД

Он стащил шелом, он сказал — шалом! — говорит, я, мол, бью челом!
На долины смертная пала тень,
Я сейчас пропою псалом!
Говорит Саул — типа я уснул — ты чего орешь, точно есаул,
Слушай-ка пацан, как тебя, Давид? Знал бы ты, Давид, как нутро болит,
Все долины в смертной лежат тени,
Ты не пой мне, повремени!
Все холмы в огне, города в огне, а долины лежат во тьме.
Там грядет Господь меж сухих камней — оттого и не спится мне!
Страшен лик его, и убоен взор, и зеницы его черны,
И когда не пришьет он меня в упор, то сожжет меня со спины...
Отвечал Давид, — мол, прости, слихa*! — я тебе еще не допел стиха,
Эти струны целительный льют бальзам — вот пожди, и услышишь сам,
Ну, а чтобы ты внял моим словам,
Я спою псалом nomber one...

Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не сидит
в собрании развратителей. В законе Господа воля его.
И будет он как дерево, посаженное при потоках вод,
которое приносит плод
во время свое,
и лист которого не вянет,
и во всем, что он ни делает, — успеет.
Не так нечестивые; но они — как прах, возметаемый ветром...

Кто ничего не сеет,
Тот, следовательно, не жнет —
Ветер его рассеет,
Пламя его сожжет...

Говорит Саул — голова в огне, отвали, пацан, и не пой при мне,
Ты по жизни кто? Говоришь, пастух? Для меня, пастух, горний свет потух,
На долины смертная пала тень,
Говоришь, я кричал во сне?
Знал я пастухов, я и сам таков, так что я ложил на твоих стихов!
Я и сам с верблюжьего слез горба, так что, типа, тодарабa**...
Я, блин, пастырь страны, я убийца войны —

Заслужил я момент тишины.
Говорит Давид — нечестивый прах ангелы взовьют на семи ветрах,
К пастырям овец Бог склоняет слух,
Говорят, он и сам — пастух.
Ну, а чтобы ты встретил лик зари,
Я спою псалом номер три!

Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня.
Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня.
Восстань, Господи! Спаси меня, Боже мой!
Ибо ты поражаешь в ланиту врагов моих, сокрушаешь зубы нечестивых.

Полчища врагов
Прут со всех сторон.
Вижу блеск щитов,
Слышу копий звон...

Говорит Саул — слушай, ё-мое, затупил я меч, поломал копье,
Я, как тот Иов, изнемог от бед. Дай хотя б поспать, раз спасенья нет,
На долины смертная пала тень —
Вот я и гляжу на нее.
По долинам, по взгорьям текут ручьи, а над ними поет лоза,
А в земле застыли ворожеи, и открыты у них глаза.
Города в огне, небеса в огне, вертухай на каждом холме,
И бредет мой первенец по стерне, и дыра у него в спине.

Говорит Давид — видно, все цари как спасенья ждут утренней зари,
В предрассветной тьме пробудилась лань, великан в шатре простирает длань,
На семи холмах строятся войска —
Вот и гложет тебя тоска.
Чтобы ты стерпел гибельную весть,
Я спою псалом номер шесть!

Помилуй меня, Господи, ибо я немощен: исцели меня, Господи,
ибо кости мои потрясены.
И душа моя сильно потрясена, Ты же, Господи, доколе?
Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради жалости
твоей!
Ибо в смерти нет памятования о Тебе — во гробе кто будет
славить Тебя?

Строятся войска,
Гложет тебя тоска,
Близится рассвет,
И спасенья нет.
Поступь твоя тяжка,
Дрогнет твоя рука...

Говорит Саул — так подай мне плащ, ибо в сей земле
всякий куст горящ,
Всякий, в сущности, говорящ...
Я иду, чтобы сгинуть в Его огне, ибо Он не откажет мне.
Я помечен, типа, его перстом,
Перехерен Его крестом!
Опален войной, я пройду страной — до упора, как заводной.
На долины смертная пала тень,
Ты стоишь за моей спиной...
Так не бей челом, и не пой псалом, мне давно кранты,
я пошел на слом,
Да и ты еще и не то споешь —

Вот он, сын твой Авессалом...

***
(из книги "Неземля")
shlomith_mirka: (Default)
Вот застряло у меня в голове....
Вариация на тему книги Иова, моя Одесса, которую я помню тем лучше, чем больше времени проходит, чем сильнее отделяются и дворы эти с изломанным корнями асфальтом, балкончики, крашенные голубой небесной истрескавшейся краской, мотки бельевых веревок, вечные кошки, кормящие котят, и пушки с фрегата "Тигр", черный курчавый Пушкин, который в детской памяти остался так и несовместим с фонтаном. Занесенный бело-желтой тлеющей акацией парк Шевченко. Лаокоон с сыновьями среди кустов роз, мирных ваз и клумб. Вообще все адреса разрозненные: вот край какой-то площади, вот помню просторный бульвар, на котором в два ряда росли высокие каштаны, совершенное видение из книги путешествий другой девочки, какой-нибудь Мэри или тем более Алисы… А кошки - они правда вечные. Кошка - волынка, кошка - лютня, улитка, валторна, кошка - кипящий чайник, музыкальный булькающий котел. Вот хотите образ ангела, играющего на кифаре пред престолом? Это ангел с кошкой.
Много-много чего...Выступивший из киммерийских теней Публий Овидий Назон, за которым я отказывалась признавать Дюка де Ришелье. Не мог быть никем иным этот маленький человек в тоге и со свитком в отведенной в сторону руке, с тонкими запястьями и лодыжками... "Назо к смерти не готов,/ Оттого угрюм." Каких послов он теперь встречает, выходя на фон сине-зеленого, изъеденного купоросом облупленного неба… Впрочем, это все потом, я тогда не знала. В городе много теней, они синие и бесконечно двигающиеся, уходящие из-под ног по асфальту. Это действительно платаны, рябь их веток и шевелящихся листьев высоко. У них корявые теплые стволы, даже если ночью приложишь ладонь. У них, наверное, были еще такие стручки огромные коричневые с плоскими, как таблетки, зернами… Днем город шумный, рыба, запах ее, блеск погасший, помутневшая чешуя, пар варки из окна, семечки, корешки лука из продуктовой сумки торчат, как курьи ножки... Ввечеру оживают трамваи (теперь таких нет), звенящие и гремящие на поворотах всем своим железным нутром, а внутрь них затекают тени и синий свет, обнимает лица последних добирающихся домой, течет по полу и сбегает с задней площадки. Синий свет горящих витрин, просторных первых этажей больших домов (теперь нет и одинокого синего света).

И мы шли домой по этим улицам, мне мало лет, я висела на руках родителей и прыгала, как коза, запрокидывая голову, заглядываясь в темно-синее небо с огромными звездами (надо ли говорить, что и этого нет, если и так, безусловно, заведомо, не принимая на жалобы, ни алкания, ни ярости – это невозвратимо?). Возле арок во дворы стояли врытые в землю покосившиеся короткие столбы (к ним привязывали лошадей, хотя кто же знает; лошадей нет, столбы остались).

“О чем ты плачешь, бедный гой…” О том, что д’Артаньян покинул свой Тарб, и он разрушился без него.

Конечно, независимо от своего каменного приморского двойника. Так же, как разрушается каждый день за спиной, осыпается, как пыль бабочек, день.
Впрочем, так же легко разрушаются место и время, в которых я нахожусь.


А теперь обещанные стихи Марии Галиной.

/////////////////////////////////////////////////////////////////////

МАРИЯ ГАЛИНА.

***
О чем ты плачешь, бедный гой, — июльский зной что мед,
А ты, небритый и нагой, каких бежишь тенет?
Уходит вдаль бульвар, пропах густым сияньем лип,
И облака горячий пах к акации прилип.
Мерцает водяная пыль на городских часах,
И горлиц любострастный пыл вскипает в небесах...
Ужель в дегтярную жару тебе не по нутру,
Что город синий поутру и алый ввечеру,
Что парус роется, кренясь, в соленом неглиже,
И ты сидишь, как некий князь, весь в золотой парше?
О чем я плачу, не пойму, но ведаю кому —
Я плачу Господу в суму и городу всему,
Кому я плачу, бедный гой, мишигинер аскет,
О том, что жизни нет другой, и этой — тоже нет.
С небес течет густая мгла, стекает, как смола,
И молодость моя прошла, и жизнь моя прошла,
И ветр пылающий бежит из черноты степной —
О сжалься, Господи, скажи — что делаешь со мной!
Свалялся тополиный пух, вечерний свет потух,
И к ночи повелитель мух выводит трех старух.
Идут, бредут мешки костей, корявые тела,
А та, что тащится в хвосте, любовь моя была.

***
САУЛ И ДАВИД

Он стащил шелом, он сказал — шалом! — говорит, я, мол, бью челом!
На долины смертная пала тень,
Я сейчас пропою псалом!
Говорит Саул — типа я уснул — ты чего орешь, точно есаул,
Слушай-ка пацан, как тебя, Давид? Знал бы ты, Давид, как нутро болит,
Все долины в смертной лежат тени,
Ты не пой мне, повремени!
Все холмы в огне, города в огне, а долины лежат во тьме.
Там грядет Господь меж сухих камней — оттого и не спится мне!
Страшен лик его, и убоен взор, и зеницы его черны,
И когда не пришьет он меня в упор, то сожжет меня со спины...
Отвечал Давид, — мол, прости, слихa*! — я тебе еще не допел стиха,
Эти струны целительный льют бальзам — вот пожди, и услышишь сам,
Ну, а чтобы ты внял моим словам,
Я спою псалом nomber one...

Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не сидит
в собрании развратителей. В законе Господа воля его.
И будет он как дерево, посаженное при потоках вод,
которое приносит плод
во время свое,
и лист которого не вянет,
и во всем, что он ни делает, — успеет.
Не так нечестивые; но они — как прах, возметаемый ветром...

Кто ничего не сеет,
Тот, следовательно, не жнет —
Ветер его рассеет,
Пламя его сожжет...

Говорит Саул — голова в огне, отвали, пацан, и не пой при мне,
Ты по жизни кто? Говоришь, пастух? Для меня, пастух, горний свет потух,
На долины смертная пала тень,
Говоришь, я кричал во сне?
Знал я пастухов, я и сам таков, так что я ложил на твоих стихов!
Я и сам с верблюжьего слез горба, так что, типа, тодарабa**...
Я, блин, пастырь страны, я убийца войны —

Заслужил я момент тишины.
Говорит Давид — нечестивый прах ангелы взовьют на семи ветрах,
К пастырям овец Бог склоняет слух,
Говорят, он и сам — пастух.
Ну, а чтобы ты встретил лик зари,
Я спою псалом номер три!

Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня.
Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня.
Восстань, Господи! Спаси меня, Боже мой!
Ибо ты поражаешь в ланиту врагов моих, сокрушаешь зубы нечестивых.

Полчища врагов
Прут со всех сторон.
Вижу блеск щитов,
Слышу копий звон...

Говорит Саул — слушай, ё-мое, затупил я меч, поломал копье,
Я, как тот Иов, изнемог от бед. Дай хотя б поспать, раз спасенья нет,
На долины смертная пала тень —
Вот я и гляжу на нее.
По долинам, по взгорьям текут ручьи, а над ними поет лоза,
А в земле застыли ворожеи, и открыты у них глаза.
Города в огне, небеса в огне, вертухай на каждом холме,
И бредет мой первенец по стерне, и дыра у него в спине.

Говорит Давид — видно, все цари как спасенья ждут утренней зари,
В предрассветной тьме пробудилась лань, великан в шатре простирает длань,
На семи холмах строятся войска —
Вот и гложет тебя тоска.
Чтобы ты стерпел гибельную весть,
Я спою псалом номер шесть!

Помилуй меня, Господи, ибо я немощен: исцели меня, Господи,
ибо кости мои потрясены.
И душа моя сильно потрясена, Ты же, Господи, доколе?
Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради жалости
твоей!
Ибо в смерти нет памятования о Тебе — во гробе кто будет
славить Тебя?

Строятся войска,
Гложет тебя тоска,
Близится рассвет,
И спасенья нет.
Поступь твоя тяжка,
Дрогнет твоя рука...

Говорит Саул — так подай мне плащ, ибо в сей земле
всякий куст горящ,
Всякий, в сущности, говорящ...
Я иду, чтобы сгинуть в Его огне, ибо Он не откажет мне.
Я помечен, типа, его перстом,
Перехерен Его крестом!
Опален войной, я пройду страной — до упора, как заводной.
На долины смертная пала тень,
Ты стоишь за моей спиной...
Так не бей челом, и не пой псалом, мне давно кранты,
я пошел на слом,
Да и ты еще и не то споешь —

Вот он, сын твой Авессалом...

***
(из книги "Неземля")
shlomith_mirka: (Default)
Вот застряло у меня в голове....
Вариация на тему книги Иова, моя Одесса, которую я помню тем лучше, чем больше времени проходит, чем сильнее отделяются и дворы эти с изломанным корнями асфальтом, балкончики, крашенные голубой небесной истрескавшейся краской, мотки бельевых веревок, вечные кошки, кормящие котят, и пушки с фрегата "Тигр", черный курчавый Пушкин, который в детской памяти остался так и несовместим с фонтаном. Занесенный бело-желтой тлеющей акацией парк Шевченко. Лаокоон с сыновьями среди кустов роз, мирных ваз и клумб. Вообще все адреса разрозненные: вот край какой-то площади, вот помню просторный бульвар, на котором в два ряда росли высокие каштаны, совершенное видение из книги путешествий другой девочки, какой-нибудь Мэри или тем более Алисы… А кошки - они правда вечные. Кошка - волынка, кошка - лютня, улитка, валторна, кошка - кипящий чайник, музыкальный булькающий котел. Вот хотите образ ангела, играющего на кифаре пред престолом? Это ангел с кошкой.
Много-много чего...Выступивший из киммерийских теней Публий Овидий Назон, за которым я отказывалась признавать Дюка де Ришелье. Не мог быть никем иным этот маленький человек в тоге и со свитком в отведенной в сторону руке, с тонкими запястьями и лодыжками... "Назо к смерти не готов,/ Оттого угрюм." Каких послов он теперь встречает, выходя на фон сине-зеленого, изъеденного купоросом облупленного неба… Впрочем, это все потом, я тогда не знала. В городе много теней, они синие и бесконечно двигающиеся, уходящие из-под ног по асфальту. Это действительно платаны, рябь их веток и шевелящихся листьев высоко. У них корявые теплые стволы, даже если ночью приложишь ладонь. У них, наверное, были еще такие стручки огромные коричневые с плоскими, как таблетки, зернами… Днем город шумный, рыба, запах ее, блеск погасший, помутневшая чешуя, пар варки из окна, семечки, корешки лука из продуктовой сумки торчат, как курьи ножки... Ввечеру оживают трамваи (теперь таких нет), звенящие и гремящие на поворотах всем своим железным нутром, а внутрь них затекают тени и синий свет, обнимает лица последних добирающихся домой, течет по полу и сбегает с задней площадки. Синий свет горящих витрин, просторных первых этажей больших домов (теперь нет и одинокого синего света).

И мы шли домой по этим улицам, мне мало лет, я висела на руках родителей и прыгала, как коза, запрокидывая голову, заглядываясь в темно-синее небо с огромными звездами (надо ли говорить, что и этого нет, если и так, безусловно, заведомо, не принимая на жалобы, ни алкания, ни ярости – это невозвратимо?). Возле арок во дворы стояли врытые в землю покосившиеся короткие столбы (к ним привязывали лошадей, хотя кто же знает; лошадей нет, столбы остались).

“О чем ты плачешь, бедный гой…” О том, что д’Артаньян покинул свой Тарб, и он разрушился без него.

Конечно, независимо от своего каменного приморского двойника. Так же, как разрушается каждый день за спиной, осыпается, как пыль бабочек, день.
Впрочем, так же легко разрушаются место и время, в которых я нахожусь.


А теперь обещанные стихи Марии Галиной.

/////////////////////////////////////////////////////////////////////

МАРИЯ ГАЛИНА.

***
О чем ты плачешь, бедный гой, — июльский зной что мед,
А ты, небритый и нагой, каких бежишь тенет?
Уходит вдаль бульвар, пропах густым сияньем лип,
И облака горячий пах к акации прилип.
Мерцает водяная пыль на городских часах,
И горлиц любострастный пыл вскипает в небесах...
Ужель в дегтярную жару тебе не по нутру,
Что город синий поутру и алый ввечеру,
Что парус роется, кренясь, в соленом неглиже,
И ты сидишь, как некий князь, весь в золотой парше?
О чем я плачу, не пойму, но ведаю кому —
Я плачу Господу в суму и городу всему,
Кому я плачу, бедный гой, мишигинер аскет,
О том, что жизни нет другой, и этой — тоже нет.
С небес течет густая мгла, стекает, как смола,
И молодость моя прошла, и жизнь моя прошла,
И ветр пылающий бежит из черноты степной —
О сжалься, Господи, скажи — что делаешь со мной!
Свалялся тополиный пух, вечерний свет потух,
И к ночи повелитель мух выводит трех старух.
Идут, бредут мешки костей, корявые тела,
А та, что тащится в хвосте, любовь моя была.

***
САУЛ И ДАВИД

Он стащил шелом, он сказал — шалом! — говорит, я, мол, бью челом!
На долины смертная пала тень,
Я сейчас пропою псалом!
Говорит Саул — типа я уснул — ты чего орешь, точно есаул,
Слушай-ка пацан, как тебя, Давид? Знал бы ты, Давид, как нутро болит,
Все долины в смертной лежат тени,
Ты не пой мне, повремени!
Все холмы в огне, города в огне, а долины лежат во тьме.
Там грядет Господь меж сухих камней — оттого и не спится мне!
Страшен лик его, и убоен взор, и зеницы его черны,
И когда не пришьет он меня в упор, то сожжет меня со спины...
Отвечал Давид, — мол, прости, слихa*! — я тебе еще не допел стиха,
Эти струны целительный льют бальзам — вот пожди, и услышишь сам,
Ну, а чтобы ты внял моим словам,
Я спою псалом nomber one...

Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не сидит
в собрании развратителей. В законе Господа воля его.
И будет он как дерево, посаженное при потоках вод,
которое приносит плод
во время свое,
и лист которого не вянет,
и во всем, что он ни делает, — успеет.
Не так нечестивые; но они — как прах, возметаемый ветром...

Кто ничего не сеет,
Тот, следовательно, не жнет —
Ветер его рассеет,
Пламя его сожжет...

Говорит Саул — голова в огне, отвали, пацан, и не пой при мне,
Ты по жизни кто? Говоришь, пастух? Для меня, пастух, горний свет потух,
На долины смертная пала тень,
Говоришь, я кричал во сне?
Знал я пастухов, я и сам таков, так что я ложил на твоих стихов!
Я и сам с верблюжьего слез горба, так что, типа, тодарабa**...
Я, блин, пастырь страны, я убийца войны —

Заслужил я момент тишины.
Говорит Давид — нечестивый прах ангелы взовьют на семи ветрах,
К пастырям овец Бог склоняет слух,
Говорят, он и сам — пастух.
Ну, а чтобы ты встретил лик зари,
Я спою псалом номер три!

Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня.
Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня.
Восстань, Господи! Спаси меня, Боже мой!
Ибо ты поражаешь в ланиту врагов моих, сокрушаешь зубы нечестивых.

Полчища врагов
Прут со всех сторон.
Вижу блеск щитов,
Слышу копий звон...

Говорит Саул — слушай, ё-мое, затупил я меч, поломал копье,
Я, как тот Иов, изнемог от бед. Дай хотя б поспать, раз спасенья нет,
На долины смертная пала тень —
Вот я и гляжу на нее.
По долинам, по взгорьям текут ручьи, а над ними поет лоза,
А в земле застыли ворожеи, и открыты у них глаза.
Города в огне, небеса в огне, вертухай на каждом холме,
И бредет мой первенец по стерне, и дыра у него в спине.

Говорит Давид — видно, все цари как спасенья ждут утренней зари,
В предрассветной тьме пробудилась лань, великан в шатре простирает длань,
На семи холмах строятся войска —
Вот и гложет тебя тоска.
Чтобы ты стерпел гибельную весть,
Я спою псалом номер шесть!

Помилуй меня, Господи, ибо я немощен: исцели меня, Господи,
ибо кости мои потрясены.
И душа моя сильно потрясена, Ты же, Господи, доколе?
Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради жалости
твоей!
Ибо в смерти нет памятования о Тебе — во гробе кто будет
славить Тебя?

Строятся войска,
Гложет тебя тоска,
Близится рассвет,
И спасенья нет.
Поступь твоя тяжка,
Дрогнет твоя рука...

Говорит Саул — так подай мне плащ, ибо в сей земле
всякий куст горящ,
Всякий, в сущности, говорящ...
Я иду, чтобы сгинуть в Его огне, ибо Он не откажет мне.
Я помечен, типа, его перстом,
Перехерен Его крестом!
Опален войной, я пройду страной — до упора, как заводной.
На долины смертная пала тень,
Ты стоишь за моей спиной...
Так не бей челом, и не пой псалом, мне давно кранты,
я пошел на слом,
Да и ты еще и не то споешь —

Вот он, сын твой Авессалом...

***
(из книги "Неземля")
shlomith_mirka: (Default)
***
Социология религии. Часть 2.

Странно считать минимумом религии (то есть ее содержанием, тем, к чему она сводится и из чего возникает) анимизм – веру в духов и душу. Мимиходом упомяну тот контраргумент, что в таком случае буддизму (с концепцией не-души, отсутствием индивидуальной души, в случае заблуждения относительно ее природы она становится объектом привязанности) в статусе религии придется отказать. Кроме того, сама постановка вопроса о минимуме религии так же спорна в контексте подхода, подразумевающего отсутствие единой модели религии вообще: модель, содержание “религии вообще” меняется по мере развития исторических форм религий.
Религия – не вырастает ни из чего, ни к чему не сводится; совершенно особый род психической деятельности человека, общение с мыслимым Другим, существующим в нем вполне и абсолютно, бесспорно и явно. Не столь важно, порождение ли избыточной и активно творящей самое себя психики человека или это узнавание ею несоизмеримо более великого, всеобъемлющего, но родственного и открывающего, являющего Себя надчеловеческого феномена. Религия – явление человеческое, бесспорно; и не только человеческое – возможно. Философское определение ее как чувства и вкуса к бесконечному (Шлейермахер) не отменяется ни богословским (потенциальная открытость человека к sacrum, религиозный акт как актуальная обращенность к священному ), ни отвергает понимание творения вообще, в том числе человеческими силами: обреченное дело творения заведомого неузнанного, узнавание-опознавание его черт после каждого движения души, разума, чувствования истинности его или – нет, нет, уже искусственности, измышленности, а не явления целиком. Человек взыскует явиться перед своим Творцом так же, как Он является ему. Целостным, цельным, не собранным, не коробкой с грохочущими коллекциями вещей, а – единственной, единой, полностью воплотившей его - Вещью, радостью Б-жьей. Дерзание и желание “вещи” невозможной: не существущей - и никода не будущей существовать вполне, ибо вещь – после творца. Если бы творец и вещь не были одним. Себя назвать, высказать, заговорить с Б-гом – так, чтобы Б-г услышал, выучить Его язык и стать в нем Предложением.

Да, комплекс убеждений, принятых без достаточных рациональных оснований, являющейся ценностью и руководством к действия, является верой, как компонентом мировоззрения. Помимо религии (где это – жизненно важно), элемент веры есть в построении научных концепций (от операции принятия аксиом – до внутренней интуиции, убежденности в правомерности модели), в обыденном мировоззрении – где это просто неизбежно. Низовое мышление всегда фольклорно и мифологично, и порождаемые ею причудливые формы религиозности - отдельный предмет безоценочного, документирующего исследования. Особенно к “сну разума” и порождению самых диких, аморальных в глубине своей суеверий, подозревающих злое и черное в другом, располагают условия неразвитости культуры, забытости, амнезии, отсутствия абсолютных критериев достойного человеческого и чистого. Отсутствие – верха. А верха не хватает всегда там (и тем), где низ задавливается, забивается память и убивается пример.
Этот комплекс убеждений, внутренне принятых субъектом (идеология, привязанность к неким социальным ценностям, идеям , идеалам ) работает некоторое время как религия, но он непрочен, человек не может слишком долгое время быть привязан к себе одному, быть одержимым собой: обществом, идеями, приктикумом по их применению, увлечением превращения всего – первосвященного – в инструмент. Это исчерпаемо. Обращаться к себе как к sacrum – может один человек, как один человек волен и способен себя ненавидеть. И это исчерпаемо тоже – человек не может удовлетвориться собой, потолком и балкой – ему либо проломить голову, либо повеситься; то, что он видит, выйдя из себя, попав в резонанс, - он собой не назовет. Sacrum – непостижимо, бесконечно, являет собой полноту и правоту бытия. В лучшем случае - человек есть его часть. Так что религия – это не любая человеческая привязанность, потому что они (большинство привязанностей) исчезают, остается лишь фундаментальнейшая: взыскание полноты бытия, которой человек не является.

Более того, говоря о вере в душу, обитателей мира мертвых, воздаянии, он акцентируется на наличии страха как ключевого чувства в любом религиозном сознании (перед миром мертвых и воздаянием). То есть он смешивает первобытнейший, звериный, аморфный инстинкт – отложившийся в фольклоре, в низовых пластах мифологии, культуры, - с догматическим вероучением, да и с самой сутью – развитых религий, базирующихся не на страхе: Страх Божий иудаизма – это имя Премудрости, Аллах - Рахман и Рахим – Всемилостивый и Всемогущий. Христианство – ради человека преодолевает его страх и его смерть, не адом пугает, а – о ”воскресении всех мертвых и жизни будущего века”.

Если хочется творить себе пугало (копию себя, только мощнее), ущучивающее обидчиков его задобрившего и помянувшего, - вам к фольклорно-мифологическому пласту, уродцам и чудовищам, шутам и трикстерам, нечестным игрокам, обманчиво красивым хищникам. Здесь плут торгуется со смертью и удачей, побеждает зло, становясь злом, выворачивая и высмеивая чистое, священное и сакральное, путешествует равно по грязным топям и приграничьям – и ступает на ”чистые земли”. А они остаются чисты и тверды. Но ему не интересен свет – слишком ровен. Что ж – и се – человек.
***
shlomith_mirka: (Default)
***
Социология религии. Часть 2.

Странно считать минимумом религии (то есть ее содержанием, тем, к чему она сводится и из чего возникает) анимизм – веру в духов и душу. Мимиходом упомяну тот контраргумент, что в таком случае буддизму (с концепцией не-души, отсутствием индивидуальной души, в случае заблуждения относительно ее природы она становится объектом привязанности) в статусе религии придется отказать. Кроме того, сама постановка вопроса о минимуме религии так же спорна в контексте подхода, подразумевающего отсутствие единой модели религии вообще: модель, содержание “религии вообще” меняется по мере развития исторических форм религий.
Религия – не вырастает ни из чего, ни к чему не сводится; совершенно особый род психической деятельности человека, общение с мыслимым Другим, существующим в нем вполне и абсолютно, бесспорно и явно. Не столь важно, порождение ли избыточной и активно творящей самое себя психики человека или это узнавание ею несоизмеримо более великого, всеобъемлющего, но родственного и открывающего, являющего Себя надчеловеческого феномена. Религия – явление человеческое, бесспорно; и не только человеческое – возможно. Философское определение ее как чувства и вкуса к бесконечному (Шлейермахер) не отменяется ни богословским (потенциальная открытость человека к sacrum, религиозный акт как актуальная обращенность к священному ), ни отвергает понимание творения вообще, в том числе человеческими силами: обреченное дело творения заведомого неузнанного, узнавание-опознавание его черт после каждого движения души, разума, чувствования истинности его или – нет, нет, уже искусственности, измышленности, а не явления целиком. Человек взыскует явиться перед своим Творцом так же, как Он является ему. Целостным, цельным, не собранным, не коробкой с грохочущими коллекциями вещей, а – единственной, единой, полностью воплотившей его - Вещью, радостью Б-жьей. Дерзание и желание “вещи” невозможной: не существущей - и никода не будущей существовать вполне, ибо вещь – после творца. Если бы творец и вещь не были одним. Себя назвать, высказать, заговорить с Б-гом – так, чтобы Б-г услышал, выучить Его язык и стать в нем Предложением.

Да, комплекс убеждений, принятых без достаточных рациональных оснований, являющейся ценностью и руководством к действия, является верой, как компонентом мировоззрения. Помимо религии (где это – жизненно важно), элемент веры есть в построении научных концепций (от операции принятия аксиом – до внутренней интуиции, убежденности в правомерности модели), в обыденном мировоззрении – где это просто неизбежно. Низовое мышление всегда фольклорно и мифологично, и порождаемые ею причудливые формы религиозности - отдельный предмет безоценочного, документирующего исследования. Особенно к “сну разума” и порождению самых диких, аморальных в глубине своей суеверий, подозревающих злое и черное в другом, располагают условия неразвитости культуры, забытости, амнезии, отсутствия абсолютных критериев достойного человеческого и чистого. Отсутствие – верха. А верха не хватает всегда там (и тем), где низ задавливается, забивается память и убивается пример.
Этот комплекс убеждений, внутренне принятых субъектом (идеология, привязанность к неким социальным ценностям, идеям , идеалам ) работает некоторое время как религия, но он непрочен, человек не может слишком долгое время быть привязан к себе одному, быть одержимым собой: обществом, идеями, приктикумом по их применению, увлечением превращения всего – первосвященного – в инструмент. Это исчерпаемо. Обращаться к себе как к sacrum – может один человек, как один человек волен и способен себя ненавидеть. И это исчерпаемо тоже – человек не может удовлетвориться собой, потолком и балкой – ему либо проломить голову, либо повеситься; то, что он видит, выйдя из себя, попав в резонанс, - он собой не назовет. Sacrum – непостижимо, бесконечно, являет собой полноту и правоту бытия. В лучшем случае - человек есть его часть. Так что религия – это не любая человеческая привязанность, потому что они (большинство привязанностей) исчезают, остается лишь фундаментальнейшая: взыскание полноты бытия, которой человек не является.

Более того, говоря о вере в душу, обитателей мира мертвых, воздаянии, он акцентируется на наличии страха как ключевого чувства в любом религиозном сознании (перед миром мертвых и воздаянием). То есть он смешивает первобытнейший, звериный, аморфный инстинкт – отложившийся в фольклоре, в низовых пластах мифологии, культуры, - с догматическим вероучением, да и с самой сутью – развитых религий, базирующихся не на страхе: Страх Божий иудаизма – это имя Премудрости, Аллах - Рахман и Рахим – Всемилостивый и Всемогущий. Христианство – ради человека преодолевает его страх и его смерть, не адом пугает, а – о ”воскресении всех мертвых и жизни будущего века”.

Если хочется творить себе пугало (копию себя, только мощнее), ущучивающее обидчиков его задобрившего и помянувшего, - вам к фольклорно-мифологическому пласту, уродцам и чудовищам, шутам и трикстерам, нечестным игрокам, обманчиво красивым хищникам. Здесь плут торгуется со смертью и удачей, побеждает зло, становясь злом, выворачивая и высмеивая чистое, священное и сакральное, путешествует равно по грязным топям и приграничьям – и ступает на ”чистые земли”. А они остаются чисты и тверды. Но ему не интересен свет – слишком ровен. Что ж – и се – человек.
***
shlomith_mirka: (Default)
***
Социология религии. Часть 2.

Странно считать минимумом религии (то есть ее содержанием, тем, к чему она сводится и из чего возникает) анимизм – веру в духов и душу. Мимиходом упомяну тот контраргумент, что в таком случае буддизму (с концепцией не-души, отсутствием индивидуальной души, в случае заблуждения относительно ее природы она становится объектом привязанности) в статусе религии придется отказать. Кроме того, сама постановка вопроса о минимуме религии так же спорна в контексте подхода, подразумевающего отсутствие единой модели религии вообще: модель, содержание “религии вообще” меняется по мере развития исторических форм религий.
Религия – не вырастает ни из чего, ни к чему не сводится; совершенно особый род психической деятельности человека, общение с мыслимым Другим, существующим в нем вполне и абсолютно, бесспорно и явно. Не столь важно, порождение ли избыточной и активно творящей самое себя психики человека или это узнавание ею несоизмеримо более великого, всеобъемлющего, но родственного и открывающего, являющего Себя надчеловеческого феномена. Религия – явление человеческое, бесспорно; и не только человеческое – возможно. Философское определение ее как чувства и вкуса к бесконечному (Шлейермахер) не отменяется ни богословским (потенциальная открытость человека к sacrum, религиозный акт как актуальная обращенность к священному ), ни отвергает понимание творения вообще, в том числе человеческими силами: обреченное дело творения заведомого неузнанного, узнавание-опознавание его черт после каждого движения души, разума, чувствования истинности его или – нет, нет, уже искусственности, измышленности, а не явления целиком. Человек взыскует явиться перед своим Творцом так же, как Он является ему. Целостным, цельным, не собранным, не коробкой с грохочущими коллекциями вещей, а – единственной, единой, полностью воплотившей его - Вещью, радостью Б-жьей. Дерзание и желание “вещи” невозможной: не существущей - и никода не будущей существовать вполне, ибо вещь – после творца. Если бы творец и вещь не были одним. Себя назвать, высказать, заговорить с Б-гом – так, чтобы Б-г услышал, выучить Его язык и стать в нем Предложением.

Да, комплекс убеждений, принятых без достаточных рациональных оснований, являющейся ценностью и руководством к действия, является верой, как компонентом мировоззрения. Помимо религии (где это – жизненно важно), элемент веры есть в построении научных концепций (от операции принятия аксиом – до внутренней интуиции, убежденности в правомерности модели), в обыденном мировоззрении – где это просто неизбежно. Низовое мышление всегда фольклорно и мифологично, и порождаемые ею причудливые формы религиозности - отдельный предмет безоценочного, документирующего исследования. Особенно к “сну разума” и порождению самых диких, аморальных в глубине своей суеверий, подозревающих злое и черное в другом, располагают условия неразвитости культуры, забытости, амнезии, отсутствия абсолютных критериев достойного человеческого и чистого. Отсутствие – верха. А верха не хватает всегда там (и тем), где низ задавливается, забивается память и убивается пример.
Этот комплекс убеждений, внутренне принятых субъектом (идеология, привязанность к неким социальным ценностям, идеям , идеалам ) работает некоторое время как религия, но он непрочен, человек не может слишком долгое время быть привязан к себе одному, быть одержимым собой: обществом, идеями, приктикумом по их применению, увлечением превращения всего – первосвященного – в инструмент. Это исчерпаемо. Обращаться к себе как к sacrum – может один человек, как один человек волен и способен себя ненавидеть. И это исчерпаемо тоже – человек не может удовлетвориться собой, потолком и балкой – ему либо проломить голову, либо повеситься; то, что он видит, выйдя из себя, попав в резонанс, - он собой не назовет. Sacrum – непостижимо, бесконечно, являет собой полноту и правоту бытия. В лучшем случае - человек есть его часть. Так что религия – это не любая человеческая привязанность, потому что они (большинство привязанностей) исчезают, остается лишь фундаментальнейшая: взыскание полноты бытия, которой человек не является.

Более того, говоря о вере в душу, обитателей мира мертвых, воздаянии, он акцентируется на наличии страха как ключевого чувства в любом религиозном сознании (перед миром мертвых и воздаянием). То есть он смешивает первобытнейший, звериный, аморфный инстинкт – отложившийся в фольклоре, в низовых пластах мифологии, культуры, - с догматическим вероучением, да и с самой сутью – развитых религий, базирующихся не на страхе: Страх Божий иудаизма – это имя Премудрости, Аллах - Рахман и Рахим – Всемилостивый и Всемогущий. Христианство – ради человека преодолевает его страх и его смерть, не адом пугает, а – о ”воскресении всех мертвых и жизни будущего века”.

Если хочется творить себе пугало (копию себя, только мощнее), ущучивающее обидчиков его задобрившего и помянувшего, - вам к фольклорно-мифологическому пласту, уродцам и чудовищам, шутам и трикстерам, нечестным игрокам, обманчиво красивым хищникам. Здесь плут торгуется со смертью и удачей, побеждает зло, становясь злом, выворачивая и высмеивая чистое, священное и сакральное, путешествует равно по грязным топям и приграничьям – и ступает на ”чистые земли”. А они остаются чисты и тверды. Но ему не интересен свет – слишком ровен. Что ж – и се – человек.
***
shlomith_mirka: (Default)
А положу здесь те рефлексии, на которые сподвигли мое измученное сознание пары по социологии религии.

Часть первая, которую я не окончила.

***
Вы меня, кончено, извините, но я хочу высказаться.
Что мы изучаем, о чем мы говорим? Определиться стоит не только с правилом употребления терминов в едином для всех участников беседы понимании, но и с методологией работы, с подходом (возможными углами зрения), способом работы с проблемами.
Говорили о критериях научности. Отлично. Давайте упомянем список в классической редакции, а потом сделаем поправку на теоретический характер дисциплин на переднем крае науке, на принципиально умопостигаемый, абстрактный и конструируемый характер их разработок. Наше знание – система моделей, которые являются “рабочими вариантами” для обеспечения функционирования техники, социума, каких угодно сложных систем, а также модели, Находящиеся в стадии разработки (попытки создания TOE, к примеру ). Это обобществленное знание, которое становится достоянием тех, кто работает в единой парадигме – принятых совместно многими, рациональными настолько, насколько это возможно, условностями.
То, что находится вне этой парадигмы (комплекса норм исследования), - не является наукой – до тех пор, пока не изменилось само по сути или по форме, чтобы удовлетворять настоящим (данным) критериям научности, либо пока не изменилась парадигма. Эти тезисы ни мало не унижают знание, оказавшее за бортом, как и не утверждают косность науки. Интуитивное, иррациональное знание – чувство “ЗНАЮ!”, ощущение уловленной стихии чего угодно (языка, музыки, математических парадоксов) – испытавшему это дороже скоромных, узкоприменимых, простых, но стабильно работающих в условиях применимости схем. За это он будет сгорать, этим он будет гореть, с этим он будет работать – ибо дурак променяет ненадежно работающий, непредсказуемый, неосвоенный, первый в мире – компьютер – на фордовский конвейер. Имеем: веру (1), толкающую и расшатывающую, порождающую фантомы, удивительную, предмет влюбленности для человека, испытавшего вдохновение.

Эти принятые как рациональные (и либо эмпирически подтверждаемые, либо логически безупречно связанные с подтверждаемыми) суждения со временем внедряются в корневую систему мировоззрения, представляются очевидными и интуитивно понятными. Они автоматически прилагаются мышлением к любому новому объекту, при переходе в другую физическую систему без первоочередной операции проверки – действенности прежних законов. Способность генерить новое знание, измерять, пробовать собой, границами своего мышления, воображения, психики новые модели (Протагор: “человек – мера всех вещей” именно в этом смысле) в итоге человек ограничивает своим первейшим, поверхностнейшим - опытом. Обыденное мировоззрение - это большой ластик; после того, как он прошелся по бумаге, уже не увидеть ни острых краев, ни необычных линий, ни знаков вопроса.
Приобретенное, присвоенное знание (даже часто – начатки этого знания) – становится верой. Имеем: веру (2), противящуюся изменению, вцепляющуюся корнями в себя самое и привязывающую тебя.
[И, продолжая развивать мысль об обыденном мировоззрении. Проблема ”еретического императива”, того, что каждый мыслит, следуя своим причудам, вне определения каких-либо ”правил игры” , вне осознания какого-либо магистрального пути и его ветвлений – в том, что обыденное, опытно-бытовое сознание стало не просто базовым, оно стало единственным – и определяющим всю картину. А оно само препятствует определению своих рамок, границ и свойств. Это не точка, из которой видно что-то, это заслоняющая линию взгляда равнина. На ней – возможно всё, плюрализм мнений – и вслед за ним обесценивание каждого конкретного мнения, “щетина Эпштейна” (нет фашизму, будем умножать сущности без необходимости, милые идеи- хиппи-дети цветов ): это прекрасно и чудесно, но двое не найдут не только общего языка, но и темы для разговора, каждый будет пребывать на своей планетке. Проблема не в том, что в основе любых тезисов – мировоззренческий базис, а значит, ценностный, значит, включающий принятые без достаточных оснований гапотезы/аксиомы. Это – не проблема, когда выдвигающий четко осознает, во-первых, мировоззренческие предпосылки, из которых он исходит, отслеживает, как и на чем растет и держится здание его аргументации, и, в конце концов, отделяет следствия от причин. Причины – часто необъяснимы, трудно вычленяемы из аксиологических установок говорящего, но следствия – должны быть четко сформулированы и отправлены в свободное плавание: они должны иметь самостоятельную ценность для оппонента, вне зависимости от ЕГО мировоззренческого базиса. Тогда – возможен консенсус в плане вопросов общежития и возможен поиск понимания и уточнение каждой отдельной точки зрения на отвлеченные (для многих и для меня – важнейшие )вопросы - онтологического и гносеологического характера. Нет осознания своего культурного бэкграунда, четкого понимания наличия включенных в любое высказывание или поступок философских оснований , нет должного уровня владения искусством диспута. Проблема – в этих самых мозгах из глины, массе оскотинившихся добровольно и легко. И проблема эта теоретически решаема. Демонстрацией иного примера.]
[Использовать приписание вещам определений как форму сокрытия – возможно, но до определенного предела. Фигуры умочания – при определенном количестве намотанных кругов вокруг вещи – вычисляются. Как после поимки оппонента с поличным вести с ним переговоры – личное дело дипломата: отказаться от дискуссии, не желая тратить время на кошачью игру с клубком, внутри которого ничего нет, либо попытаться надавить, вынуждая принять “международные правила”, либо – высказать свою точку зрения, не надеясь ее уточнить, не надеясь ничего получить от собеседника в деле строительства своей башни, своего каркаса, - не надеясь услышать от него здравых аргументов против. Одарить. Зная, что и дар не сможет быть принят; да и принят за что-то другое – высокомерие, например. ]
Мир, в котором люди живут, в котором сталкиваются друг с другом, говорят и не понимают друг друга, - это в любом случае мир форм (троемирье Поппера), а, значит, мир вер. Неабсолютных, достаточных, только чтобы осветить один день жизни, драгоценных вер. Страшных, уродующих владельца, носителя, того, на кого был выпущен этот пар. Священных, достойных жертвоприношения.
[Поэтому так страшно и ругаются друг с другом физики, потому что отстаивают свои веры: модели, основанные на непроверяемых гипотезах. Истинность модели для них - каркас мироздания, поддерживающая жизнь на Земле ниточка; это им дороже их сердец].
Это так, хорошо это или плохо. Думаю, было б еще хуже, если б человек не допускал возможности существования хоть чего-то, чему (кому) можно безоговорочно поверить. Хоть одного (человека), достойного любви. Для кого-то – это абсолютная ценность человеческой личности, индивидуального достоинства; ценность – отказ от уродования чьего-либо мира, недопущение ситуаций, приравненных к надругательству. Для других (а может, и тех же) – Тот, Кто взыскал любви человека, в них обрел желание ее подарить, отдать себя в эти руки – просто из любви.
Возможна ли внерелигиозная этика? Возможна: это любовь к одному конкретному человеку и стремление следовать ему. В таком случае - теистические религии, тем более религии личного Б-га - основаны на такой жажде уподобления. Этика христианства – следование единственным, однажды показанным путем. Я не понимала, что значит – “искупил грехи, спас души”. Как? Как возможно кого-то спасти, позволив совершить самое черное, звериное злодеяние? Важно ли только то, что сделал ОН, а не то, что сделали они? То, что Он показал? То, что Он сделал все человечество – причастным к Себе? Нет, не - сделал виновными в Своей смерти. Просто теперь необходимо выбрать, где ты находишься в это день. И этот день – каждый.
Защищена ли внерелигиозная этика от злейших кошмаров, от перерождения в проповедь ненависти. Нет, ничуть: можно видеть кумиром Марата, Робеспьера, кого угодно, любого, Сталина. Но так же беззащитна христианская этика от своих носителей: Крестовые походы, первый, Годфрид Буйонский, еврейские погромы, хотя бы это. Христианство реализовалось – абсолютно и полностью, когда пришел Сын. После этого невозможно не быть христианином, христиане – все, принадлежащие – все, что бы они ни исповедовали. Это не просто полнота Откровения, это предел человеческого для человека, этики в том числе. Но христианская культура, примеряя к себе венец совершенства (= свершенности), заблуждается. И заблуждается, приписывая себе право действовать и вершить суд от лица - предела.

Вопрос, как говорить с людьми, агрессивно отстаивающими свою веру (то есть все, что угодно, принятое без рациональных обоснований, либо с недостаточностью их). Конфликты начинаются там, где недостаточно сведений друг о друге, где дан полный простор для мифотворчества: сублимации своих переживаний собственного ужаса, незащищенности, сказочных образов чужого – могущества, способностей, - и механизмов компенсации – принижения или выпячивания черт, воспринимаемых как наиболее чужеродные, высмеивания , переворачивания ситуации (от чужого сакрального – к своему профанному, а здесь уже следующий шаг – извращение, а без искажения такую операцию не проделаешь, и вышучивание сакрального, misterium trmendum et fascinosum для себя). Или – отказ от ситуации, отказ увидеть: здесь внутренне приятны и утешительны аргументы чужой ограниченности, узколобости, мракобесия, косности, чего угодно, достаточного для того, чтобы отказать послу в приеме верительных грамот. Меня удивляет, что механизм осмеяния работает для людей, исповедующих “развитые” религии, особенно христианство. Кощунство как механизм борьбы против страха (работа с надмирным мирскими средствами: пинком в грязь) - там, где страха быть не должно, где не страх – сильнейшая привязка к sacrum. Любовь к Человеку – то, что является причиной христианства того или иного человека.
Клинические случаи – это компетенция психологии, в том числе психологии масс, иcерических состояний; в конце концов – это вопрос техники безопасности, искусства переговорщика.
И в конце концов, нужно определиться, что мы понимаем, говоря о религии; невозможен конструктивный диалог, если с одним и тем же инструментарием подходить к:
- Некоторой норме данного вероучения; современной его ортодоксальной редакции (постановление последнего Собора);
- Мнениям неортодоксальных богословов: философов-рационалистов и философов-мистиков, реформаторов; каждый из них достоин отдельного разговора.
- “Народной” редакции; то есть фольклорной, мифологической, специфической географически и хронологически совокупности представлений. И здесь терминология должна быть оговорена максимально четко, исследователь максимально абстагирован от собственной религиозной оптики, безэмоционален. Он исследует феномен, а не ставит диагноз: “Это неканонично”, “это литература – фольклор – мифотворчество - сказка”. Об этом пласте – говорить особо. Возможно, ставить сугубо практические цели и задачи: география распространения, инокультурные влияния, литературные памятники, возможно, оставшиеся в сознании, преломленные и интерпретированные.

В конце концов, в настоящем моменте мы имеем дело только с интерпретациями. Миллионами людей нескольких десятков идей. Тем более надо это иметь в виду, работая практически, общаясь c информантами. Сейчас сложнее тем, что нет больших групп людей, глубоко понимающих и осознанно принимающих те или иные философские доктрины и религиозные учения. Великие. Есть массы, думающие сходным образом; и тем хуже, потому что исходят они из одного и того же убогого материала, неплодородной гнилой платформы, из утрамбованного неплодородного грунта обыденного мировоззрения-веры, в которую было втоптано за время человеческой истории столько мусора. Он никуда не делся; только возможности, допустимости и даже моральной оправданности худшего учат человеческие массы войны, геноциды, весь опыт надругательства. Человек ужасается – и ужасается только за себя и самых ближних из ближних. Тем страшнее однообразность мышления мозгов, сделанных из одной глины, что непредсказуемы и легко вероятны - и ничем не остановимы! – любые вывихи, любые мании, любые жаждания. Иммунитета – нет. У политических систем, идеологий, параноических концепций превосходства, насилия, подавления – нет. Нет защиты от самих себя и своих отростков, “fleur du mal”, извращений< вырастающих на этапах разложения и так не имеющих отклика в природе человека систем.(Не верю, что природа человека – зло.) У великих религиозных систем – есть.
Махаяна и Тхеравада спорили по вопросам устройства сангхи, концепции идеала личности и природы Будды. Одни – желали не делать зла (архаты), другие – делать добро (бодхисаттвы), но иногда неочевидным способом (упайя). Основа этики – ранний буддизм, и он никуда не делся. Со четырьмя благородными истинами и восьмеричным путем.
Текст Ветхого Завета фиксирует и жестокость, и фанатизм, и слепоту, и неоднозначную с точки зрения современного человека мораль . Так нужно понимать, что это отражение представлений о мире и sacrum определенных людей и в определенное время. Для верующего – есть гарантия присутствия в этом тексте истинного слова Б-га: пересказанного людьми – так, как способна была вместить их психика. Для любого верующего текст его Священных книг нуждается в интерпретации.
И, следовательно, из текста может быть вычленено то содержание, которое не просто может быть безоговорочно принято всеми людьми сейчас, это не сделка о том, какую мораль мы себе покупаем, какое миропонимание и мнение о себе. В конце концов, все наиболее ЧЕЛОВЕЧНЫЕ, явно для человеческого проживания вместе предназначенные заповеди, можно найти во всех развитых религиозных системах (культ бон брать не будем). Им – надо следовать, это бесценно – как прото-общественны договор. Но это не все. В развитых религиозных системах этика парадоксальна. Парадоксален Будда и Иисус из Назарета. Этика христианина – отдать больше, чем того требует общественный договор, отдать все, тело, разум, сердце. Этика буддиста – отдать все – тем, кто еще чего-то требует. Вероучение – над необходимым (для жизни всех со всеми), это – сверхнеобходимость. Необоснованная, нелогичная, со стороны – выглядящая безрассудством (“не прав бен Патира, отдающий всю воду встречному”). Только иррациональнейшее – любовь к Кому-то – требует: отдай, Он бы отдал. И не страшно, что воды не хватит. Он же воскрес.
Это различие религиозной веры и веры вообще: любовь, требующая действия, и комфорт, требующий ватной изоляции. Идеологии и доктрины, требующие дров в свою топку (да, действия), не любви к себе жаждут, а своего стабильного существования. Объект религиозной любви - не требует ничего, Он, как и следует из определения Абсолюта, совершенен. Он просит о любви – и действительно может о ней просит, так как бескорыстно и бесцельно уже отдавал ее – всем, без различия по уму, чести и достоинству.
Религия – результат религиозности, стремления к Абсолюту, стремление обрести Его любовь и дать Ему свою, стремление личного общения с ним.
Идеологии – суррогат: результат стремления и близости со своим же, человеческим, творением: машиной. Лучшем случае – результат стремления к себе. А Сам – это уже Теос.
Определение с выходом за пределы: выход – средство, да, и цель – если желаешь увидеть там пустоту. А вообще определение – из теоремы Геделя о неполноте формальных систем . Только с более высокого качественно уровня находятся обоснования частностей, даже такой “частности”, как человеческая жизнь . Это нормально, это ход науки. И верхний уровень – Абсолют. Тоже бесспорно. Религия – стремление выхода к Абсолюту. Да, бог философии, конечная истина. Определения страдает – формальностью, сконструированностью, отсутствием какого-то главного отличительного признака.
----
То есть идеология может обретать черты религии: все, что угодно, эмоциональную и культурообразующую мощь, - но остается при всей своей грандиозности только человеческим феноменом. Важнейшим в определении религиозного акта является его интенциональность, намеренная обращенность к sacrum, как бы оно, sacrum, ни понималось этой культурой или этим человеком. Роль sacrum некоторое время более-менее устойчиво может быть закреплена за личностью или за идеей. Но долго быть привязанным эмоционально, мотивационно, смыслообразующе - к самому ли себе, к своему ли творению – человек не может. И здесь – конец идеологии. Это прекрасно, если человек нормой своих дел считает гуманистические идеалы. Но за этой деятельностной (и цельной самой в себе) стороной стоит неизбежно нечто большее, сложно вербализируемое; нечто единое, целостное, какой-то центр личности.
Человеку, ориентированному первоочередно на понимание, догматика желанна и необходима, чтобы поступать правильно (допустим, по-христиански правильно) . Другому же, чтобы поступать опять же правильно, она не нужна, действует что-то иное; не всегда это только – обаяние примера. Мне, скажу честно, догматика безразлична; хотя мне и желанно именно понимание – понимание человеческих смыслов и возможностей, выраженных словом, образом, жестом, - здесь я гораздо проще. Компендиум догматов мне кажется итогом работы человеческого ума, вчитывания и вчувствования в тексты. Я – не чувствую этого, пока; возможно, никогда. На меня действует что-то другое.
Определение Б-га – как предела великого и вместилище всего – восходит к аргументам в пользу существования Б-га Фомы Аквинского; ничего нового. Философское (и тоже томистское) определение Б-га: cовершенное существование, чистый акт (не содержащий никакой потенциальности). Да, человеку необходимо определить конец ряда, предел, хоть какие-то признаки искомого обозначить, кроме того, что оно истинно существует (определение субстанции), иначе и так трагичный поиск обречен. Цель-не цель, предел-бесконечность – но это действительно не рациональное желание найти какую-то последнюю степень, а увериться во всепроникновении, одушевлении всего и всеобщей связанности, необходимости твоих поступков и твоей жизни - в этой пронизанной светом паутине живых существ, камней и растений.

По действию человека сделать заключение о его возможной мысли? Только грубые и простые схемы поддаются такой обработке, социологический эксперимент может быть только очень примитивным. Или не претендовать на выявление глубинных закономерностей: ни психических особенностей одного человека, ни тенденций движений идей и ценностей в больших человеческих группах; только простой численный вывод по эксперименту. Никакие машинные ухищрения, поправки на хаос не дадут учесть эмоциональные бури и сбои, дух противоречия, алогизм, заложенный в самой – неживотной – природе человека. Не стоит оценивать социологическое экспериментирование выше, чем оно действительно стоит. Написанный текст, возможно, лучше отражает индивидуальный склад человека, явно называя имена вещей, круг волнующих вопросов. Но и - любые тексты – интерпретировать – огромный труд. Зато выводы фундаментальнее.

***

Там дальше предполагалось о проблеме минимума религии, анимизме и культурных героях.
Может, потом впишу сюда.
shlomith_mirka: (Default)
А положу здесь те рефлексии, на которые сподвигли мое измученное сознание пары по социологии религии.

Часть первая, которую я не окончила.

***
Вы меня, кончено, извините, но я хочу высказаться.
Что мы изучаем, о чем мы говорим? Определиться стоит не только с правилом употребления терминов в едином для всех участников беседы понимании, но и с методологией работы, с подходом (возможными углами зрения), способом работы с проблемами.
Говорили о критериях научности. Отлично. Давайте упомянем список в классической редакции, а потом сделаем поправку на теоретический характер дисциплин на переднем крае науке, на принципиально умопостигаемый, абстрактный и конструируемый характер их разработок. Наше знание – система моделей, которые являются “рабочими вариантами” для обеспечения функционирования техники, социума, каких угодно сложных систем, а также модели, Находящиеся в стадии разработки (попытки создания TOE, к примеру ). Это обобществленное знание, которое становится достоянием тех, кто работает в единой парадигме – принятых совместно многими, рациональными настолько, насколько это возможно, условностями.
То, что находится вне этой парадигмы (комплекса норм исследования), - не является наукой – до тех пор, пока не изменилось само по сути или по форме, чтобы удовлетворять настоящим (данным) критериям научности, либо пока не изменилась парадигма. Эти тезисы ни мало не унижают знание, оказавшее за бортом, как и не утверждают косность науки. Интуитивное, иррациональное знание – чувство “ЗНАЮ!”, ощущение уловленной стихии чего угодно (языка, музыки, математических парадоксов) – испытавшему это дороже скоромных, узкоприменимых, простых, но стабильно работающих в условиях применимости схем. За это он будет сгорать, этим он будет гореть, с этим он будет работать – ибо дурак променяет ненадежно работающий, непредсказуемый, неосвоенный, первый в мире – компьютер – на фордовский конвейер. Имеем: веру (1), толкающую и расшатывающую, порождающую фантомы, удивительную, предмет влюбленности для человека, испытавшего вдохновение.

Эти принятые как рациональные (и либо эмпирически подтверждаемые, либо логически безупречно связанные с подтверждаемыми) суждения со временем внедряются в корневую систему мировоззрения, представляются очевидными и интуитивно понятными. Они автоматически прилагаются мышлением к любому новому объекту, при переходе в другую физическую систему без первоочередной операции проверки – действенности прежних законов. Способность генерить новое знание, измерять, пробовать собой, границами своего мышления, воображения, психики новые модели (Протагор: “человек – мера всех вещей” именно в этом смысле) в итоге человек ограничивает своим первейшим, поверхностнейшим - опытом. Обыденное мировоззрение - это большой ластик; после того, как он прошелся по бумаге, уже не увидеть ни острых краев, ни необычных линий, ни знаков вопроса.
Приобретенное, присвоенное знание (даже часто – начатки этого знания) – становится верой. Имеем: веру (2), противящуюся изменению, вцепляющуюся корнями в себя самое и привязывающую тебя.
[И, продолжая развивать мысль об обыденном мировоззрении. Проблема ”еретического императива”, того, что каждый мыслит, следуя своим причудам, вне определения каких-либо ”правил игры” , вне осознания какого-либо магистрального пути и его ветвлений – в том, что обыденное, опытно-бытовое сознание стало не просто базовым, оно стало единственным – и определяющим всю картину. А оно само препятствует определению своих рамок, границ и свойств. Это не точка, из которой видно что-то, это заслоняющая линию взгляда равнина. На ней – возможно всё, плюрализм мнений – и вслед за ним обесценивание каждого конкретного мнения, “щетина Эпштейна” (нет фашизму, будем умножать сущности без необходимости, милые идеи- хиппи-дети цветов ): это прекрасно и чудесно, но двое не найдут не только общего языка, но и темы для разговора, каждый будет пребывать на своей планетке. Проблема не в том, что в основе любых тезисов – мировоззренческий базис, а значит, ценностный, значит, включающий принятые без достаточных оснований гапотезы/аксиомы. Это – не проблема, когда выдвигающий четко осознает, во-первых, мировоззренческие предпосылки, из которых он исходит, отслеживает, как и на чем растет и держится здание его аргументации, и, в конце концов, отделяет следствия от причин. Причины – часто необъяснимы, трудно вычленяемы из аксиологических установок говорящего, но следствия – должны быть четко сформулированы и отправлены в свободное плавание: они должны иметь самостоятельную ценность для оппонента, вне зависимости от ЕГО мировоззренческого базиса. Тогда – возможен консенсус в плане вопросов общежития и возможен поиск понимания и уточнение каждой отдельной точки зрения на отвлеченные (для многих и для меня – важнейшие )вопросы - онтологического и гносеологического характера. Нет осознания своего культурного бэкграунда, четкого понимания наличия включенных в любое высказывание или поступок философских оснований , нет должного уровня владения искусством диспута. Проблема – в этих самых мозгах из глины, массе оскотинившихся добровольно и легко. И проблема эта теоретически решаема. Демонстрацией иного примера.]
[Использовать приписание вещам определений как форму сокрытия – возможно, но до определенного предела. Фигуры умочания – при определенном количестве намотанных кругов вокруг вещи – вычисляются. Как после поимки оппонента с поличным вести с ним переговоры – личное дело дипломата: отказаться от дискуссии, не желая тратить время на кошачью игру с клубком, внутри которого ничего нет, либо попытаться надавить, вынуждая принять “международные правила”, либо – высказать свою точку зрения, не надеясь ее уточнить, не надеясь ничего получить от собеседника в деле строительства своей башни, своего каркаса, - не надеясь услышать от него здравых аргументов против. Одарить. Зная, что и дар не сможет быть принят; да и принят за что-то другое – высокомерие, например. ]
Мир, в котором люди живут, в котором сталкиваются друг с другом, говорят и не понимают друг друга, - это в любом случае мир форм (троемирье Поппера), а, значит, мир вер. Неабсолютных, достаточных, только чтобы осветить один день жизни, драгоценных вер. Страшных, уродующих владельца, носителя, того, на кого был выпущен этот пар. Священных, достойных жертвоприношения.
[Поэтому так страшно и ругаются друг с другом физики, потому что отстаивают свои веры: модели, основанные на непроверяемых гипотезах. Истинность модели для них - каркас мироздания, поддерживающая жизнь на Земле ниточка; это им дороже их сердец].
Это так, хорошо это или плохо. Думаю, было б еще хуже, если б человек не допускал возможности существования хоть чего-то, чему (кому) можно безоговорочно поверить. Хоть одного (человека), достойного любви. Для кого-то – это абсолютная ценность человеческой личности, индивидуального достоинства; ценность – отказ от уродования чьего-либо мира, недопущение ситуаций, приравненных к надругательству. Для других (а может, и тех же) – Тот, Кто взыскал любви человека, в них обрел желание ее подарить, отдать себя в эти руки – просто из любви.
Возможна ли внерелигиозная этика? Возможна: это любовь к одному конкретному человеку и стремление следовать ему. В таком случае - теистические религии, тем более религии личного Б-га - основаны на такой жажде уподобления. Этика христианства – следование единственным, однажды показанным путем. Я не понимала, что значит – “искупил грехи, спас души”. Как? Как возможно кого-то спасти, позволив совершить самое черное, звериное злодеяние? Важно ли только то, что сделал ОН, а не то, что сделали они? То, что Он показал? То, что Он сделал все человечество – причастным к Себе? Нет, не - сделал виновными в Своей смерти. Просто теперь необходимо выбрать, где ты находишься в это день. И этот день – каждый.
Защищена ли внерелигиозная этика от злейших кошмаров, от перерождения в проповедь ненависти. Нет, ничуть: можно видеть кумиром Марата, Робеспьера, кого угодно, любого, Сталина. Но так же беззащитна христианская этика от своих носителей: Крестовые походы, первый, Годфрид Буйонский, еврейские погромы, хотя бы это. Христианство реализовалось – абсолютно и полностью, когда пришел Сын. После этого невозможно не быть христианином, христиане – все, принадлежащие – все, что бы они ни исповедовали. Это не просто полнота Откровения, это предел человеческого для человека, этики в том числе. Но христианская культура, примеряя к себе венец совершенства (= свершенности), заблуждается. И заблуждается, приписывая себе право действовать и вершить суд от лица - предела.

Вопрос, как говорить с людьми, агрессивно отстаивающими свою веру (то есть все, что угодно, принятое без рациональных обоснований, либо с недостаточностью их). Конфликты начинаются там, где недостаточно сведений друг о друге, где дан полный простор для мифотворчества: сублимации своих переживаний собственного ужаса, незащищенности, сказочных образов чужого – могущества, способностей, - и механизмов компенсации – принижения или выпячивания черт, воспринимаемых как наиболее чужеродные, высмеивания , переворачивания ситуации (от чужого сакрального – к своему профанному, а здесь уже следующий шаг – извращение, а без искажения такую операцию не проделаешь, и вышучивание сакрального, misterium trmendum et fascinosum для себя). Или – отказ от ситуации, отказ увидеть: здесь внутренне приятны и утешительны аргументы чужой ограниченности, узколобости, мракобесия, косности, чего угодно, достаточного для того, чтобы отказать послу в приеме верительных грамот. Меня удивляет, что механизм осмеяния работает для людей, исповедующих “развитые” религии, особенно христианство. Кощунство как механизм борьбы против страха (работа с надмирным мирскими средствами: пинком в грязь) - там, где страха быть не должно, где не страх – сильнейшая привязка к sacrum. Любовь к Человеку – то, что является причиной христианства того или иного человека.
Клинические случаи – это компетенция психологии, в том числе психологии масс, иcерических состояний; в конце концов – это вопрос техники безопасности, искусства переговорщика.
И в конце концов, нужно определиться, что мы понимаем, говоря о религии; невозможен конструктивный диалог, если с одним и тем же инструментарием подходить к:
- Некоторой норме данного вероучения; современной его ортодоксальной редакции (постановление последнего Собора);
- Мнениям неортодоксальных богословов: философов-рационалистов и философов-мистиков, реформаторов; каждый из них достоин отдельного разговора.
- “Народной” редакции; то есть фольклорной, мифологической, специфической географически и хронологически совокупности представлений. И здесь терминология должна быть оговорена максимально четко, исследователь максимально абстагирован от собственной религиозной оптики, безэмоционален. Он исследует феномен, а не ставит диагноз: “Это неканонично”, “это литература – фольклор – мифотворчество - сказка”. Об этом пласте – говорить особо. Возможно, ставить сугубо практические цели и задачи: география распространения, инокультурные влияния, литературные памятники, возможно, оставшиеся в сознании, преломленные и интерпретированные.

В конце концов, в настоящем моменте мы имеем дело только с интерпретациями. Миллионами людей нескольких десятков идей. Тем более надо это иметь в виду, работая практически, общаясь c информантами. Сейчас сложнее тем, что нет больших групп людей, глубоко понимающих и осознанно принимающих те или иные философские доктрины и религиозные учения. Великие. Есть массы, думающие сходным образом; и тем хуже, потому что исходят они из одного и того же убогого материала, неплодородной гнилой платформы, из утрамбованного неплодородного грунта обыденного мировоззрения-веры, в которую было втоптано за время человеческой истории столько мусора. Он никуда не делся; только возможности, допустимости и даже моральной оправданности худшего учат человеческие массы войны, геноциды, весь опыт надругательства. Человек ужасается – и ужасается только за себя и самых ближних из ближних. Тем страшнее однообразность мышления мозгов, сделанных из одной глины, что непредсказуемы и легко вероятны - и ничем не остановимы! – любые вывихи, любые мании, любые жаждания. Иммунитета – нет. У политических систем, идеологий, параноических концепций превосходства, насилия, подавления – нет. Нет защиты от самих себя и своих отростков, “fleur du mal”, извращений< вырастающих на этапах разложения и так не имеющих отклика в природе человека систем.(Не верю, что природа человека – зло.) У великих религиозных систем – есть.
Махаяна и Тхеравада спорили по вопросам устройства сангхи, концепции идеала личности и природы Будды. Одни – желали не делать зла (архаты), другие – делать добро (бодхисаттвы), но иногда неочевидным способом (упайя). Основа этики – ранний буддизм, и он никуда не делся. Со четырьмя благородными истинами и восьмеричным путем.
Текст Ветхого Завета фиксирует и жестокость, и фанатизм, и слепоту, и неоднозначную с точки зрения современного человека мораль . Так нужно понимать, что это отражение представлений о мире и sacrum определенных людей и в определенное время. Для верующего – есть гарантия присутствия в этом тексте истинного слова Б-га: пересказанного людьми – так, как способна была вместить их психика. Для любого верующего текст его Священных книг нуждается в интерпретации.
И, следовательно, из текста может быть вычленено то содержание, которое не просто может быть безоговорочно принято всеми людьми сейчас, это не сделка о том, какую мораль мы себе покупаем, какое миропонимание и мнение о себе. В конце концов, все наиболее ЧЕЛОВЕЧНЫЕ, явно для человеческого проживания вместе предназначенные заповеди, можно найти во всех развитых религиозных системах (культ бон брать не будем). Им – надо следовать, это бесценно – как прото-общественны договор. Но это не все. В развитых религиозных системах этика парадоксальна. Парадоксален Будда и Иисус из Назарета. Этика христианина – отдать больше, чем того требует общественный договор, отдать все, тело, разум, сердце. Этика буддиста – отдать все – тем, кто еще чего-то требует. Вероучение – над необходимым (для жизни всех со всеми), это – сверхнеобходимость. Необоснованная, нелогичная, со стороны – выглядящая безрассудством (“не прав бен Патира, отдающий всю воду встречному”). Только иррациональнейшее – любовь к Кому-то – требует: отдай, Он бы отдал. И не страшно, что воды не хватит. Он же воскрес.
Это различие религиозной веры и веры вообще: любовь, требующая действия, и комфорт, требующий ватной изоляции. Идеологии и доктрины, требующие дров в свою топку (да, действия), не любви к себе жаждут, а своего стабильного существования. Объект религиозной любви - не требует ничего, Он, как и следует из определения Абсолюта, совершенен. Он просит о любви – и действительно может о ней просит, так как бескорыстно и бесцельно уже отдавал ее – всем, без различия по уму, чести и достоинству.
Религия – результат религиозности, стремления к Абсолюту, стремление обрести Его любовь и дать Ему свою, стремление личного общения с ним.
Идеологии – суррогат: результат стремления и близости со своим же, человеческим, творением: машиной. Лучшем случае – результат стремления к себе. А Сам – это уже Теос.
Определение с выходом за пределы: выход – средство, да, и цель – если желаешь увидеть там пустоту. А вообще определение – из теоремы Геделя о неполноте формальных систем . Только с более высокого качественно уровня находятся обоснования частностей, даже такой “частности”, как человеческая жизнь . Это нормально, это ход науки. И верхний уровень – Абсолют. Тоже бесспорно. Религия – стремление выхода к Абсолюту. Да, бог философии, конечная истина. Определения страдает – формальностью, сконструированностью, отсутствием какого-то главного отличительного признака.
----
То есть идеология может обретать черты религии: все, что угодно, эмоциональную и культурообразующую мощь, - но остается при всей своей грандиозности только человеческим феноменом. Важнейшим в определении религиозного акта является его интенциональность, намеренная обращенность к sacrum, как бы оно, sacrum, ни понималось этой культурой или этим человеком. Роль sacrum некоторое время более-менее устойчиво может быть закреплена за личностью или за идеей. Но долго быть привязанным эмоционально, мотивационно, смыслообразующе - к самому ли себе, к своему ли творению – человек не может. И здесь – конец идеологии. Это прекрасно, если человек нормой своих дел считает гуманистические идеалы. Но за этой деятельностной (и цельной самой в себе) стороной стоит неизбежно нечто большее, сложно вербализируемое; нечто единое, целостное, какой-то центр личности.
Человеку, ориентированному первоочередно на понимание, догматика желанна и необходима, чтобы поступать правильно (допустим, по-христиански правильно) . Другому же, чтобы поступать опять же правильно, она не нужна, действует что-то иное; не всегда это только – обаяние примера. Мне, скажу честно, догматика безразлична; хотя мне и желанно именно понимание – понимание человеческих смыслов и возможностей, выраженных словом, образом, жестом, - здесь я гораздо проще. Компендиум догматов мне кажется итогом работы человеческого ума, вчитывания и вчувствования в тексты. Я – не чувствую этого, пока; возможно, никогда. На меня действует что-то другое.
Определение Б-га – как предела великого и вместилище всего – восходит к аргументам в пользу существования Б-га Фомы Аквинского; ничего нового. Философское (и тоже томистское) определение Б-га: cовершенное существование, чистый акт (не содержащий никакой потенциальности). Да, человеку необходимо определить конец ряда, предел, хоть какие-то признаки искомого обозначить, кроме того, что оно истинно существует (определение субстанции), иначе и так трагичный поиск обречен. Цель-не цель, предел-бесконечность – но это действительно не рациональное желание найти какую-то последнюю степень, а увериться во всепроникновении, одушевлении всего и всеобщей связанности, необходимости твоих поступков и твоей жизни - в этой пронизанной светом паутине живых существ, камней и растений.

По действию человека сделать заключение о его возможной мысли? Только грубые и простые схемы поддаются такой обработке, социологический эксперимент может быть только очень примитивным. Или не претендовать на выявление глубинных закономерностей: ни психических особенностей одного человека, ни тенденций движений идей и ценностей в больших человеческих группах; только простой численный вывод по эксперименту. Никакие машинные ухищрения, поправки на хаос не дадут учесть эмоциональные бури и сбои, дух противоречия, алогизм, заложенный в самой – неживотной – природе человека. Не стоит оценивать социологическое экспериментирование выше, чем оно действительно стоит. Написанный текст, возможно, лучше отражает индивидуальный склад человека, явно называя имена вещей, круг волнующих вопросов. Но и - любые тексты – интерпретировать – огромный труд. Зато выводы фундаментальнее.

***

Там дальше предполагалось о проблеме минимума религии, анимизме и культурных героях.
Может, потом впишу сюда.
shlomith_mirka: (Default)
А положу здесь те рефлексии, на которые сподвигли мое измученное сознание пары по социологии религии.

Часть первая, которую я не окончила.

***
Вы меня, кончено, извините, но я хочу высказаться.
Что мы изучаем, о чем мы говорим? Определиться стоит не только с правилом употребления терминов в едином для всех участников беседы понимании, но и с методологией работы, с подходом (возможными углами зрения), способом работы с проблемами.
Говорили о критериях научности. Отлично. Давайте упомянем список в классической редакции, а потом сделаем поправку на теоретический характер дисциплин на переднем крае науке, на принципиально умопостигаемый, абстрактный и конструируемый характер их разработок. Наше знание – система моделей, которые являются “рабочими вариантами” для обеспечения функционирования техники, социума, каких угодно сложных систем, а также модели, Находящиеся в стадии разработки (попытки создания TOE, к примеру ). Это обобществленное знание, которое становится достоянием тех, кто работает в единой парадигме – принятых совместно многими, рациональными настолько, насколько это возможно, условностями.
То, что находится вне этой парадигмы (комплекса норм исследования), - не является наукой – до тех пор, пока не изменилось само по сути или по форме, чтобы удовлетворять настоящим (данным) критериям научности, либо пока не изменилась парадигма. Эти тезисы ни мало не унижают знание, оказавшее за бортом, как и не утверждают косность науки. Интуитивное, иррациональное знание – чувство “ЗНАЮ!”, ощущение уловленной стихии чего угодно (языка, музыки, математических парадоксов) – испытавшему это дороже скоромных, узкоприменимых, простых, но стабильно работающих в условиях применимости схем. За это он будет сгорать, этим он будет гореть, с этим он будет работать – ибо дурак променяет ненадежно работающий, непредсказуемый, неосвоенный, первый в мире – компьютер – на фордовский конвейер. Имеем: веру (1), толкающую и расшатывающую, порождающую фантомы, удивительную, предмет влюбленности для человека, испытавшего вдохновение.

Эти принятые как рациональные (и либо эмпирически подтверждаемые, либо логически безупречно связанные с подтверждаемыми) суждения со временем внедряются в корневую систему мировоззрения, представляются очевидными и интуитивно понятными. Они автоматически прилагаются мышлением к любому новому объекту, при переходе в другую физическую систему без первоочередной операции проверки – действенности прежних законов. Способность генерить новое знание, измерять, пробовать собой, границами своего мышления, воображения, психики новые модели (Протагор: “человек – мера всех вещей” именно в этом смысле) в итоге человек ограничивает своим первейшим, поверхностнейшим - опытом. Обыденное мировоззрение - это большой ластик; после того, как он прошелся по бумаге, уже не увидеть ни острых краев, ни необычных линий, ни знаков вопроса.
Приобретенное, присвоенное знание (даже часто – начатки этого знания) – становится верой. Имеем: веру (2), противящуюся изменению, вцепляющуюся корнями в себя самое и привязывающую тебя.
[И, продолжая развивать мысль об обыденном мировоззрении. Проблема ”еретического императива”, того, что каждый мыслит, следуя своим причудам, вне определения каких-либо ”правил игры” , вне осознания какого-либо магистрального пути и его ветвлений – в том, что обыденное, опытно-бытовое сознание стало не просто базовым, оно стало единственным – и определяющим всю картину. А оно само препятствует определению своих рамок, границ и свойств. Это не точка, из которой видно что-то, это заслоняющая линию взгляда равнина. На ней – возможно всё, плюрализм мнений – и вслед за ним обесценивание каждого конкретного мнения, “щетина Эпштейна” (нет фашизму, будем умножать сущности без необходимости, милые идеи- хиппи-дети цветов ): это прекрасно и чудесно, но двое не найдут не только общего языка, но и темы для разговора, каждый будет пребывать на своей планетке. Проблема не в том, что в основе любых тезисов – мировоззренческий базис, а значит, ценностный, значит, включающий принятые без достаточных оснований гапотезы/аксиомы. Это – не проблема, когда выдвигающий четко осознает, во-первых, мировоззренческие предпосылки, из которых он исходит, отслеживает, как и на чем растет и держится здание его аргументации, и, в конце концов, отделяет следствия от причин. Причины – часто необъяснимы, трудно вычленяемы из аксиологических установок говорящего, но следствия – должны быть четко сформулированы и отправлены в свободное плавание: они должны иметь самостоятельную ценность для оппонента, вне зависимости от ЕГО мировоззренческого базиса. Тогда – возможен консенсус в плане вопросов общежития и возможен поиск понимания и уточнение каждой отдельной точки зрения на отвлеченные (для многих и для меня – важнейшие )вопросы - онтологического и гносеологического характера. Нет осознания своего культурного бэкграунда, четкого понимания наличия включенных в любое высказывание или поступок философских оснований , нет должного уровня владения искусством диспута. Проблема – в этих самых мозгах из глины, массе оскотинившихся добровольно и легко. И проблема эта теоретически решаема. Демонстрацией иного примера.]
[Использовать приписание вещам определений как форму сокрытия – возможно, но до определенного предела. Фигуры умочания – при определенном количестве намотанных кругов вокруг вещи – вычисляются. Как после поимки оппонента с поличным вести с ним переговоры – личное дело дипломата: отказаться от дискуссии, не желая тратить время на кошачью игру с клубком, внутри которого ничего нет, либо попытаться надавить, вынуждая принять “международные правила”, либо – высказать свою точку зрения, не надеясь ее уточнить, не надеясь ничего получить от собеседника в деле строительства своей башни, своего каркаса, - не надеясь услышать от него здравых аргументов против. Одарить. Зная, что и дар не сможет быть принят; да и принят за что-то другое – высокомерие, например. ]
Мир, в котором люди живут, в котором сталкиваются друг с другом, говорят и не понимают друг друга, - это в любом случае мир форм (троемирье Поппера), а, значит, мир вер. Неабсолютных, достаточных, только чтобы осветить один день жизни, драгоценных вер. Страшных, уродующих владельца, носителя, того, на кого был выпущен этот пар. Священных, достойных жертвоприношения.
[Поэтому так страшно и ругаются друг с другом физики, потому что отстаивают свои веры: модели, основанные на непроверяемых гипотезах. Истинность модели для них - каркас мироздания, поддерживающая жизнь на Земле ниточка; это им дороже их сердец].
Это так, хорошо это или плохо. Думаю, было б еще хуже, если б человек не допускал возможности существования хоть чего-то, чему (кому) можно безоговорочно поверить. Хоть одного (человека), достойного любви. Для кого-то – это абсолютная ценность человеческой личности, индивидуального достоинства; ценность – отказ от уродования чьего-либо мира, недопущение ситуаций, приравненных к надругательству. Для других (а может, и тех же) – Тот, Кто взыскал любви человека, в них обрел желание ее подарить, отдать себя в эти руки – просто из любви.
Возможна ли внерелигиозная этика? Возможна: это любовь к одному конкретному человеку и стремление следовать ему. В таком случае - теистические религии, тем более религии личного Б-га - основаны на такой жажде уподобления. Этика христианства – следование единственным, однажды показанным путем. Я не понимала, что значит – “искупил грехи, спас души”. Как? Как возможно кого-то спасти, позволив совершить самое черное, звериное злодеяние? Важно ли только то, что сделал ОН, а не то, что сделали они? То, что Он показал? То, что Он сделал все человечество – причастным к Себе? Нет, не - сделал виновными в Своей смерти. Просто теперь необходимо выбрать, где ты находишься в это день. И этот день – каждый.
Защищена ли внерелигиозная этика от злейших кошмаров, от перерождения в проповедь ненависти. Нет, ничуть: можно видеть кумиром Марата, Робеспьера, кого угодно, любого, Сталина. Но так же беззащитна христианская этика от своих носителей: Крестовые походы, первый, Годфрид Буйонский, еврейские погромы, хотя бы это. Христианство реализовалось – абсолютно и полностью, когда пришел Сын. После этого невозможно не быть христианином, христиане – все, принадлежащие – все, что бы они ни исповедовали. Это не просто полнота Откровения, это предел человеческого для человека, этики в том числе. Но христианская культура, примеряя к себе венец совершенства (= свершенности), заблуждается. И заблуждается, приписывая себе право действовать и вершить суд от лица - предела.

Вопрос, как говорить с людьми, агрессивно отстаивающими свою веру (то есть все, что угодно, принятое без рациональных обоснований, либо с недостаточностью их). Конфликты начинаются там, где недостаточно сведений друг о друге, где дан полный простор для мифотворчества: сублимации своих переживаний собственного ужаса, незащищенности, сказочных образов чужого – могущества, способностей, - и механизмов компенсации – принижения или выпячивания черт, воспринимаемых как наиболее чужеродные, высмеивания , переворачивания ситуации (от чужого сакрального – к своему профанному, а здесь уже следующий шаг – извращение, а без искажения такую операцию не проделаешь, и вышучивание сакрального, misterium trmendum et fascinosum для себя). Или – отказ от ситуации, отказ увидеть: здесь внутренне приятны и утешительны аргументы чужой ограниченности, узколобости, мракобесия, косности, чего угодно, достаточного для того, чтобы отказать послу в приеме верительных грамот. Меня удивляет, что механизм осмеяния работает для людей, исповедующих “развитые” религии, особенно христианство. Кощунство как механизм борьбы против страха (работа с надмирным мирскими средствами: пинком в грязь) - там, где страха быть не должно, где не страх – сильнейшая привязка к sacrum. Любовь к Человеку – то, что является причиной христианства того или иного человека.
Клинические случаи – это компетенция психологии, в том числе психологии масс, иcерических состояний; в конце концов – это вопрос техники безопасности, искусства переговорщика.
И в конце концов, нужно определиться, что мы понимаем, говоря о религии; невозможен конструктивный диалог, если с одним и тем же инструментарием подходить к:
- Некоторой норме данного вероучения; современной его ортодоксальной редакции (постановление последнего Собора);
- Мнениям неортодоксальных богословов: философов-рационалистов и философов-мистиков, реформаторов; каждый из них достоин отдельного разговора.
- “Народной” редакции; то есть фольклорной, мифологической, специфической географически и хронологически совокупности представлений. И здесь терминология должна быть оговорена максимально четко, исследователь максимально абстагирован от собственной религиозной оптики, безэмоционален. Он исследует феномен, а не ставит диагноз: “Это неканонично”, “это литература – фольклор – мифотворчество - сказка”. Об этом пласте – говорить особо. Возможно, ставить сугубо практические цели и задачи: география распространения, инокультурные влияния, литературные памятники, возможно, оставшиеся в сознании, преломленные и интерпретированные.

В конце концов, в настоящем моменте мы имеем дело только с интерпретациями. Миллионами людей нескольких десятков идей. Тем более надо это иметь в виду, работая практически, общаясь c информантами. Сейчас сложнее тем, что нет больших групп людей, глубоко понимающих и осознанно принимающих те или иные философские доктрины и религиозные учения. Великие. Есть массы, думающие сходным образом; и тем хуже, потому что исходят они из одного и того же убогого материала, неплодородной гнилой платформы, из утрамбованного неплодородного грунта обыденного мировоззрения-веры, в которую было втоптано за время человеческой истории столько мусора. Он никуда не делся; только возможности, допустимости и даже моральной оправданности худшего учат человеческие массы войны, геноциды, весь опыт надругательства. Человек ужасается – и ужасается только за себя и самых ближних из ближних. Тем страшнее однообразность мышления мозгов, сделанных из одной глины, что непредсказуемы и легко вероятны - и ничем не остановимы! – любые вывихи, любые мании, любые жаждания. Иммунитета – нет. У политических систем, идеологий, параноических концепций превосходства, насилия, подавления – нет. Нет защиты от самих себя и своих отростков, “fleur du mal”, извращений< вырастающих на этапах разложения и так не имеющих отклика в природе человека систем.(Не верю, что природа человека – зло.) У великих религиозных систем – есть.
Махаяна и Тхеравада спорили по вопросам устройства сангхи, концепции идеала личности и природы Будды. Одни – желали не делать зла (архаты), другие – делать добро (бодхисаттвы), но иногда неочевидным способом (упайя). Основа этики – ранний буддизм, и он никуда не делся. Со четырьмя благородными истинами и восьмеричным путем.
Текст Ветхого Завета фиксирует и жестокость, и фанатизм, и слепоту, и неоднозначную с точки зрения современного человека мораль . Так нужно понимать, что это отражение представлений о мире и sacrum определенных людей и в определенное время. Для верующего – есть гарантия присутствия в этом тексте истинного слова Б-га: пересказанного людьми – так, как способна была вместить их психика. Для любого верующего текст его Священных книг нуждается в интерпретации.
И, следовательно, из текста может быть вычленено то содержание, которое не просто может быть безоговорочно принято всеми людьми сейчас, это не сделка о том, какую мораль мы себе покупаем, какое миропонимание и мнение о себе. В конце концов, все наиболее ЧЕЛОВЕЧНЫЕ, явно для человеческого проживания вместе предназначенные заповеди, можно найти во всех развитых религиозных системах (культ бон брать не будем). Им – надо следовать, это бесценно – как прото-общественны договор. Но это не все. В развитых религиозных системах этика парадоксальна. Парадоксален Будда и Иисус из Назарета. Этика христианина – отдать больше, чем того требует общественный договор, отдать все, тело, разум, сердце. Этика буддиста – отдать все – тем, кто еще чего-то требует. Вероучение – над необходимым (для жизни всех со всеми), это – сверхнеобходимость. Необоснованная, нелогичная, со стороны – выглядящая безрассудством (“не прав бен Патира, отдающий всю воду встречному”). Только иррациональнейшее – любовь к Кому-то – требует: отдай, Он бы отдал. И не страшно, что воды не хватит. Он же воскрес.
Это различие религиозной веры и веры вообще: любовь, требующая действия, и комфорт, требующий ватной изоляции. Идеологии и доктрины, требующие дров в свою топку (да, действия), не любви к себе жаждут, а своего стабильного существования. Объект религиозной любви - не требует ничего, Он, как и следует из определения Абсолюта, совершенен. Он просит о любви – и действительно может о ней просит, так как бескорыстно и бесцельно уже отдавал ее – всем, без различия по уму, чести и достоинству.
Религия – результат религиозности, стремления к Абсолюту, стремление обрести Его любовь и дать Ему свою, стремление личного общения с ним.
Идеологии – суррогат: результат стремления и близости со своим же, человеческим, творением: машиной. Лучшем случае – результат стремления к себе. А Сам – это уже Теос.
Определение с выходом за пределы: выход – средство, да, и цель – если желаешь увидеть там пустоту. А вообще определение – из теоремы Геделя о неполноте формальных систем . Только с более высокого качественно уровня находятся обоснования частностей, даже такой “частности”, как человеческая жизнь . Это нормально, это ход науки. И верхний уровень – Абсолют. Тоже бесспорно. Религия – стремление выхода к Абсолюту. Да, бог философии, конечная истина. Определения страдает – формальностью, сконструированностью, отсутствием какого-то главного отличительного признака.
----
То есть идеология может обретать черты религии: все, что угодно, эмоциональную и культурообразующую мощь, - но остается при всей своей грандиозности только человеческим феноменом. Важнейшим в определении религиозного акта является его интенциональность, намеренная обращенность к sacrum, как бы оно, sacrum, ни понималось этой культурой или этим человеком. Роль sacrum некоторое время более-менее устойчиво может быть закреплена за личностью или за идеей. Но долго быть привязанным эмоционально, мотивационно, смыслообразующе - к самому ли себе, к своему ли творению – человек не может. И здесь – конец идеологии. Это прекрасно, если человек нормой своих дел считает гуманистические идеалы. Но за этой деятельностной (и цельной самой в себе) стороной стоит неизбежно нечто большее, сложно вербализируемое; нечто единое, целостное, какой-то центр личности.
Человеку, ориентированному первоочередно на понимание, догматика желанна и необходима, чтобы поступать правильно (допустим, по-христиански правильно) . Другому же, чтобы поступать опять же правильно, она не нужна, действует что-то иное; не всегда это только – обаяние примера. Мне, скажу честно, догматика безразлична; хотя мне и желанно именно понимание – понимание человеческих смыслов и возможностей, выраженных словом, образом, жестом, - здесь я гораздо проще. Компендиум догматов мне кажется итогом работы человеческого ума, вчитывания и вчувствования в тексты. Я – не чувствую этого, пока; возможно, никогда. На меня действует что-то другое.
Определение Б-га – как предела великого и вместилище всего – восходит к аргументам в пользу существования Б-га Фомы Аквинского; ничего нового. Философское (и тоже томистское) определение Б-га: cовершенное существование, чистый акт (не содержащий никакой потенциальности). Да, человеку необходимо определить конец ряда, предел, хоть какие-то признаки искомого обозначить, кроме того, что оно истинно существует (определение субстанции), иначе и так трагичный поиск обречен. Цель-не цель, предел-бесконечность – но это действительно не рациональное желание найти какую-то последнюю степень, а увериться во всепроникновении, одушевлении всего и всеобщей связанности, необходимости твоих поступков и твоей жизни - в этой пронизанной светом паутине живых существ, камней и растений.

По действию человека сделать заключение о его возможной мысли? Только грубые и простые схемы поддаются такой обработке, социологический эксперимент может быть только очень примитивным. Или не претендовать на выявление глубинных закономерностей: ни психических особенностей одного человека, ни тенденций движений идей и ценностей в больших человеческих группах; только простой численный вывод по эксперименту. Никакие машинные ухищрения, поправки на хаос не дадут учесть эмоциональные бури и сбои, дух противоречия, алогизм, заложенный в самой – неживотной – природе человека. Не стоит оценивать социологическое экспериментирование выше, чем оно действительно стоит. Написанный текст, возможно, лучше отражает индивидуальный склад человека, явно называя имена вещей, круг волнующих вопросов. Но и - любые тексты – интерпретировать – огромный труд. Зато выводы фундаментальнее.

***

Там дальше предполагалось о проблеме минимума религии, анимизме и культурных героях.
Может, потом впишу сюда.

***

Oct. 9th, 2011 08:43 pm
shlomith_mirka: (Default)
Я опять вымираю после 2,5 часов социолигии религии. Кто о чем, в общем.

***
Люди, а вы о чем?

"Одна религия эффективнее другой (одна империя победила другую)...Где эта империя теперь... Одна религия более истинная, чем другая... Сравнивать религии..."

Это просто конец.

Говорить о религии с точки зрения политической, экономической, военной и правовой самодостаточности, функциональности государства - можно - в рамках социологии религии. Не сбиваясь на метафизику и феноменологию - иначе вы совершаете логическую ошибку, и из нее не выбраться. О роли вероучения именно как идеологии и этического кодекса в структурировании общества, в мотивировании членов сообщества, в формировании целей, желаемого, понятий предписанного, долга.

"Сравнивать". Что? Эмпирические факты - пожалуйста - в рамках социологического, политологического подходов и методологий, с формулировкой правил и целей. Или - говорить о жизни феномена, формы (священного предмета и явления по Отто - огня, горы, слова) в конкретных исторических формах - в рамках феноменолгии. Больше сравнивать нечего. Не "истинность" догматов же. Не говоря о том, что религия не сводится к Писанию и Преданию (решения соборов, символы веры - догматика). Религия - живая форма бытия: догматы выводимы из религиозной практики, преемствующей самой себе жизни общины, а не непосредственно из текста; из анатомии руки невыводимо строение легких. Жизнь общины, как жизнь каждого исповедующего, причастна откровению священного. Отто и Хайлер считали, что за всеми историческими формами стоит единственная религия, Откровение, воспринимаемое и претворяемое людьми эпох и континентов в разные слова и вещи - понятия, ценности. И в соответствии с, например, теологией авраамических религий - Откровение непрекратимое, присутствие.

Религия - самоценный феномен, форма жизни, форма духа, не сводящаяся и не нуждающаяся в практических приложения. Для одних - феномен человеческий, для других - и нечеловеческий тоже. Да, я считаю, что религия - началась с одного человека, с каждого, ставшего субъектом иерофании, и именно в такой форме она и живет. Авраама, Иакова, Моисея, Бернадетты Субиру, детей в Фатиме. Религия отдельного человека, его жизнь в аспекте отношений с sacrum, глубина переживаний, развитие чувства священного, интуиции в приближении к нему, развитие самопознания и самосознания, переход от индивидуалистической этики выгоды к парадоксальной этике жертвы.

Миру религий (людей, живущих внутри этой жизни) соприкасаются и сочлкнияются,накладываются и вливаются друг в друга. Ни один не есть абсолютно объективен. Но именно из-за их человечности, принципиальной неполноты, ошибочности своих границах и возможно людям найти общие слова друг для друга, посмотреть и увидеть друг друга, принять и слушать.

Эксперимент нагружен теорией, любой наш критерий проверки (техника) заточен под нас: наш глаз, разрешающую способность тела и психики, способность воспринять только то, что вмещается в нас - не разрушая. То есть оно, внешнее, еще не точно ставшее субхективно нашим, входит в нас, обламываясь по краям, разрушаясь. Мы получаем в большой степени то, что хотим получить, ожидаем. Объективность уступает нашей нежности - отступая от нас.
Именно из-за этого "изъяна" мы можем понять и друг друга: выступая взаимно в качестве почти "объективной реальности."

О том, что она есть, не говорит ни один эксперимент эмпирического уровня: он работает только в рамках нашей "комнаты", модели, нашей игры - мы испытываем ее правила. Мы только конструируем модели, на их основе создаем технику, с которой нам удобно жить, и почти ничего не знаем о реальности, только "отсюда я вижу это."
Правдоподобие (критерий научности, введенный К.Поппером) - свидельствует о пригодности модели, работоспособности в тех пределах, в каких она создана. Правдоподобие включает в себя совокупность классических критериев научности (верифицируемость и т.д.), ни один из которых не является универсальным и достаточным.


Объективная реальность, как священное, открывается в целостном воспринимающем опыте: интеллектуальная интуиции отчасти, мистический опыт, сущностная интуиция, уверение.

Мистический опыт можно пытаться перевести в плоскость художественной интуиции, логики и самосущности слова, движущей стихии, несущей очевидца - словотворца от себя к не-себе. В некоей мере - не компенсировать, но попытаться повторить путь - интеллектуальной интуицией, рациональной работой-молитвой великого доминиканца. Целостное восприятие, глубокое впечатление-знание - как источник.

Здесь критерий - не свой имевший место опыта, а принципиальная возможность чужого опыта и какой-то его ретрансляции. То есть почти всего. Критерий чего? Достойности быть темой диалога? Несомненно. Возможность интерполяции чужого опыта в плоскость интеллектуального осмысления. Допустимые мыслительные операции у людей хотя бы в нескольих аспектах сходны, могут опираться на оговоренные и общеразденные основания, могут быть направлены в избранное русло и быть синергетичны. К счастью, мыслительные ходы - могут быть непредсказуемы и нетривиальны.

-----
О реальности человеческого сознания - священном - говорят все религии. Мера - а наша мера соответствует только адекватности чужих представлений нашим, уровню нашего сознания, разделяемых в обществе ценностей - и нерелигиозных в том числе.

***

Да, социологии, политологии, эстетики, всего, выходящего в интерсубъективность и восходящего к ценностям и формирующего их, мне дороже бесплодность метафизики.
Для меня религиоведение - дело феноменолога, и мало важно мне изучение религии как социального явление, как нечто, имеющего следствия в обществе: в политике и этике. Не интересно исследование, занимающееся историческими следствиями.
Язык - как речь одного мне интереснее, чем язык как отражение характеристик и способностей этноса.
Невероятная гордыня, я понимаю.
Я последний мамонт-солипсист.

***

Oct. 9th, 2011 08:43 pm
shlomith_mirka: (Default)
Я опять вымираю после 2,5 часов социолигии религии. Кто о чем, в общем.

***
Люди, а вы о чем?

"Одна религия эффективнее другой (одна империя победила другую)...Где эта империя теперь... Одна религия более истинная, чем другая... Сравнивать религии..."

Это просто конец.

Говорить о религии с точки зрения политической, экономической, военной и правовой самодостаточности, функциональности государства - можно - в рамках социологии религии. Не сбиваясь на метафизику и феноменологию - иначе вы совершаете логическую ошибку, и из нее не выбраться. О роли вероучения именно как идеологии и этического кодекса в структурировании общества, в мотивировании членов сообщества, в формировании целей, желаемого, понятий предписанного, долга.

"Сравнивать". Что? Эмпирические факты - пожалуйста - в рамках социологического, политологического подходов и методологий, с формулировкой правил и целей. Или - говорить о жизни феномена, формы (священного предмета и явления по Отто - огня, горы, слова) в конкретных исторических формах - в рамках феноменолгии. Больше сравнивать нечего. Не "истинность" догматов же. Не говоря о том, что религия не сводится к Писанию и Преданию (решения соборов, символы веры - догматика). Религия - живая форма бытия: догматы выводимы из религиозной практики, преемствующей самой себе жизни общины, а не непосредственно из текста; из анатомии руки невыводимо строение легких. Жизнь общины, как жизнь каждого исповедующего, причастна откровению священного. Отто и Хайлер считали, что за всеми историческими формами стоит единственная религия, Откровение, воспринимаемое и претворяемое людьми эпох и континентов в разные слова и вещи - понятия, ценности. И в соответствии с, например, теологией авраамических религий - Откровение непрекратимое, присутствие.

Религия - самоценный феномен, форма жизни, форма духа, не сводящаяся и не нуждающаяся в практических приложения. Для одних - феномен человеческий, для других - и нечеловеческий тоже. Да, я считаю, что религия - началась с одного человека, с каждого, ставшего субъектом иерофании, и именно в такой форме она и живет. Авраама, Иакова, Моисея, Бернадетты Субиру, детей в Фатиме. Религия отдельного человека, его жизнь в аспекте отношений с sacrum, глубина переживаний, развитие чувства священного, интуиции в приближении к нему, развитие самопознания и самосознания, переход от индивидуалистической этики выгоды к парадоксальной этике жертвы.

Миру религий (людей, живущих внутри этой жизни) соприкасаются и сочлкнияются,накладываются и вливаются друг в друга. Ни один не есть абсолютно объективен. Но именно из-за их человечности, принципиальной неполноты, ошибочности своих границах и возможно людям найти общие слова друг для друга, посмотреть и увидеть друг друга, принять и слушать.

Эксперимент нагружен теорией, любой наш критерий проверки (техника) заточен под нас: наш глаз, разрешающую способность тела и психики, способность воспринять только то, что вмещается в нас - не разрушая. То есть оно, внешнее, еще не точно ставшее субхективно нашим, входит в нас, обламываясь по краям, разрушаясь. Мы получаем в большой степени то, что хотим получить, ожидаем. Объективность уступает нашей нежности - отступая от нас.
Именно из-за этого "изъяна" мы можем понять и друг друга: выступая взаимно в качестве почти "объективной реальности."

О том, что она есть, не говорит ни один эксперимент эмпирического уровня: он работает только в рамках нашей "комнаты", модели, нашей игры - мы испытываем ее правила. Мы только конструируем модели, на их основе создаем технику, с которой нам удобно жить, и почти ничего не знаем о реальности, только "отсюда я вижу это."
Правдоподобие (критерий научности, введенный К.Поппером) - свидельствует о пригодности модели, работоспособности в тех пределах, в каких она создана. Правдоподобие включает в себя совокупность классических критериев научности (верифицируемость и т.д.), ни один из которых не является универсальным и достаточным.


Объективная реальность, как священное, открывается в целостном воспринимающем опыте: интеллектуальная интуиции отчасти, мистический опыт, сущностная интуиция, уверение.

Мистический опыт можно пытаться перевести в плоскость художественной интуиции, логики и самосущности слова, движущей стихии, несущей очевидца - словотворца от себя к не-себе. В некоей мере - не компенсировать, но попытаться повторить путь - интеллектуальной интуицией, рациональной работой-молитвой великого доминиканца. Целостное восприятие, глубокое впечатление-знание - как источник.

Здесь критерий - не свой имевший место опыта, а принципиальная возможность чужого опыта и какой-то его ретрансляции. То есть почти всего. Критерий чего? Достойности быть темой диалога? Несомненно. Возможность интерполяции чужого опыта в плоскость интеллектуального осмысления. Допустимые мыслительные операции у людей хотя бы в нескольих аспектах сходны, могут опираться на оговоренные и общеразденные основания, могут быть направлены в избранное русло и быть синергетичны. К счастью, мыслительные ходы - могут быть непредсказуемы и нетривиальны.

-----
О реальности человеческого сознания - священном - говорят все религии. Мера - а наша мера соответствует только адекватности чужих представлений нашим, уровню нашего сознания, разделяемых в обществе ценностей - и нерелигиозных в том числе.

***

Да, социологии, политологии, эстетики, всего, выходящего в интерсубъективность и восходящего к ценностям и формирующего их, мне дороже бесплодность метафизики.
Для меня религиоведение - дело феноменолога, и мало важно мне изучение религии как социального явление, как нечто, имеющего следствия в обществе: в политике и этике. Не интересно исследование, занимающееся историческими следствиями.
Язык - как речь одного мне интереснее, чем язык как отражение характеристик и способностей этноса.
Невероятная гордыня, я понимаю.
Я последний мамонт-солипсист.

***

Oct. 9th, 2011 08:43 pm
shlomith_mirka: (Default)
Я опять вымираю после 2,5 часов социолигии религии. Кто о чем, в общем.

***
Люди, а вы о чем?

"Одна религия эффективнее другой (одна империя победила другую)...Где эта империя теперь... Одна религия более истинная, чем другая... Сравнивать религии..."

Это просто конец.

Говорить о религии с точки зрения политической, экономической, военной и правовой самодостаточности, функциональности государства - можно - в рамках социологии религии. Не сбиваясь на метафизику и феноменологию - иначе вы совершаете логическую ошибку, и из нее не выбраться. О роли вероучения именно как идеологии и этического кодекса в структурировании общества, в мотивировании членов сообщества, в формировании целей, желаемого, понятий предписанного, долга.

"Сравнивать". Что? Эмпирические факты - пожалуйста - в рамках социологического, политологического подходов и методологий, с формулировкой правил и целей. Или - говорить о жизни феномена, формы (священного предмета и явления по Отто - огня, горы, слова) в конкретных исторических формах - в рамках феноменолгии. Больше сравнивать нечего. Не "истинность" догматов же. Не говоря о том, что религия не сводится к Писанию и Преданию (решения соборов, символы веры - догматика). Религия - живая форма бытия: догматы выводимы из религиозной практики, преемствующей самой себе жизни общины, а не непосредственно из текста; из анатомии руки невыводимо строение легких. Жизнь общины, как жизнь каждого исповедующего, причастна откровению священного. Отто и Хайлер считали, что за всеми историческими формами стоит единственная религия, Откровение, воспринимаемое и претворяемое людьми эпох и континентов в разные слова и вещи - понятия, ценности. И в соответствии с, например, теологией авраамических религий - Откровение непрекратимое, присутствие.

Религия - самоценный феномен, форма жизни, форма духа, не сводящаяся и не нуждающаяся в практических приложения. Для одних - феномен человеческий, для других - и нечеловеческий тоже. Да, я считаю, что религия - началась с одного человека, с каждого, ставшего субъектом иерофании, и именно в такой форме она и живет. Авраама, Иакова, Моисея, Бернадетты Субиру, детей в Фатиме. Религия отдельного человека, его жизнь в аспекте отношений с sacrum, глубина переживаний, развитие чувства священного, интуиции в приближении к нему, развитие самопознания и самосознания, переход от индивидуалистической этики выгоды к парадоксальной этике жертвы.

Миру религий (людей, живущих внутри этой жизни) соприкасаются и сочлкнияются,накладываются и вливаются друг в друга. Ни один не есть абсолютно объективен. Но именно из-за их человечности, принципиальной неполноты, ошибочности своих границах и возможно людям найти общие слова друг для друга, посмотреть и увидеть друг друга, принять и слушать.

Эксперимент нагружен теорией, любой наш критерий проверки (техника) заточен под нас: наш глаз, разрешающую способность тела и психики, способность воспринять только то, что вмещается в нас - не разрушая. То есть оно, внешнее, еще не точно ставшее субхективно нашим, входит в нас, обламываясь по краям, разрушаясь. Мы получаем в большой степени то, что хотим получить, ожидаем. Объективность уступает нашей нежности - отступая от нас.
Именно из-за этого "изъяна" мы можем понять и друг друга: выступая взаимно в качестве почти "объективной реальности."

О том, что она есть, не говорит ни один эксперимент эмпирического уровня: он работает только в рамках нашей "комнаты", модели, нашей игры - мы испытываем ее правила. Мы только конструируем модели, на их основе создаем технику, с которой нам удобно жить, и почти ничего не знаем о реальности, только "отсюда я вижу это."
Правдоподобие (критерий научности, введенный К.Поппером) - свидельствует о пригодности модели, работоспособности в тех пределах, в каких она создана. Правдоподобие включает в себя совокупность классических критериев научности (верифицируемость и т.д.), ни один из которых не является универсальным и достаточным.


Объективная реальность, как священное, открывается в целостном воспринимающем опыте: интеллектуальная интуиции отчасти, мистический опыт, сущностная интуиция, уверение.

Мистический опыт можно пытаться перевести в плоскость художественной интуиции, логики и самосущности слова, движущей стихии, несущей очевидца - словотворца от себя к не-себе. В некоей мере - не компенсировать, но попытаться повторить путь - интеллектуальной интуицией, рациональной работой-молитвой великого доминиканца. Целостное восприятие, глубокое впечатление-знание - как источник.

Здесь критерий - не свой имевший место опыта, а принципиальная возможность чужого опыта и какой-то его ретрансляции. То есть почти всего. Критерий чего? Достойности быть темой диалога? Несомненно. Возможность интерполяции чужого опыта в плоскость интеллектуального осмысления. Допустимые мыслительные операции у людей хотя бы в нескольих аспектах сходны, могут опираться на оговоренные и общеразденные основания, могут быть направлены в избранное русло и быть синергетичны. К счастью, мыслительные ходы - могут быть непредсказуемы и нетривиальны.

-----
О реальности человеческого сознания - священном - говорят все религии. Мера - а наша мера соответствует только адекватности чужих представлений нашим, уровню нашего сознания, разделяемых в обществе ценностей - и нерелигиозных в том числе.

***

Да, социологии, политологии, эстетики, всего, выходящего в интерсубъективность и восходящего к ценностям и формирующего их, мне дороже бесплодность метафизики.
Для меня религиоведение - дело феноменолога, и мало важно мне изучение религии как социального явление, как нечто, имеющего следствия в обществе: в политике и этике. Не интересно исследование, занимающееся историческими следствиями.
Язык - как речь одного мне интереснее, чем язык как отражение характеристик и способностей этноса.
Невероятная гордыня, я понимаю.
Я последний мамонт-солипсист.
shlomith_mirka: (Default)
А повешу здесь, все равно лежит мертвым грузом.
Осталось с философского мастер-класса Ильи Дворкина и Марка Гондельмана на летней школе по иудаике 2011.

--------------------------------------------------

***
Герман Гессе. Игра в бисер. Собственные сочинения Иозефа Кнехта.

ЖАЛОБА

Нам в бытии отказано. Всегда
И всюду путники, в любом краю,
Все формы наполняя, как вода,
Мы путь нащупываем к бытию.

Так совершаем мы за кругом круг,
Бредем сквозь свет и мрак, всему чужды,
Руке нетвердой не осилить плуг,
Осуществленья не сулят труды.

Нам не постигнуть, что творит Господь;
Все сызнова Горшечник лепит нас,
Покорную переминает плоть,
Но для обжига не приходит час.

Осуществить себя! Суметь продлиться!
Вот цель, что в путь нас гонит неотступно, -
Не оглянуться, не остановиться,
А бытие все так же недоступно.

Перевод С. Аверинцева


***

Всё бытие и сущее согласно
В великой, непрестанной тишине.
Смотри туда участно, безучастно, -
Мне всё равно - вселенная во мне.
Я чувствую, и верую, и знаю,
Сочувствием провидца не прельстишь.
Я сам в себе с избытком заключаю
Все те огни, какими ты горишь.
Но больше нет ни слабости, ни силы,
Прошедшее, грядущее - во мне.
Всё бытие и сущее застыло
В великой, неизменной тишине.
Я здесь в конце, исполненный прозренья,
Я перешел граничную черту.
Я только жду условного виденья,
Чтоб отлететь в иную пустоту.

(А.Блок)

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Любельская И.Е.
ИФТИ св. Фомы, Москва.

Четыре текста.


Стихотворение Германа Гессе начинается категоричным утверждением: “Нам в бытии отказано.”
Движение с целью достижения полноты бытия – становится изгнанничеством. Не из бытия (истинно сущего), но уж верно на эмпирическом уровне, из той среды, в которой живет, понимает и чувствует человек. Рыбы из ее моря – изгнание?
С водой – подходящий образ. Вода не имеет ничего своего, внешне (извне) воспринимаемого как присущее ей по природе. Она пробует ”взять” внешнее от других вещей – и так дойти до субстанции, до первоосновы (“Все формы наполняя, как вода,/
Мы путь нащупываем к бытию”) (3-4 строки), но – это невозможно. Единственная внутренне присущая ей природа – состав – не осознается как предмет поиска. (Оборот к этому – путь к ключ к стихотворению Блока). Незавершающаяся Бесконечность Гессе (“Осуществить себя! Суметь продлиться!/Вот цель, что в путь нас гонит неотступно…”) и своей волей поставленный (и потому неоспоримый) абсолютный предел Блока).

Человек (у) Гессе, как вода, заблуждается относительно своей природы и ищет ее вовне.
Но вовне – всё чуждо.
То, что имеем, - не бытие. И только потому, что изначально не были определены черты искомого - кроме того, что оно истинно существует.
7-ая и 8-ая строки – о слабости:
Руке нетвердой не осилить плуг,
Осуществленья не сулят труды.
О метафизическом своем несовершенстве делатель говорит языком эмпирического, тварного, простого мира, уже этим признавая и понимая свою отрезанность.

То, что бытия нет в эмпирическом, воспринимаемом человеком мире, - аналогично выводу Парменида и выводу Платона: бытие только умопостигаемо (Платон), оно отлично от человеческих представлений (т.е. неизбежно от языка - Парменид).

10-ая строка Гессе (“Все сызнова Горшечник лепит нас ”) – о постоянстве, непрерывности творения и его вечной неполноте, трагичной незавершенности (по Платону – творения мнимого, иллюзорного, изменяющегося). А если творимое еще и чувствует - то оно в этом круге страдает. Это сансарическое бытие, и его повторяемость – это элемент страдания (дукха). В отличие от буддийской и индуистской (ранней) философии для Гессе у изменяющегося и иллюзорного есть первопричина – Творец (и не стоит вопрос, этот Творец – есть ли Бытие? Его ли тварь ищет, пытаясь бежать за Бытием?). Но это та же пластинка, вяло и кособоко переваливающаяся, когда игла произвольно скачет с бороздки на бороздку, воспроизводя одну и ту же траекторию, хотя и в чуть разных пейзажах. Сценарии, способы эмпирического (не-бытийственного) состояния не слишком отличаются: бороздки похожи, да и их число ограничено.

Безнадежность в том, что нет ничего конечного: ни истины, ни формы – и с этим человеческому разуму трудно смириться, принять то, что он никогда не будет владетелем полной правоты (ни метафизической, ни этической), а сможет только находить решения, более или менее пригодные (этический выбор, как правило) в данной ситуации (жить так, как мыслится наука Карлу Попперу).То есть жить в той “воде”, из которой сам себя выбрасывает, не может не выбрасывать по своей не уживающейся нигде, ни в каком заменителе, природе: в мире конвенционального, ситуативного, в большой степени воображаемого. (Жить – невозможно. Так появляется нигилизм и анархизм.) С этим трудно смириться математическому уму (и уму Гессе), - который изобрел мир, где есть абсолютные величины и неизменные основания, недвижные платформы, где легок переход от –∞ и +∞ к конкретному числу (сходимость интегралов, суммы бесконечных рядов). Мир не живет по человеческим правилам. Но и человек не живет по правилам бытия – он их не знает; таким образом, он не может “быть”. Только “проживать”, и даже достаточно долгое время – в рамках-меркам чужого, “обобщенного”, человеческого быта.
Но не может не выталкивать себя из своего обжитого мира: зная, что нечто есть сверх, невозможно к нему не стремиться.
Выход из кольца с непрерывностью и незавершенностью творения – непрерывной незавершенностью – по Гессе: творить самому (13-ая строка:”Осуществить себя! Суметь продлиться! ”), своей волей, своим произвольным неабсолютным усмотрением – поэтому так же обреченным. Может быть, это сможет встать на место воли Горшечника, это рассеет ощущение покинутости. Нет в этом света награды, нет в этом отрады, нет завершения дел – но это единственная брешь в стене, и в нее бросается человек. Пенелопа, никогда не завершающая свою работу, не в сеть попала, а нашла единственный способ из паутины освободиться. Никогда не останавливая вращения, научиться ткать свою, (само)обман сделать, честнейшим усилием именно сделать, - явью. Бесконечность из мучительного морока сделать своей средой – как научиться дышать азотом, если пустоты – избыток. Под своей рукой - превратить сферу нечеловеческого в то, что может тебя вместить: приручить и свой разум, и свою смерть. Как вещи противоположные.
Это страх статичности (онтологичности, вечно длящегося “настоящего” – настоящей смерти) – от 13- ой к 16-ой строке:
Осуществить себя! Суметь продлиться!
Вот цель, что в путь нас гонит неотступно, -
Не оглянуться, не остановиться,
А бытие все так же недоступно.

Не в том, что изматывающ путь и движение истощает, не в неудачах, не во временных остановках - ужас в том, чтобы достигнуть цели: full stop. Потому что ”продлиться “ (13-ая строка) можно только как бесконечный процесс, как световая волна, а бытие (16-ая) – это недвижная платформа. Это крах всех надежд. Задача не имеет решения – доказано. И бесценен бесцельный путь.

Противоположность, необходимость остановить, обрушить какую угодно заслонку – у Блока:
…Прошедшее, грядущее - во мне.
Всё бытие и сущее застыло
В великой, неизменной тишине.

Почему ”ставшее” так пугает? Это то, из чего нет выхода. То, что больше самого себя, не говоря о своем источнике. А человек всматривается – либо в корни и ручьи, либо в открывшееся окно устья. Необходимей всего возможность уйти; хотя бы посмотреть. Человек – дезертир по природе; плохой разведчик – которому не интересно возвращаться; он уходит слишком далеко и возвращается - только по параллели.
Потому что “ставшее” не человеческий феномен, человек живет во времени: ему необходимо смотреть на бесконечную смену, пусть даже и бесцельную (и тем ценнее - бесценное!), чтобы не ощущать себя выброшенным – из того места, где он может жить – в пустоту. Это относится и к стихотворению Блока. Человеку, пока он хочет оставаться просто человеком, нужен утешительный самообман. Даже понимание, что смены – это рябь на океане, дрожь поверхности, - глаз не успокоится на статичном пейзаже. Не важна сущность - глубина, - чтобы плавать по морю.

Сущее, Бытие – не становится, оно есть. Это данность – с творческой способностью. Пусть даже будет так: сущее не сотворено, оно было. Что эта позиция отменяет? – если мы противопоставляем онтологизм и креационизм. Только точку отсчета. И в данном случае эта неописуемая, парадоксальная точка рождения может быть оставлена за пределами рассмотрения (сплошное вопрошание). Как и вопрос о тождестве Бытия, Сущего и его Творца. И Сущее творит, не нуждаясь в причине своего существования (определение субстанции), ни в причинах своего труда: творение – способ существования Бытия. Прекрасный иррациональный акт щедрости, протяженный в бесконечность и добровольно сделанный принципом своего существования: чистое дыхание.
Похоже на дыхание, и даже больше – на занимание места в пространстве. Без воздуха - человек погибнет, а Сущее – не ограничено условием существования. А жить (быть), не занимая места, - это просто не значит “умереть”, мы не можем даже вообразить иного способа. Слишком любя абстрактные идеи и из них создавая мир форм (троемирье К.Р. Поппера), даже переселяясь в него полностью и заменяя им мир вещей, мы не можем себя представить абстрактной идеей. (В общих чертах похоже на Эриугену – эманация тварного мира от Творца).
Причина творения мира Творцом? - Сама постановка вопроса не есть рациональна; вопрошание противоречит свойству Абсолюта – совершенству. Иррациональные, эмоциональные моменты – из доступного человеку, может быть, это самое близкое к тому, что испытывает Творец. Создать - другого, собеседника, чтобы увидеть через него себя. Это не противоречит свойству совершенства: совершенное не ограничено сосредотачиваться в одной точке (не имея в виду пантеизма, здесь – маятник в сторону Мейстера Экхарта), оно вольно творить себе перспективы (в терминологии Ортеги-и-Гассета) – взгляды из иных точек. Ради Самого же Себя.

На этом окончим рассмотрение стихотворения Г.Гессе. У Парменида (фрагмент философской поэмы ”О природе”) – две небесспорные посылки, принятые за аксиомы:
1. “Ибо мыслить – то же, что быть”
2. “Одно и то же – мышление и то, о чем мысль”
Первое – это способ существования: есть только то, что может мыслить и это делает. Второе – есть всё, кроме небытия (о нем нельзя помыслить). И, в конце концов, что убережет предметы от тождественности, если мысль о вещи почему-то окажется многовариантной, не единственно возможной? XX век - век головокружения, как выразился Г.К. Честертон.

Что может мыслить (само) в таком случае? Только Абсолютное Бытие. Всё остальное есть в той мере, в какой к Абсолюту причастно. Всё это или Ничто – не известно. Хотя, может быть, и небытие мыслить можно? “Не-есть” как след ”есть”, память о ”есть”. В эмпирическом мире мы можем сказать, что чего-то нет, только если знаем (помним), что это было. “Не-есть” – способ посмертия бытия, способ его продолжения. И вопрос: насколько это уровень относительной истины, а не продолжение в безусловность.

Парменид говорит о конвенциональности человеческого языка, значит, о равноправии (равнобесправии, или равноправии ошибаться) человеческих точек зрения, открывающихся перспектив. Значит, в мире вещей они, вещи, могут быть тождественными, когда о них говорят люди: сближая их посредством себя, своей заблуждающейся речи, случайности, неведения или намеренного желания. Говоря о змее и веревке одними и теми же словами – не превращает ли говорящий нечто существовавшее до него в нечто, им созданное сейчас.
Вот здесь, например (Иосиф Бродский, “Элегия”):

…Трезвая голова
сильно с этого кружится по вечерам подолгу,
точно пластинка, стачивая слова,
и пальцы мешают друг другу извлечь иголку
из заросшей извилины - как отдавая честь
наважденью в форме нехватки текста
при избытке мелодии.

Здесь такой ускоряющийся кольчатый тоннель образов, замысел - как виртуозное скрипачество. Пластинка, барахтающаяся, а не крутящаяся на оси, бороздка, потом она же - извилина мозга, причем старость - заросшая мхом, потом возвращается из предыдущего образного слоя игла. И машина, и человек, и совсем близкое рассмотрение – практически глазом хирурга. И то, что память удерживает всего несколько десятков слов от человека, а интонация - мелодия - бесконечна, и потому, что ее нечем заполнить, утрата такова, какова есть. Непоправима.


Это сила управлять называемыми вещами, породнять и разъединять их. Создавать любую геометрию пространства; на уровне слов нет “правил запрета” (как они есть в других сферах приложимости человеческого мышления, даже в самых абстрактных, не ограниченных физическим миром областях - неразрешимость математических парадоксов при сочетании квантовых и релятивистских принципов).Здесь нет ничего от обмана. Это игра, произвольная иррациональная щедрость.

…Кое-кому в этом видятся контуры некоего совершенства.
Мне же мерещится нечто нелепое: новый наряд короля;
к чучелу чудища не подошедшие зубы, хребет, плавник;
темный аккорд вне тональности, вязкое до-фа диез-ля;
в муках разбитую мастером вазу склеивающий ученик...
Кое-кто без особых причин именует это соблазном.

(Михаил Щербаков)

Что же с того, что ни с одной из позиций (точки, перспективы в терминах Ортеги-и-Гассета; словесного описания) не увидеть совершенно сущего.
Может быть, это не прихотливая игра фантазии, это собирание осколков – человеческая речь.
И, может быть, и нет запрета: с какой-то из точек – увидеть. С иррациональным критерием узнавания Его.

В конце концов человек, соприкасающийся с языком, имеет к нему личный счет. Не только один - что могут сделать его слова и что не могут, какую жизнь они утверждают и творят и до какой стены их власть продлится. И кто с кем и что на самом деле совершает. И что происходит в провале между человеком и его словом. Что в провале между мыслью и высказыванием. Что найденное (принятое, воспринятое) слово делает с человеком: меняет его мысль, искажает. Выуживая мысль оттуда, где она есть, человек протягивает ее через скважину в запертой двери.
И на руках у него – останки мертвой мысли.
Слово – не дело, не порождение человека, наверное, раз слово препоясывает человека и ведет. Потому что однажды названное по имени уже не оставляет назвавшего, не обязательно преследует и не отпускает, нет, просто приучает его к себе: получаешь армию вольных-невольных сопровождателей с разными полномочиями. Кому – ворону на голову, кому – ласточку на щит. ”Человек – мера всех вещей” Протагора – да, в том, что все они прикасаются к человеку, и они испытывают друг друга: на со-вместимость – вмещаемость или невозможность быть друг в друге. Так же взаимодействуют люди и слова. Мысль, чуть начавшаяся оформляться человеческими образами, а потом и неизбежно переводиться словами, уже не оставляет в покое затеявшего эту игру. Не воля человека, слово само доведет игру до конца, и так трудно не разочароваться решившему сказать: затвердеет, станет. Ни невольно, ни по желанию – свободы от слова нет. Слово ищет выражения – через каждый язык – желает воплощаться в вещь: достаточно имени, чтобы быть. Иначе не мучился бы так человек от невозможности полностью выразить увиденное (теорема Гёделя): не тождественна конструкция из слов ни яви (бытию), ни сну (произвольной фантазии, любой из множества псевдореальностей). Третий мир, жаждущий вернуться в первый.
“Слово” и ”слово, сказанное голосом человека”. Первое - просто самодостаточно; слово, которое несет голос (как песчинки несет ветер), - это чуть большая доля увиденного автором, перенесенная в ставшую форму. Самим существованием человека – носителя увиденного им смысла – заполняется провал между истиной, секундно почувствованной, и найденным для нее подобием в мире вещей и, следовательно, слов.


Но чем это ”невидение” (ничем человек не застрахован от слепоты своих слов, взгляда из места-точки) непереносимо для Парменида? Все острова (точки отсчета, конструкции из слов) становятся слишком похожи, если по ним долго странствовать? – Он стремится к одной конечной цели, по единому и единственному пути. И если так, и ошибка – фатальна, любой выбор – из бесконечности возможностей – заведомо провален. И более того, в конце – остановка, абсолютная энтропия и тепловая смерть. И даже до нее не дойти. Что вместо? Это нечеловеческие условия, невыносимые для разума.

Множество путей на эмпирическом, относительном уровне подвержены случайностям. Почему эта – неопределенность, невозможность знать наверняка – трагична? Если положить принципом бытия, первоначалом – именно неопределенность состояния и изменение, поток – вопрос эмпирического (мнимого) и истинного существования для человека переходит в другую плоскость. Человек, таким образом, всегда оказывается причастен Бытию.

В стихотворении А.Блока в 1-ой же строке ”бытие” и ”сущее” – две вещи, две взаимодополняющие стороны (так волей автора постановлено), которые согласно внутри своей замкнутой пары находятся в молчании и неподвижности. “Смотреть туда” – это смотреть в них, закрытых для проникновения, для вклинивания между ними. Но тогда ”вселенная во мне” – это что, иное бытие, раз они противопоставлены?
Может быть
- да, это инобытие. Есть только микрокосм внутри человека. И если есть нечто вовне – оно непостижимо, “вещь в себе”, как бы его ни называли: ”бытие”, ”сущее”. Оно незначимо, ибо человек с ним никак не соприкасается; и даже если пересечения происходят – это миражи. Так незначима для Парменида любая из словесных реальностей: они бесконечно проходят сквозь человека, омывая глаз и пронизывая сетчатку, как течение – сеть водорослей, но ни одна из этих псевдореальностей не может быть поймана. Чем она лучше других? Ничем. Неотличима. Нет соблазна удержать ее и удержаться в ней. Так незначима для Блока – абсолютная реальность, конечная цель.
- нет, это то же самое, абсолютно эквивалентное внешнему ”бытию и сущему” наполнение: воздух внутри сосуда тот же, что и вне его стенок. Тогда ”сосуду” – Я никто более и ничто более не нужно.
- ни то, ни другое. “Вселенная во мне” – это присвоенная, переживаемая субъектом реальность, только благодаря этому и становящаяся реальностью. Нет отдельно ни Солнца, ни человека, есть ”этот человек, смотрящий сейчас на Солнце.” Это не релятивизм, это живая, сконфигурированная в точку исключительность: подробнейшее, точнейшее описание! Это искомая точка, возражение Пармениду, утверждение творящей миры речи. Теперь – отвлекшись от принципа и инструмента творения, посмотрим на “материальную”, “вещественую” сторону творения и получившихся тварей. Тоже важно, что только в симбиозе вещей утверждается их существование: это не берклианство, не оправдание существования предмета наличием свидетеля. Это обоюдное творение жизни друг друга.

8-ая строка о ”горении огнями” – возможно, о том же, что и 4-ая, это метафора способа существования: “чувствовать, веровать, знать”. Это атрибуты бытия, присущие в полноте ему. И переживающему своё бытие субъекту (не важное, в какой полноте) не нужен ни свидетель, ни со-участник его бытия, никакой чувствователь его чувств, никакой друг по мысли (6-ая строка): “ Сочувствием провидца не прельстишь.”
11-ая и 12-ая строки после 10-ой (“прошедшее, грядущее во мне”) смотрятся как тождество 1-ой и 2-ой. Если бытие - вне субъекта (он сам – инобытие, то есть 1-ый вариант), то это бытие – смерть, нуль изменений, бесконечно длящееся настоящее. Это и есть конец, в 13-ой и 14-ой строках это застывание: “граничная черта”, которую “прозрел” субъект.
15-ая строка с ”условным виденьем” и 16-ая с ”иной пустотой”, может быть, составляют пару с 1+2 и 11+12 после 10-ой.

Совсем ”иная пустота” – это что, решение в духе ”небытие бытия”, ликвидация? Это третье, если иное – это не то, что внутри, и не то, что вне. Это аннигиляция электрона и позитрона, вспышка света.
Условие ”природы” (человека и мира) или добровольный выбор. То есть это падение по ту сторону границы из себя, что бы там – бытие или небытие – ни было. Выбор ”не-себя”, Второго, чего угодно, кроме Себя. Нечто среднее между самопожертвованием (себя - Другому) и самоборчеством (себя – от себя; усталость от силы). Усталость от себя – и не важно, всё ли заключено внутри этого Я, или только неполнота, или ничто; усталость от этого не зависит.
“Условное виденье” – это договоренность самого с собой. Герой затеял такую самоубийственную игру, в которую играют со скуки. (Игра вроде перевертывания карточек, чтобы слова на них меняли смысл в зависимости от угла зрения: ” …от безумья забвеньем лечись! От забвенья безумье спасет.”(И.Б.)) Такой спор, от которого нельзя уклониться и в котором нельзя нарушать правила и не платить проигрыш. Сигнал, знак – как иногда монетке доверяешься, и следующий твой ход - шаг привязанной на веревочке кукольной ноги, не подчиниться – нельзя.
Ведь если внутри – всё, то всё происходящее (“прошедшее, грядущее”), эти изменения мира, его бытие как принципиальное постоянное изменение – это сон и грёза Я. Способ бытия ”Я” – порождение изменений, видений; сама вечность процесса вытесняет вопрос об их достоверности: подлинно всё! Всё неразличимо - никаким критерием! Это не причина для отчаяния, это материал под рукой, возможность совершенствовать и изменять вещь. Как и рыбе не стоит огорчаться, что она дышит растворенным в воде кислородом, а не чистым газом. И здесь вопрос “ставшего” (Всего, Абсолюта) и его ”занимания места”, способа бытия бытия – сложным образом, но снимается.

Но лирический герой – хочет уйти? Да. Где причина – края, самоубийства?
Не нужна причина: как для начала бытия (всегда ”ставшее”), так и для его конца (никогда не бывшее). Логически всё ≡ ничто. Тем более, что обе эти крайности не приемлют человека: он в них не вхож. Пока хочет оставаться человеком.
Полностью довоплотиться – в Абсолют, стать им – значит перестать быть человеком и собой, лишиться человеческого чувствования: от боли до наслаждения. Не иметь ни счастья, ни несчастья – человек не может не противиться этой перспективе.
Блоковский ”Я”, становясь Абсолютом, сохраняет человеческие эмоции – и эта ”тесная кожа” мучает его. Больше ничего, больше ничего ведь не остается. “Иная пустота” – отсутствие этой оболочки. Разбивание сосуда – и не важно, что в нем было до.

В тексте Платона (фрагмент диалога ”Тимей”) кроме противопоставления рационально постигаемого = истинного = ставшего и эмпирического = видимого = изменчивого есть интересный момент: у демиурга космоса (тварное нечто) есть образец, лекало. Что-то, что существует одновременно с творцом, независимо от него и им не создано. Демиург создает вещь – по лекалу, прообразу (ее эйдосу) – вещь прекрасную, благую, но не вечную: мнимую, обманчивую, - безумышленно, просто потому, что она вторична. Птицы для воздуха (эйдосы), а для воды нужны твари несколько иной морфологии (вещи).
Но это значит, что демиург – не Абсолют, не Бытие. Бытие – лекала и инструменты, вся эта мастерская. Значит ли это, что Абсолют сам по себе не может быть творцом? Причина соединения материи и идеи – вне их. Та же бинарная оппозиция: материя и энергия (творческий принцип) реализуется в индуистской и буддийской философии.

Точка произвольного выбора – решить, сотворено бытие или было изначально. Это предмет веры, и это неопровержимо (и переживание этой веры трудно вербализируется).
Ничто не мешает вечно пребывающему Бытию быть Творцом.
Если Бытие было сотворено – и оно продолжает творить – тоже нет логической катастрофы. Просто ∞ ряд. И буддийскому мировоззрению не нужны идеи первопричины, первотолчка, в отличие от греков и наследовавших им.

В итоге: очень трудно балансировать на грани между философией и теологией, не переходя в последнюю.

***
shlomith_mirka: (Default)
А повешу здесь, все равно лежит мертвым грузом.
Осталось с философского мастер-класса Ильи Дворкина и Марка Гондельмана на летней школе по иудаике 2011.

--------------------------------------------------

***
Герман Гессе. Игра в бисер. Собственные сочинения Иозефа Кнехта.

ЖАЛОБА

Нам в бытии отказано. Всегда
И всюду путники, в любом краю,
Все формы наполняя, как вода,
Мы путь нащупываем к бытию.

Так совершаем мы за кругом круг,
Бредем сквозь свет и мрак, всему чужды,
Руке нетвердой не осилить плуг,
Осуществленья не сулят труды.

Нам не постигнуть, что творит Господь;
Все сызнова Горшечник лепит нас,
Покорную переминает плоть,
Но для обжига не приходит час.

Осуществить себя! Суметь продлиться!
Вот цель, что в путь нас гонит неотступно, -
Не оглянуться, не остановиться,
А бытие все так же недоступно.

Перевод С. Аверинцева


***

Всё бытие и сущее согласно
В великой, непрестанной тишине.
Смотри туда участно, безучастно, -
Мне всё равно - вселенная во мне.
Я чувствую, и верую, и знаю,
Сочувствием провидца не прельстишь.
Я сам в себе с избытком заключаю
Все те огни, какими ты горишь.
Но больше нет ни слабости, ни силы,
Прошедшее, грядущее - во мне.
Всё бытие и сущее застыло
В великой, неизменной тишине.
Я здесь в конце, исполненный прозренья,
Я перешел граничную черту.
Я только жду условного виденья,
Чтоб отлететь в иную пустоту.

(А.Блок)

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Любельская И.Е.
ИФТИ св. Фомы, Москва.

Четыре текста.


Стихотворение Германа Гессе начинается категоричным утверждением: “Нам в бытии отказано.”
Движение с целью достижения полноты бытия – становится изгнанничеством. Не из бытия (истинно сущего), но уж верно на эмпирическом уровне, из той среды, в которой живет, понимает и чувствует человек. Рыбы из ее моря – изгнание?
С водой – подходящий образ. Вода не имеет ничего своего, внешне (извне) воспринимаемого как присущее ей по природе. Она пробует ”взять” внешнее от других вещей – и так дойти до субстанции, до первоосновы (“Все формы наполняя, как вода,/
Мы путь нащупываем к бытию”) (3-4 строки), но – это невозможно. Единственная внутренне присущая ей природа – состав – не осознается как предмет поиска. (Оборот к этому – путь к ключ к стихотворению Блока). Незавершающаяся Бесконечность Гессе (“Осуществить себя! Суметь продлиться!/Вот цель, что в путь нас гонит неотступно…”) и своей волей поставленный (и потому неоспоримый) абсолютный предел Блока).

Человек (у) Гессе, как вода, заблуждается относительно своей природы и ищет ее вовне.
Но вовне – всё чуждо.
То, что имеем, - не бытие. И только потому, что изначально не были определены черты искомого - кроме того, что оно истинно существует.
7-ая и 8-ая строки – о слабости:
Руке нетвердой не осилить плуг,
Осуществленья не сулят труды.
О метафизическом своем несовершенстве делатель говорит языком эмпирического, тварного, простого мира, уже этим признавая и понимая свою отрезанность.

То, что бытия нет в эмпирическом, воспринимаемом человеком мире, - аналогично выводу Парменида и выводу Платона: бытие только умопостигаемо (Платон), оно отлично от человеческих представлений (т.е. неизбежно от языка - Парменид).

10-ая строка Гессе (“Все сызнова Горшечник лепит нас ”) – о постоянстве, непрерывности творения и его вечной неполноте, трагичной незавершенности (по Платону – творения мнимого, иллюзорного, изменяющегося). А если творимое еще и чувствует - то оно в этом круге страдает. Это сансарическое бытие, и его повторяемость – это элемент страдания (дукха). В отличие от буддийской и индуистской (ранней) философии для Гессе у изменяющегося и иллюзорного есть первопричина – Творец (и не стоит вопрос, этот Творец – есть ли Бытие? Его ли тварь ищет, пытаясь бежать за Бытием?). Но это та же пластинка, вяло и кособоко переваливающаяся, когда игла произвольно скачет с бороздки на бороздку, воспроизводя одну и ту же траекторию, хотя и в чуть разных пейзажах. Сценарии, способы эмпирического (не-бытийственного) состояния не слишком отличаются: бороздки похожи, да и их число ограничено.

Безнадежность в том, что нет ничего конечного: ни истины, ни формы – и с этим человеческому разуму трудно смириться, принять то, что он никогда не будет владетелем полной правоты (ни метафизической, ни этической), а сможет только находить решения, более или менее пригодные (этический выбор, как правило) в данной ситуации (жить так, как мыслится наука Карлу Попперу).То есть жить в той “воде”, из которой сам себя выбрасывает, не может не выбрасывать по своей не уживающейся нигде, ни в каком заменителе, природе: в мире конвенционального, ситуативного, в большой степени воображаемого. (Жить – невозможно. Так появляется нигилизм и анархизм.) С этим трудно смириться математическому уму (и уму Гессе), - который изобрел мир, где есть абсолютные величины и неизменные основания, недвижные платформы, где легок переход от –∞ и +∞ к конкретному числу (сходимость интегралов, суммы бесконечных рядов). Мир не живет по человеческим правилам. Но и человек не живет по правилам бытия – он их не знает; таким образом, он не может “быть”. Только “проживать”, и даже достаточно долгое время – в рамках-меркам чужого, “обобщенного”, человеческого быта.
Но не может не выталкивать себя из своего обжитого мира: зная, что нечто есть сверх, невозможно к нему не стремиться.
Выход из кольца с непрерывностью и незавершенностью творения – непрерывной незавершенностью – по Гессе: творить самому (13-ая строка:”Осуществить себя! Суметь продлиться! ”), своей волей, своим произвольным неабсолютным усмотрением – поэтому так же обреченным. Может быть, это сможет встать на место воли Горшечника, это рассеет ощущение покинутости. Нет в этом света награды, нет в этом отрады, нет завершения дел – но это единственная брешь в стене, и в нее бросается человек. Пенелопа, никогда не завершающая свою работу, не в сеть попала, а нашла единственный способ из паутины освободиться. Никогда не останавливая вращения, научиться ткать свою, (само)обман сделать, честнейшим усилием именно сделать, - явью. Бесконечность из мучительного морока сделать своей средой – как научиться дышать азотом, если пустоты – избыток. Под своей рукой - превратить сферу нечеловеческого в то, что может тебя вместить: приручить и свой разум, и свою смерть. Как вещи противоположные.
Это страх статичности (онтологичности, вечно длящегося “настоящего” – настоящей смерти) – от 13- ой к 16-ой строке:
Осуществить себя! Суметь продлиться!
Вот цель, что в путь нас гонит неотступно, -
Не оглянуться, не остановиться,
А бытие все так же недоступно.

Не в том, что изматывающ путь и движение истощает, не в неудачах, не во временных остановках - ужас в том, чтобы достигнуть цели: full stop. Потому что ”продлиться “ (13-ая строка) можно только как бесконечный процесс, как световая волна, а бытие (16-ая) – это недвижная платформа. Это крах всех надежд. Задача не имеет решения – доказано. И бесценен бесцельный путь.

Противоположность, необходимость остановить, обрушить какую угодно заслонку – у Блока:
…Прошедшее, грядущее - во мне.
Всё бытие и сущее застыло
В великой, неизменной тишине.

Почему ”ставшее” так пугает? Это то, из чего нет выхода. То, что больше самого себя, не говоря о своем источнике. А человек всматривается – либо в корни и ручьи, либо в открывшееся окно устья. Необходимей всего возможность уйти; хотя бы посмотреть. Человек – дезертир по природе; плохой разведчик – которому не интересно возвращаться; он уходит слишком далеко и возвращается - только по параллели.
Потому что “ставшее” не человеческий феномен, человек живет во времени: ему необходимо смотреть на бесконечную смену, пусть даже и бесцельную (и тем ценнее - бесценное!), чтобы не ощущать себя выброшенным – из того места, где он может жить – в пустоту. Это относится и к стихотворению Блока. Человеку, пока он хочет оставаться просто человеком, нужен утешительный самообман. Даже понимание, что смены – это рябь на океане, дрожь поверхности, - глаз не успокоится на статичном пейзаже. Не важна сущность - глубина, - чтобы плавать по морю.

Сущее, Бытие – не становится, оно есть. Это данность – с творческой способностью. Пусть даже будет так: сущее не сотворено, оно было. Что эта позиция отменяет? – если мы противопоставляем онтологизм и креационизм. Только точку отсчета. И в данном случае эта неописуемая, парадоксальная точка рождения может быть оставлена за пределами рассмотрения (сплошное вопрошание). Как и вопрос о тождестве Бытия, Сущего и его Творца. И Сущее творит, не нуждаясь в причине своего существования (определение субстанции), ни в причинах своего труда: творение – способ существования Бытия. Прекрасный иррациональный акт щедрости, протяженный в бесконечность и добровольно сделанный принципом своего существования: чистое дыхание.
Похоже на дыхание, и даже больше – на занимание места в пространстве. Без воздуха - человек погибнет, а Сущее – не ограничено условием существования. А жить (быть), не занимая места, - это просто не значит “умереть”, мы не можем даже вообразить иного способа. Слишком любя абстрактные идеи и из них создавая мир форм (троемирье К.Р. Поппера), даже переселяясь в него полностью и заменяя им мир вещей, мы не можем себя представить абстрактной идеей. (В общих чертах похоже на Эриугену – эманация тварного мира от Творца).
Причина творения мира Творцом? - Сама постановка вопроса не есть рациональна; вопрошание противоречит свойству Абсолюта – совершенству. Иррациональные, эмоциональные моменты – из доступного человеку, может быть, это самое близкое к тому, что испытывает Творец. Создать - другого, собеседника, чтобы увидеть через него себя. Это не противоречит свойству совершенства: совершенное не ограничено сосредотачиваться в одной точке (не имея в виду пантеизма, здесь – маятник в сторону Мейстера Экхарта), оно вольно творить себе перспективы (в терминологии Ортеги-и-Гассета) – взгляды из иных точек. Ради Самого же Себя.

На этом окончим рассмотрение стихотворения Г.Гессе. У Парменида (фрагмент философской поэмы ”О природе”) – две небесспорные посылки, принятые за аксиомы:
1. “Ибо мыслить – то же, что быть”
2. “Одно и то же – мышление и то, о чем мысль”
Первое – это способ существования: есть только то, что может мыслить и это делает. Второе – есть всё, кроме небытия (о нем нельзя помыслить). И, в конце концов, что убережет предметы от тождественности, если мысль о вещи почему-то окажется многовариантной, не единственно возможной? XX век - век головокружения, как выразился Г.К. Честертон.

Что может мыслить (само) в таком случае? Только Абсолютное Бытие. Всё остальное есть в той мере, в какой к Абсолюту причастно. Всё это или Ничто – не известно. Хотя, может быть, и небытие мыслить можно? “Не-есть” как след ”есть”, память о ”есть”. В эмпирическом мире мы можем сказать, что чего-то нет, только если знаем (помним), что это было. “Не-есть” – способ посмертия бытия, способ его продолжения. И вопрос: насколько это уровень относительной истины, а не продолжение в безусловность.

Парменид говорит о конвенциональности человеческого языка, значит, о равноправии (равнобесправии, или равноправии ошибаться) человеческих точек зрения, открывающихся перспектив. Значит, в мире вещей они, вещи, могут быть тождественными, когда о них говорят люди: сближая их посредством себя, своей заблуждающейся речи, случайности, неведения или намеренного желания. Говоря о змее и веревке одними и теми же словами – не превращает ли говорящий нечто существовавшее до него в нечто, им созданное сейчас.
Вот здесь, например (Иосиф Бродский, “Элегия”):

…Трезвая голова
сильно с этого кружится по вечерам подолгу,
точно пластинка, стачивая слова,
и пальцы мешают друг другу извлечь иголку
из заросшей извилины - как отдавая честь
наважденью в форме нехватки текста
при избытке мелодии.

Здесь такой ускоряющийся кольчатый тоннель образов, замысел - как виртуозное скрипачество. Пластинка, барахтающаяся, а не крутящаяся на оси, бороздка, потом она же - извилина мозга, причем старость - заросшая мхом, потом возвращается из предыдущего образного слоя игла. И машина, и человек, и совсем близкое рассмотрение – практически глазом хирурга. И то, что память удерживает всего несколько десятков слов от человека, а интонация - мелодия - бесконечна, и потому, что ее нечем заполнить, утрата такова, какова есть. Непоправима.


Это сила управлять называемыми вещами, породнять и разъединять их. Создавать любую геометрию пространства; на уровне слов нет “правил запрета” (как они есть в других сферах приложимости человеческого мышления, даже в самых абстрактных, не ограниченных физическим миром областях - неразрешимость математических парадоксов при сочетании квантовых и релятивистских принципов).Здесь нет ничего от обмана. Это игра, произвольная иррациональная щедрость.

…Кое-кому в этом видятся контуры некоего совершенства.
Мне же мерещится нечто нелепое: новый наряд короля;
к чучелу чудища не подошедшие зубы, хребет, плавник;
темный аккорд вне тональности, вязкое до-фа диез-ля;
в муках разбитую мастером вазу склеивающий ученик...
Кое-кто без особых причин именует это соблазном.

(Михаил Щербаков)

Что же с того, что ни с одной из позиций (точки, перспективы в терминах Ортеги-и-Гассета; словесного описания) не увидеть совершенно сущего.
Может быть, это не прихотливая игра фантазии, это собирание осколков – человеческая речь.
И, может быть, и нет запрета: с какой-то из точек – увидеть. С иррациональным критерием узнавания Его.

В конце концов человек, соприкасающийся с языком, имеет к нему личный счет. Не только один - что могут сделать его слова и что не могут, какую жизнь они утверждают и творят и до какой стены их власть продлится. И кто с кем и что на самом деле совершает. И что происходит в провале между человеком и его словом. Что в провале между мыслью и высказыванием. Что найденное (принятое, воспринятое) слово делает с человеком: меняет его мысль, искажает. Выуживая мысль оттуда, где она есть, человек протягивает ее через скважину в запертой двери.
И на руках у него – останки мертвой мысли.
Слово – не дело, не порождение человека, наверное, раз слово препоясывает человека и ведет. Потому что однажды названное по имени уже не оставляет назвавшего, не обязательно преследует и не отпускает, нет, просто приучает его к себе: получаешь армию вольных-невольных сопровождателей с разными полномочиями. Кому – ворону на голову, кому – ласточку на щит. ”Человек – мера всех вещей” Протагора – да, в том, что все они прикасаются к человеку, и они испытывают друг друга: на со-вместимость – вмещаемость или невозможность быть друг в друге. Так же взаимодействуют люди и слова. Мысль, чуть начавшаяся оформляться человеческими образами, а потом и неизбежно переводиться словами, уже не оставляет в покое затеявшего эту игру. Не воля человека, слово само доведет игру до конца, и так трудно не разочароваться решившему сказать: затвердеет, станет. Ни невольно, ни по желанию – свободы от слова нет. Слово ищет выражения – через каждый язык – желает воплощаться в вещь: достаточно имени, чтобы быть. Иначе не мучился бы так человек от невозможности полностью выразить увиденное (теорема Гёделя): не тождественна конструкция из слов ни яви (бытию), ни сну (произвольной фантазии, любой из множества псевдореальностей). Третий мир, жаждущий вернуться в первый.
“Слово” и ”слово, сказанное голосом человека”. Первое - просто самодостаточно; слово, которое несет голос (как песчинки несет ветер), - это чуть большая доля увиденного автором, перенесенная в ставшую форму. Самим существованием человека – носителя увиденного им смысла – заполняется провал между истиной, секундно почувствованной, и найденным для нее подобием в мире вещей и, следовательно, слов.


Но чем это ”невидение” (ничем человек не застрахован от слепоты своих слов, взгляда из места-точки) непереносимо для Парменида? Все острова (точки отсчета, конструкции из слов) становятся слишком похожи, если по ним долго странствовать? – Он стремится к одной конечной цели, по единому и единственному пути. И если так, и ошибка – фатальна, любой выбор – из бесконечности возможностей – заведомо провален. И более того, в конце – остановка, абсолютная энтропия и тепловая смерть. И даже до нее не дойти. Что вместо? Это нечеловеческие условия, невыносимые для разума.

Множество путей на эмпирическом, относительном уровне подвержены случайностям. Почему эта – неопределенность, невозможность знать наверняка – трагична? Если положить принципом бытия, первоначалом – именно неопределенность состояния и изменение, поток – вопрос эмпирического (мнимого) и истинного существования для человека переходит в другую плоскость. Человек, таким образом, всегда оказывается причастен Бытию.

В стихотворении А.Блока в 1-ой же строке ”бытие” и ”сущее” – две вещи, две взаимодополняющие стороны (так волей автора постановлено), которые согласно внутри своей замкнутой пары находятся в молчании и неподвижности. “Смотреть туда” – это смотреть в них, закрытых для проникновения, для вклинивания между ними. Но тогда ”вселенная во мне” – это что, иное бытие, раз они противопоставлены?
Может быть
- да, это инобытие. Есть только микрокосм внутри человека. И если есть нечто вовне – оно непостижимо, “вещь в себе”, как бы его ни называли: ”бытие”, ”сущее”. Оно незначимо, ибо человек с ним никак не соприкасается; и даже если пересечения происходят – это миражи. Так незначима для Парменида любая из словесных реальностей: они бесконечно проходят сквозь человека, омывая глаз и пронизывая сетчатку, как течение – сеть водорослей, но ни одна из этих псевдореальностей не может быть поймана. Чем она лучше других? Ничем. Неотличима. Нет соблазна удержать ее и удержаться в ней. Так незначима для Блока – абсолютная реальность, конечная цель.
- нет, это то же самое, абсолютно эквивалентное внешнему ”бытию и сущему” наполнение: воздух внутри сосуда тот же, что и вне его стенок. Тогда ”сосуду” – Я никто более и ничто более не нужно.
- ни то, ни другое. “Вселенная во мне” – это присвоенная, переживаемая субъектом реальность, только благодаря этому и становящаяся реальностью. Нет отдельно ни Солнца, ни человека, есть ”этот человек, смотрящий сейчас на Солнце.” Это не релятивизм, это живая, сконфигурированная в точку исключительность: подробнейшее, точнейшее описание! Это искомая точка, возражение Пармениду, утверждение творящей миры речи. Теперь – отвлекшись от принципа и инструмента творения, посмотрим на “материальную”, “вещественую” сторону творения и получившихся тварей. Тоже важно, что только в симбиозе вещей утверждается их существование: это не берклианство, не оправдание существования предмета наличием свидетеля. Это обоюдное творение жизни друг друга.

8-ая строка о ”горении огнями” – возможно, о том же, что и 4-ая, это метафора способа существования: “чувствовать, веровать, знать”. Это атрибуты бытия, присущие в полноте ему. И переживающему своё бытие субъекту (не важное, в какой полноте) не нужен ни свидетель, ни со-участник его бытия, никакой чувствователь его чувств, никакой друг по мысли (6-ая строка): “ Сочувствием провидца не прельстишь.”
11-ая и 12-ая строки после 10-ой (“прошедшее, грядущее во мне”) смотрятся как тождество 1-ой и 2-ой. Если бытие - вне субъекта (он сам – инобытие, то есть 1-ый вариант), то это бытие – смерть, нуль изменений, бесконечно длящееся настоящее. Это и есть конец, в 13-ой и 14-ой строках это застывание: “граничная черта”, которую “прозрел” субъект.
15-ая строка с ”условным виденьем” и 16-ая с ”иной пустотой”, может быть, составляют пару с 1+2 и 11+12 после 10-ой.

Совсем ”иная пустота” – это что, решение в духе ”небытие бытия”, ликвидация? Это третье, если иное – это не то, что внутри, и не то, что вне. Это аннигиляция электрона и позитрона, вспышка света.
Условие ”природы” (человека и мира) или добровольный выбор. То есть это падение по ту сторону границы из себя, что бы там – бытие или небытие – ни было. Выбор ”не-себя”, Второго, чего угодно, кроме Себя. Нечто среднее между самопожертвованием (себя - Другому) и самоборчеством (себя – от себя; усталость от силы). Усталость от себя – и не важно, всё ли заключено внутри этого Я, или только неполнота, или ничто; усталость от этого не зависит.
“Условное виденье” – это договоренность самого с собой. Герой затеял такую самоубийственную игру, в которую играют со скуки. (Игра вроде перевертывания карточек, чтобы слова на них меняли смысл в зависимости от угла зрения: ” …от безумья забвеньем лечись! От забвенья безумье спасет.”(И.Б.)) Такой спор, от которого нельзя уклониться и в котором нельзя нарушать правила и не платить проигрыш. Сигнал, знак – как иногда монетке доверяешься, и следующий твой ход - шаг привязанной на веревочке кукольной ноги, не подчиниться – нельзя.
Ведь если внутри – всё, то всё происходящее (“прошедшее, грядущее”), эти изменения мира, его бытие как принципиальное постоянное изменение – это сон и грёза Я. Способ бытия ”Я” – порождение изменений, видений; сама вечность процесса вытесняет вопрос об их достоверности: подлинно всё! Всё неразличимо - никаким критерием! Это не причина для отчаяния, это материал под рукой, возможность совершенствовать и изменять вещь. Как и рыбе не стоит огорчаться, что она дышит растворенным в воде кислородом, а не чистым газом. И здесь вопрос “ставшего” (Всего, Абсолюта) и его ”занимания места”, способа бытия бытия – сложным образом, но снимается.

Но лирический герой – хочет уйти? Да. Где причина – края, самоубийства?
Не нужна причина: как для начала бытия (всегда ”ставшее”), так и для его конца (никогда не бывшее). Логически всё ≡ ничто. Тем более, что обе эти крайности не приемлют человека: он в них не вхож. Пока хочет оставаться человеком.
Полностью довоплотиться – в Абсолют, стать им – значит перестать быть человеком и собой, лишиться человеческого чувствования: от боли до наслаждения. Не иметь ни счастья, ни несчастья – человек не может не противиться этой перспективе.
Блоковский ”Я”, становясь Абсолютом, сохраняет человеческие эмоции – и эта ”тесная кожа” мучает его. Больше ничего, больше ничего ведь не остается. “Иная пустота” – отсутствие этой оболочки. Разбивание сосуда – и не важно, что в нем было до.

В тексте Платона (фрагмент диалога ”Тимей”) кроме противопоставления рационально постигаемого = истинного = ставшего и эмпирического = видимого = изменчивого есть интересный момент: у демиурга космоса (тварное нечто) есть образец, лекало. Что-то, что существует одновременно с творцом, независимо от него и им не создано. Демиург создает вещь – по лекалу, прообразу (ее эйдосу) – вещь прекрасную, благую, но не вечную: мнимую, обманчивую, - безумышленно, просто потому, что она вторична. Птицы для воздуха (эйдосы), а для воды нужны твари несколько иной морфологии (вещи).
Но это значит, что демиург – не Абсолют, не Бытие. Бытие – лекала и инструменты, вся эта мастерская. Значит ли это, что Абсолют сам по себе не может быть творцом? Причина соединения материи и идеи – вне их. Та же бинарная оппозиция: материя и энергия (творческий принцип) реализуется в индуистской и буддийской философии.

Точка произвольного выбора – решить, сотворено бытие или было изначально. Это предмет веры, и это неопровержимо (и переживание этой веры трудно вербализируется).
Ничто не мешает вечно пребывающему Бытию быть Творцом.
Если Бытие было сотворено – и оно продолжает творить – тоже нет логической катастрофы. Просто ∞ ряд. И буддийскому мировоззрению не нужны идеи первопричины, первотолчка, в отличие от греков и наследовавших им.

В итоге: очень трудно балансировать на грани между философией и теологией, не переходя в последнюю.

***
shlomith_mirka: (Default)
А повешу здесь, все равно лежит мертвым грузом.
Осталось с философского мастер-класса Ильи Дворкина и Марка Гондельмана на летней школе по иудаике 2011.

--------------------------------------------------

***
Герман Гессе. Игра в бисер. Собственные сочинения Иозефа Кнехта.

ЖАЛОБА

Нам в бытии отказано. Всегда
И всюду путники, в любом краю,
Все формы наполняя, как вода,
Мы путь нащупываем к бытию.

Так совершаем мы за кругом круг,
Бредем сквозь свет и мрак, всему чужды,
Руке нетвердой не осилить плуг,
Осуществленья не сулят труды.

Нам не постигнуть, что творит Господь;
Все сызнова Горшечник лепит нас,
Покорную переминает плоть,
Но для обжига не приходит час.

Осуществить себя! Суметь продлиться!
Вот цель, что в путь нас гонит неотступно, -
Не оглянуться, не остановиться,
А бытие все так же недоступно.

Перевод С. Аверинцева


***

Всё бытие и сущее согласно
В великой, непрестанной тишине.
Смотри туда участно, безучастно, -
Мне всё равно - вселенная во мне.
Я чувствую, и верую, и знаю,
Сочувствием провидца не прельстишь.
Я сам в себе с избытком заключаю
Все те огни, какими ты горишь.
Но больше нет ни слабости, ни силы,
Прошедшее, грядущее - во мне.
Всё бытие и сущее застыло
В великой, неизменной тишине.
Я здесь в конце, исполненный прозренья,
Я перешел граничную черту.
Я только жду условного виденья,
Чтоб отлететь в иную пустоту.

(А.Блок)

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Любельская И.Е.
ИФТИ св. Фомы, Москва.

Четыре текста.


Стихотворение Германа Гессе начинается категоричным утверждением: “Нам в бытии отказано.”
Движение с целью достижения полноты бытия – становится изгнанничеством. Не из бытия (истинно сущего), но уж верно на эмпирическом уровне, из той среды, в которой живет, понимает и чувствует человек. Рыбы из ее моря – изгнание?
С водой – подходящий образ. Вода не имеет ничего своего, внешне (извне) воспринимаемого как присущее ей по природе. Она пробует ”взять” внешнее от других вещей – и так дойти до субстанции, до первоосновы (“Все формы наполняя, как вода,/
Мы путь нащупываем к бытию”) (3-4 строки), но – это невозможно. Единственная внутренне присущая ей природа – состав – не осознается как предмет поиска. (Оборот к этому – путь к ключ к стихотворению Блока). Незавершающаяся Бесконечность Гессе (“Осуществить себя! Суметь продлиться!/Вот цель, что в путь нас гонит неотступно…”) и своей волей поставленный (и потому неоспоримый) абсолютный предел Блока).

Человек (у) Гессе, как вода, заблуждается относительно своей природы и ищет ее вовне.
Но вовне – всё чуждо.
То, что имеем, - не бытие. И только потому, что изначально не были определены черты искомого - кроме того, что оно истинно существует.
7-ая и 8-ая строки – о слабости:
Руке нетвердой не осилить плуг,
Осуществленья не сулят труды.
О метафизическом своем несовершенстве делатель говорит языком эмпирического, тварного, простого мира, уже этим признавая и понимая свою отрезанность.

То, что бытия нет в эмпирическом, воспринимаемом человеком мире, - аналогично выводу Парменида и выводу Платона: бытие только умопостигаемо (Платон), оно отлично от человеческих представлений (т.е. неизбежно от языка - Парменид).

10-ая строка Гессе (“Все сызнова Горшечник лепит нас ”) – о постоянстве, непрерывности творения и его вечной неполноте, трагичной незавершенности (по Платону – творения мнимого, иллюзорного, изменяющегося). А если творимое еще и чувствует - то оно в этом круге страдает. Это сансарическое бытие, и его повторяемость – это элемент страдания (дукха). В отличие от буддийской и индуистской (ранней) философии для Гессе у изменяющегося и иллюзорного есть первопричина – Творец (и не стоит вопрос, этот Творец – есть ли Бытие? Его ли тварь ищет, пытаясь бежать за Бытием?). Но это та же пластинка, вяло и кособоко переваливающаяся, когда игла произвольно скачет с бороздки на бороздку, воспроизводя одну и ту же траекторию, хотя и в чуть разных пейзажах. Сценарии, способы эмпирического (не-бытийственного) состояния не слишком отличаются: бороздки похожи, да и их число ограничено.

Безнадежность в том, что нет ничего конечного: ни истины, ни формы – и с этим человеческому разуму трудно смириться, принять то, что он никогда не будет владетелем полной правоты (ни метафизической, ни этической), а сможет только находить решения, более или менее пригодные (этический выбор, как правило) в данной ситуации (жить так, как мыслится наука Карлу Попперу).То есть жить в той “воде”, из которой сам себя выбрасывает, не может не выбрасывать по своей не уживающейся нигде, ни в каком заменителе, природе: в мире конвенционального, ситуативного, в большой степени воображаемого. (Жить – невозможно. Так появляется нигилизм и анархизм.) С этим трудно смириться математическому уму (и уму Гессе), - который изобрел мир, где есть абсолютные величины и неизменные основания, недвижные платформы, где легок переход от –∞ и +∞ к конкретному числу (сходимость интегралов, суммы бесконечных рядов). Мир не живет по человеческим правилам. Но и человек не живет по правилам бытия – он их не знает; таким образом, он не может “быть”. Только “проживать”, и даже достаточно долгое время – в рамках-меркам чужого, “обобщенного”, человеческого быта.
Но не может не выталкивать себя из своего обжитого мира: зная, что нечто есть сверх, невозможно к нему не стремиться.
Выход из кольца с непрерывностью и незавершенностью творения – непрерывной незавершенностью – по Гессе: творить самому (13-ая строка:”Осуществить себя! Суметь продлиться! ”), своей волей, своим произвольным неабсолютным усмотрением – поэтому так же обреченным. Может быть, это сможет встать на место воли Горшечника, это рассеет ощущение покинутости. Нет в этом света награды, нет в этом отрады, нет завершения дел – но это единственная брешь в стене, и в нее бросается человек. Пенелопа, никогда не завершающая свою работу, не в сеть попала, а нашла единственный способ из паутины освободиться. Никогда не останавливая вращения, научиться ткать свою, (само)обман сделать, честнейшим усилием именно сделать, - явью. Бесконечность из мучительного морока сделать своей средой – как научиться дышать азотом, если пустоты – избыток. Под своей рукой - превратить сферу нечеловеческого в то, что может тебя вместить: приручить и свой разум, и свою смерть. Как вещи противоположные.
Это страх статичности (онтологичности, вечно длящегося “настоящего” – настоящей смерти) – от 13- ой к 16-ой строке:
Осуществить себя! Суметь продлиться!
Вот цель, что в путь нас гонит неотступно, -
Не оглянуться, не остановиться,
А бытие все так же недоступно.

Не в том, что изматывающ путь и движение истощает, не в неудачах, не во временных остановках - ужас в том, чтобы достигнуть цели: full stop. Потому что ”продлиться “ (13-ая строка) можно только как бесконечный процесс, как световая волна, а бытие (16-ая) – это недвижная платформа. Это крах всех надежд. Задача не имеет решения – доказано. И бесценен бесцельный путь.

Противоположность, необходимость остановить, обрушить какую угодно заслонку – у Блока:
…Прошедшее, грядущее - во мне.
Всё бытие и сущее застыло
В великой, неизменной тишине.

Почему ”ставшее” так пугает? Это то, из чего нет выхода. То, что больше самого себя, не говоря о своем источнике. А человек всматривается – либо в корни и ручьи, либо в открывшееся окно устья. Необходимей всего возможность уйти; хотя бы посмотреть. Человек – дезертир по природе; плохой разведчик – которому не интересно возвращаться; он уходит слишком далеко и возвращается - только по параллели.
Потому что “ставшее” не человеческий феномен, человек живет во времени: ему необходимо смотреть на бесконечную смену, пусть даже и бесцельную (и тем ценнее - бесценное!), чтобы не ощущать себя выброшенным – из того места, где он может жить – в пустоту. Это относится и к стихотворению Блока. Человеку, пока он хочет оставаться просто человеком, нужен утешительный самообман. Даже понимание, что смены – это рябь на океане, дрожь поверхности, - глаз не успокоится на статичном пейзаже. Не важна сущность - глубина, - чтобы плавать по морю.

Сущее, Бытие – не становится, оно есть. Это данность – с творческой способностью. Пусть даже будет так: сущее не сотворено, оно было. Что эта позиция отменяет? – если мы противопоставляем онтологизм и креационизм. Только точку отсчета. И в данном случае эта неописуемая, парадоксальная точка рождения может быть оставлена за пределами рассмотрения (сплошное вопрошание). Как и вопрос о тождестве Бытия, Сущего и его Творца. И Сущее творит, не нуждаясь в причине своего существования (определение субстанции), ни в причинах своего труда: творение – способ существования Бытия. Прекрасный иррациональный акт щедрости, протяженный в бесконечность и добровольно сделанный принципом своего существования: чистое дыхание.
Похоже на дыхание, и даже больше – на занимание места в пространстве. Без воздуха - человек погибнет, а Сущее – не ограничено условием существования. А жить (быть), не занимая места, - это просто не значит “умереть”, мы не можем даже вообразить иного способа. Слишком любя абстрактные идеи и из них создавая мир форм (троемирье К.Р. Поппера), даже переселяясь в него полностью и заменяя им мир вещей, мы не можем себя представить абстрактной идеей. (В общих чертах похоже на Эриугену – эманация тварного мира от Творца).
Причина творения мира Творцом? - Сама постановка вопроса не есть рациональна; вопрошание противоречит свойству Абсолюта – совершенству. Иррациональные, эмоциональные моменты – из доступного человеку, может быть, это самое близкое к тому, что испытывает Творец. Создать - другого, собеседника, чтобы увидеть через него себя. Это не противоречит свойству совершенства: совершенное не ограничено сосредотачиваться в одной точке (не имея в виду пантеизма, здесь – маятник в сторону Мейстера Экхарта), оно вольно творить себе перспективы (в терминологии Ортеги-и-Гассета) – взгляды из иных точек. Ради Самого же Себя.

На этом окончим рассмотрение стихотворения Г.Гессе. У Парменида (фрагмент философской поэмы ”О природе”) – две небесспорные посылки, принятые за аксиомы:
1. “Ибо мыслить – то же, что быть”
2. “Одно и то же – мышление и то, о чем мысль”
Первое – это способ существования: есть только то, что может мыслить и это делает. Второе – есть всё, кроме небытия (о нем нельзя помыслить). И, в конце концов, что убережет предметы от тождественности, если мысль о вещи почему-то окажется многовариантной, не единственно возможной? XX век - век головокружения, как выразился Г.К. Честертон.

Что может мыслить (само) в таком случае? Только Абсолютное Бытие. Всё остальное есть в той мере, в какой к Абсолюту причастно. Всё это или Ничто – не известно. Хотя, может быть, и небытие мыслить можно? “Не-есть” как след ”есть”, память о ”есть”. В эмпирическом мире мы можем сказать, что чего-то нет, только если знаем (помним), что это было. “Не-есть” – способ посмертия бытия, способ его продолжения. И вопрос: насколько это уровень относительной истины, а не продолжение в безусловность.

Парменид говорит о конвенциональности человеческого языка, значит, о равноправии (равнобесправии, или равноправии ошибаться) человеческих точек зрения, открывающихся перспектив. Значит, в мире вещей они, вещи, могут быть тождественными, когда о них говорят люди: сближая их посредством себя, своей заблуждающейся речи, случайности, неведения или намеренного желания. Говоря о змее и веревке одними и теми же словами – не превращает ли говорящий нечто существовавшее до него в нечто, им созданное сейчас.
Вот здесь, например (Иосиф Бродский, “Элегия”):

…Трезвая голова
сильно с этого кружится по вечерам подолгу,
точно пластинка, стачивая слова,
и пальцы мешают друг другу извлечь иголку
из заросшей извилины - как отдавая честь
наважденью в форме нехватки текста
при избытке мелодии.

Здесь такой ускоряющийся кольчатый тоннель образов, замысел - как виртуозное скрипачество. Пластинка, барахтающаяся, а не крутящаяся на оси, бороздка, потом она же - извилина мозга, причем старость - заросшая мхом, потом возвращается из предыдущего образного слоя игла. И машина, и человек, и совсем близкое рассмотрение – практически глазом хирурга. И то, что память удерживает всего несколько десятков слов от человека, а интонация - мелодия - бесконечна, и потому, что ее нечем заполнить, утрата такова, какова есть. Непоправима.


Это сила управлять называемыми вещами, породнять и разъединять их. Создавать любую геометрию пространства; на уровне слов нет “правил запрета” (как они есть в других сферах приложимости человеческого мышления, даже в самых абстрактных, не ограниченных физическим миром областях - неразрешимость математических парадоксов при сочетании квантовых и релятивистских принципов).Здесь нет ничего от обмана. Это игра, произвольная иррациональная щедрость.

…Кое-кому в этом видятся контуры некоего совершенства.
Мне же мерещится нечто нелепое: новый наряд короля;
к чучелу чудища не подошедшие зубы, хребет, плавник;
темный аккорд вне тональности, вязкое до-фа диез-ля;
в муках разбитую мастером вазу склеивающий ученик...
Кое-кто без особых причин именует это соблазном.

(Михаил Щербаков)

Что же с того, что ни с одной из позиций (точки, перспективы в терминах Ортеги-и-Гассета; словесного описания) не увидеть совершенно сущего.
Может быть, это не прихотливая игра фантазии, это собирание осколков – человеческая речь.
И, может быть, и нет запрета: с какой-то из точек – увидеть. С иррациональным критерием узнавания Его.

В конце концов человек, соприкасающийся с языком, имеет к нему личный счет. Не только один - что могут сделать его слова и что не могут, какую жизнь они утверждают и творят и до какой стены их власть продлится. И кто с кем и что на самом деле совершает. И что происходит в провале между человеком и его словом. Что в провале между мыслью и высказыванием. Что найденное (принятое, воспринятое) слово делает с человеком: меняет его мысль, искажает. Выуживая мысль оттуда, где она есть, человек протягивает ее через скважину в запертой двери.
И на руках у него – останки мертвой мысли.
Слово – не дело, не порождение человека, наверное, раз слово препоясывает человека и ведет. Потому что однажды названное по имени уже не оставляет назвавшего, не обязательно преследует и не отпускает, нет, просто приучает его к себе: получаешь армию вольных-невольных сопровождателей с разными полномочиями. Кому – ворону на голову, кому – ласточку на щит. ”Человек – мера всех вещей” Протагора – да, в том, что все они прикасаются к человеку, и они испытывают друг друга: на со-вместимость – вмещаемость или невозможность быть друг в друге. Так же взаимодействуют люди и слова. Мысль, чуть начавшаяся оформляться человеческими образами, а потом и неизбежно переводиться словами, уже не оставляет в покое затеявшего эту игру. Не воля человека, слово само доведет игру до конца, и так трудно не разочароваться решившему сказать: затвердеет, станет. Ни невольно, ни по желанию – свободы от слова нет. Слово ищет выражения – через каждый язык – желает воплощаться в вещь: достаточно имени, чтобы быть. Иначе не мучился бы так человек от невозможности полностью выразить увиденное (теорема Гёделя): не тождественна конструкция из слов ни яви (бытию), ни сну (произвольной фантазии, любой из множества псевдореальностей). Третий мир, жаждущий вернуться в первый.
“Слово” и ”слово, сказанное голосом человека”. Первое - просто самодостаточно; слово, которое несет голос (как песчинки несет ветер), - это чуть большая доля увиденного автором, перенесенная в ставшую форму. Самим существованием человека – носителя увиденного им смысла – заполняется провал между истиной, секундно почувствованной, и найденным для нее подобием в мире вещей и, следовательно, слов.


Но чем это ”невидение” (ничем человек не застрахован от слепоты своих слов, взгляда из места-точки) непереносимо для Парменида? Все острова (точки отсчета, конструкции из слов) становятся слишком похожи, если по ним долго странствовать? – Он стремится к одной конечной цели, по единому и единственному пути. И если так, и ошибка – фатальна, любой выбор – из бесконечности возможностей – заведомо провален. И более того, в конце – остановка, абсолютная энтропия и тепловая смерть. И даже до нее не дойти. Что вместо? Это нечеловеческие условия, невыносимые для разума.

Множество путей на эмпирическом, относительном уровне подвержены случайностям. Почему эта – неопределенность, невозможность знать наверняка – трагична? Если положить принципом бытия, первоначалом – именно неопределенность состояния и изменение, поток – вопрос эмпирического (мнимого) и истинного существования для человека переходит в другую плоскость. Человек, таким образом, всегда оказывается причастен Бытию.

В стихотворении А.Блока в 1-ой же строке ”бытие” и ”сущее” – две вещи, две взаимодополняющие стороны (так волей автора постановлено), которые согласно внутри своей замкнутой пары находятся в молчании и неподвижности. “Смотреть туда” – это смотреть в них, закрытых для проникновения, для вклинивания между ними. Но тогда ”вселенная во мне” – это что, иное бытие, раз они противопоставлены?
Может быть
- да, это инобытие. Есть только микрокосм внутри человека. И если есть нечто вовне – оно непостижимо, “вещь в себе”, как бы его ни называли: ”бытие”, ”сущее”. Оно незначимо, ибо человек с ним никак не соприкасается; и даже если пересечения происходят – это миражи. Так незначима для Парменида любая из словесных реальностей: они бесконечно проходят сквозь человека, омывая глаз и пронизывая сетчатку, как течение – сеть водорослей, но ни одна из этих псевдореальностей не может быть поймана. Чем она лучше других? Ничем. Неотличима. Нет соблазна удержать ее и удержаться в ней. Так незначима для Блока – абсолютная реальность, конечная цель.
- нет, это то же самое, абсолютно эквивалентное внешнему ”бытию и сущему” наполнение: воздух внутри сосуда тот же, что и вне его стенок. Тогда ”сосуду” – Я никто более и ничто более не нужно.
- ни то, ни другое. “Вселенная во мне” – это присвоенная, переживаемая субъектом реальность, только благодаря этому и становящаяся реальностью. Нет отдельно ни Солнца, ни человека, есть ”этот человек, смотрящий сейчас на Солнце.” Это не релятивизм, это живая, сконфигурированная в точку исключительность: подробнейшее, точнейшее описание! Это искомая точка, возражение Пармениду, утверждение творящей миры речи. Теперь – отвлекшись от принципа и инструмента творения, посмотрим на “материальную”, “вещественую” сторону творения и получившихся тварей. Тоже важно, что только в симбиозе вещей утверждается их существование: это не берклианство, не оправдание существования предмета наличием свидетеля. Это обоюдное творение жизни друг друга.

8-ая строка о ”горении огнями” – возможно, о том же, что и 4-ая, это метафора способа существования: “чувствовать, веровать, знать”. Это атрибуты бытия, присущие в полноте ему. И переживающему своё бытие субъекту (не важное, в какой полноте) не нужен ни свидетель, ни со-участник его бытия, никакой чувствователь его чувств, никакой друг по мысли (6-ая строка): “ Сочувствием провидца не прельстишь.”
11-ая и 12-ая строки после 10-ой (“прошедшее, грядущее во мне”) смотрятся как тождество 1-ой и 2-ой. Если бытие - вне субъекта (он сам – инобытие, то есть 1-ый вариант), то это бытие – смерть, нуль изменений, бесконечно длящееся настоящее. Это и есть конец, в 13-ой и 14-ой строках это застывание: “граничная черта”, которую “прозрел” субъект.
15-ая строка с ”условным виденьем” и 16-ая с ”иной пустотой”, может быть, составляют пару с 1+2 и 11+12 после 10-ой.

Совсем ”иная пустота” – это что, решение в духе ”небытие бытия”, ликвидация? Это третье, если иное – это не то, что внутри, и не то, что вне. Это аннигиляция электрона и позитрона, вспышка света.
Условие ”природы” (человека и мира) или добровольный выбор. То есть это падение по ту сторону границы из себя, что бы там – бытие или небытие – ни было. Выбор ”не-себя”, Второго, чего угодно, кроме Себя. Нечто среднее между самопожертвованием (себя - Другому) и самоборчеством (себя – от себя; усталость от силы). Усталость от себя – и не важно, всё ли заключено внутри этого Я, или только неполнота, или ничто; усталость от этого не зависит.
“Условное виденье” – это договоренность самого с собой. Герой затеял такую самоубийственную игру, в которую играют со скуки. (Игра вроде перевертывания карточек, чтобы слова на них меняли смысл в зависимости от угла зрения: ” …от безумья забвеньем лечись! От забвенья безумье спасет.”(И.Б.)) Такой спор, от которого нельзя уклониться и в котором нельзя нарушать правила и не платить проигрыш. Сигнал, знак – как иногда монетке доверяешься, и следующий твой ход - шаг привязанной на веревочке кукольной ноги, не подчиниться – нельзя.
Ведь если внутри – всё, то всё происходящее (“прошедшее, грядущее”), эти изменения мира, его бытие как принципиальное постоянное изменение – это сон и грёза Я. Способ бытия ”Я” – порождение изменений, видений; сама вечность процесса вытесняет вопрос об их достоверности: подлинно всё! Всё неразличимо - никаким критерием! Это не причина для отчаяния, это материал под рукой, возможность совершенствовать и изменять вещь. Как и рыбе не стоит огорчаться, что она дышит растворенным в воде кислородом, а не чистым газом. И здесь вопрос “ставшего” (Всего, Абсолюта) и его ”занимания места”, способа бытия бытия – сложным образом, но снимается.

Но лирический герой – хочет уйти? Да. Где причина – края, самоубийства?
Не нужна причина: как для начала бытия (всегда ”ставшее”), так и для его конца (никогда не бывшее). Логически всё ≡ ничто. Тем более, что обе эти крайности не приемлют человека: он в них не вхож. Пока хочет оставаться человеком.
Полностью довоплотиться – в Абсолют, стать им – значит перестать быть человеком и собой, лишиться человеческого чувствования: от боли до наслаждения. Не иметь ни счастья, ни несчастья – человек не может не противиться этой перспективе.
Блоковский ”Я”, становясь Абсолютом, сохраняет человеческие эмоции – и эта ”тесная кожа” мучает его. Больше ничего, больше ничего ведь не остается. “Иная пустота” – отсутствие этой оболочки. Разбивание сосуда – и не важно, что в нем было до.

В тексте Платона (фрагмент диалога ”Тимей”) кроме противопоставления рационально постигаемого = истинного = ставшего и эмпирического = видимого = изменчивого есть интересный момент: у демиурга космоса (тварное нечто) есть образец, лекало. Что-то, что существует одновременно с творцом, независимо от него и им не создано. Демиург создает вещь – по лекалу, прообразу (ее эйдосу) – вещь прекрасную, благую, но не вечную: мнимую, обманчивую, - безумышленно, просто потому, что она вторична. Птицы для воздуха (эйдосы), а для воды нужны твари несколько иной морфологии (вещи).
Но это значит, что демиург – не Абсолют, не Бытие. Бытие – лекала и инструменты, вся эта мастерская. Значит ли это, что Абсолют сам по себе не может быть творцом? Причина соединения материи и идеи – вне их. Та же бинарная оппозиция: материя и энергия (творческий принцип) реализуется в индуистской и буддийской философии.

Точка произвольного выбора – решить, сотворено бытие или было изначально. Это предмет веры, и это неопровержимо (и переживание этой веры трудно вербализируется).
Ничто не мешает вечно пребывающему Бытию быть Творцом.
Если Бытие было сотворено – и оно продолжает творить – тоже нет логической катастрофы. Просто ∞ ряд. И буддийскому мировоззрению не нужны идеи первопричины, первотолчка, в отличие от греков и наследовавших им.

В итоге: очень трудно балансировать на грани между философией и теологией, не переходя в последнюю.

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 06:46 pm
Powered by Dreamwidth Studios