shlomith_mirka: (Default)
17 ноября 2012.

***
Всё же это очень легко, это происходит случайно и мгновенно, и надолго погружаешься в эти молчаливые солипсистские вслушивания: и чувствуешь море Соляриса. Это странное и легкое с детства не умение, а ощущение: перестать быть и чувствовать себя чем-либо отдельным. Тебя вместе с воздухом и асфальтом смывает серый дождь, твое лицо, как и лица деревьев, пьет и выпивает ветер, треплет руками тебя. Ничем не отличим. Я умею, я становлюсь землёй, как в детстве я становилась червяками и голубями. И в этом нет ни одного момента игры или сна. Из этого трудно, от этого трудно оторваться, чтобы, например, посмотреть на лица людей по-иному, не как смотрит дождь или песчинки земли.

***
21 ноября 2012.

Делая нечто фактом своего сознания, своего чувства, продивания, частью своего существа - то есть вера становится плотью, частью тела - делаешь это фактом жизни не меньшим по крайней мере, чем ты сам.

А лучшее, что может сделать божество или человек человеку, - очистить, вернуть радость в состоянии прощенного, принять в младенцы, дети. Это одно и то же, только в словах разных этапов жизни - или буквального возраста.

Особо и яростно требует суда по праведности, возмездия равенства тот, кто всем опытом своим чувствует и думает, что он сам не прощен (не был прощен) - потому что в принципе не может быть прощен и никем.
Такие мы. Я воспиталась так. Каким опытом милости это исправить? Я прощаю - но не тем прощением, а простой жалостью. Себя - уже не прощаю - уже равнодушно владею телом как имуществом, своим прошедшим как имуществом.

***

22 ноября 2012.

***
Эта музыка - "Satin birds", "Letters" - все эти ненастоящие, игрушечные вещи, неосязаемые, но как цвет и глазная вода прекрасные. "Ах," - просто вот так вдыхаешь и стоишь ждешь с открытым ртом, когда еще плеснет в лицо эта волна от стеклянных окон, когда еще уловишь нюхом, как пес, этот желтый запах марта: земля потом, но скоро-скоро родит одуванчики, вода наглотается солнца, расколется и потечет.
Почему-то беззвучной я помню эту музыку. Она стоит передо мной зримыми вещами, и я стою в чужом дворе на нерастаявшем пористом снеге и знаю, что в одной из комнат этого дома за бордовой шторой играет фортепьяно. Я знаю и просто жду, жду. И приходит не известная мне музыка, и я вдыхаю ее, как воздух этот горький, как миндаль, как хина, как...микроскопической дозой подмешанное что-то странное, но этот бьющий весенний воздух - без болезни.
А еще - это застывший кораблик, кораблик с прозрачным телом - из каркаса труб и бывшеновогодних гирлянд. Он беззвучно блестит в каком-то дворе, как осколок ледовитого севера, игрушечное - в руки ребенка - полушарие, "половинка земли", им причесанная - в нем самом, под улыбающимся дном... И я стою, смотрю на это минуты, десятки минут, и ничто не может меня отвлечь, ни дети, полноправные тут, более правые, чем я, ни время, ни какой-то звук. Нет звука. Бесшумные новогодние реи... Стёкла. И вот эти "Satin birds" - я поняла, что это такое, - обрезками платья взметающиеся перед глазами, ах, с пола, от ножниц в твоих детских руках. Цвет этого - светло-бежевый.

*******
Ночь на 23 ноября 2012.

***
Когда я катилась по чёрному ледяному языку, круглому ледяному зеркальцу, неуклюжая и круглая в детской шапке-шубке, падала, папа говорил мне ласково: давай еще раз. Я усвоила: это обязательно надо сделать, чтобы не бояться. Всегда - еще раз.

Как папа меня спасал, когда трамвай закрыл свои стекольно-гремящие створки и повез меня, маленькую, куда-то дальше в летний пыльный город, а папа снаружи забарабанил в окна - и меня отдали ему. Как мы ушли вместе - и я дальше ничего не помню, конец, детская вспышка счастья, как однажды с мамой - наоборот.
Как папа спас мою руку из сдвигающихся клешней понтонов, уперевшись ногами и остановив это китовое сооружение - и спас косточки руки у меня, уже почти взрослой и толстой...
Но я становилась старше - что-то теряла я от нас, роняла это важное наше, оно становилось - ничьим. Почему я - я? Зачем я к этому меняюсь?

***

23 ноября 2012.

***
Я вспомнила - вернее, помнила всегда, но сейчас - это кадр диафильма. Ведь был и проектор греющийся и чуть рокочущий, с лампой внутри и зеленым ребристым боком, простыня на шкафу, и папа показывал мне "Ну, погоди!" и еще какой-то мультфильм, который я каждый раз снова не узнавала и от которого плакала, но не про Элизу и братьев-лебедей, нет, там был другой брат, но тоже с птицей. Иногда папа показывал, а мы смотрели вместе с соседом Серёжей (и с ним втроем еще скакали по нетонущей барже...)
Но я не про диафильмы вспомнила, и не про выцветшие слайды с картинами городов и картинами из музеев, а просто про тот возраст удивления и незнания, про странные штуки любви и памяти, редкой детской любви.
В Одессе у тёти Наташи меня посадили за стол вместе со взрослыми: мамой, папой, тётей Наташей, дядей Васей, двоюродной сестрой Ирой, ее родителями,- нарядили в бархатное нарядное платье, налили газированной воды - не в чашку, а в бокал! И я неуклюжим движением опрокинула его, разлила, вымочила платья, остановившимися глазами смотрела, как круглым боком он катится по столу и останавливается. Я была очень неуклюжей, я порывисто и резко двигалась, я не могла остановить движения, хотя и видела всё... Всё детство, такая досада... Я испытала ужас, я очень плакала - так, что мама с папой испугались. Меня отвели в пустую маленькую ирину комнату, мама приходила успокаивала меня, потом оставила, приходила Ира ("Тебя ругали?"- "Нет." - "Что, побили?" - "Нет."), понимала и уходила, принесла мне кусок арбуза, который я не смогла есть. Я успокоилась, глядя и гладя огромного синего фарфорового слона - бивни, попону, узоры, кисточки... Я просто испытала первый ужас: я сделала что-то плохое, папа расстроится и больше не будет со мной, что-то разбилось и сломалось. Я не понимала причин, а через десять поняла, что просто повторилась в вещах одна более ранняя история: дома я, неуклюжая, опрокинула тарелку с макаронами, а это была единственная еда, папа не выдержал, он с трудом доставал еду для нас - и наказал меня, выволок за руку из-за стола и отшлёпал. А я испугалась: малая моя оплошность, случайность - непростительна, так ужасна. В общем, детская неуклюжесть, misunderstending... Такая досада. Тогда папа был мне еще мало знаком - я была слишком маленькая, слишком. А в Одессе - уже старше, года 4, и я впервые испугалась, что папа и мама с ним вместе - меня разлюбят. И всё, на этом месте мир останавливался, что дальше, я не думала. А они сами тогда испугались.
Если бы тогда...Вот тогда мы если не поняли друг друга, то почувствовали, что есть что понимать, что нам еще не известно в любимых нами.
И что-то было бы глубже и неболезненней. Но дальше всё равно было ещё хорошо.

***

Ночь на 24 ноября 2012.

***
Проснулась от солнца - в сухом ноябре, дрожит крылатками высохший до стрекозиной остовочки ясень, золотится, трепещет: как мартовская елка, выброшенный новогодний дождик на каменно-сухую оголившуюся землю. Золотится, синеет - и смотреть на него и не касаться, и не подходить, не ходить...
Помнится мне эти дни именно отчего-то блеск. Вот кораблик тот прозрачный над мартовским снегом, в мартовской синей воде воздуха, над стеклами и музыкой. Вот блескучие - и именно что бесцветные - снежинки над черной остановкой трамвая, и мы под снегом с Леной под зонтом едим шоколодные конфеты из коробки, Лена пришла на мою грустную защиту. Снежная пыль стеклянная, колючая, ледяная - на пальцах, на губах, на воротниках. Гремучий трамвай с обсидианом непроглядных окон.
Дома - папа приехал после меня, и тоже мы ели конфеты - вишня в шоколаде - падтаявшие и чуть потёкшие, в засахарившемся вине. Но это было неважно. Просто все устали из-за того моего диплома, а то, что праздники нужны, иногда жизненно, я тогда еще усвоила не настолько, чтобы избытком радости их обустраивать и создавать. Я унылая морская тварь была.

***
25 ноября 2012.

***
Голова болит, хоть заспать ее.
В разгар семейной драмы тётя Бэла говорит хорошие слова - "тфила, коль, тшува, цдака"... Я плачу свернувшись у телефона.
Улица была пуста, выметена, нам было весело, мы шли, папа говорил, что я бледная с прозеленью. А улица была пуста и свободна от всего, даже от деревьев и от людей, пустые несудоходные реки улиц, курятся сухим туманом небеса, плотные и серые и далекие, шуршит вымороженный асфальт, с травы поднимается от шагов пыль дороги и иней. Солнце плывет и плавится за этой льдистой лимонной коркой - холодно, холодно - свет то вспыхивает желтым, то обморочно кажется синим.
Деревья короткороруки за заборами Павшино. Валится дымок от близкой черной крыши.
Кошки тонки и бурундуково окрашены, стелются низко и приторно смотрят, льство на продавщиц, черный кот-пехотинец выкатывается из-под ног, хамская и мрачная кошачья морда. Под ящиками хурмы ютятся воробьи.
Узкие коридоры рыночных рядов, протискиваемся, оборачиваемся, голова кругом, улыбаемся; нам, как кошкам, пахнет рыбами, хлебом с тмином, першит и щекочет нам сухой горчицей и пылью перцевой - потрясти головой, выйдя, вдохнув напоследок запах засахарившегося меда, стоящего в стеклянных банках на раковинной жести в разводах, посмеяться, сощурившись, показавав круги глазами и пальцами.
А утром не везло - уронила четвертинку яблока и прищемила пальцы замком двери.

***
26 ноября 2012.

***
Трудно получить сочувствие и сострадание от самого страдающего. Ужасно - если эта необходимость того сочувствия - условие твоей жизни.
Оказалось это прямо и легко: не получив милости, желать тому освободиться от порчи и страдания, самому себе стать легким. Одним выдохом, одним желанием. Освобождешься от боли - чаешь освободить другого - может быть, сможешь - собою самим.

***
Спала без снов, запелёнываясь в это неразделенное, мерцающе-белое, одинокое пространство. "Молочное поле", как я сказала, но оно немного болезненно.
И, погружаясь в одиночество дороги, я не отделяюсь и не могу отделиться от этих же странных солипсистских переживаний: в ним так же мало телесного, как и душевного - в них нет смыслов, не гнездятся они, но касаются тела, вьются водоворотами в пространстве воздуха возле. Я стану рыбой и увижу их. Может быть, эта та же пустыня - о которой говорила Сабина: "Считай, Моисей, а, не считай..."
Выпал снег, все стало синим на подъездах к платформе, всё стало красным выше, странным стало. Я бы радовалась, если бы не была тяжела моя голова. Кто-то перекидывается мячом на заснеженной баскетбольной площадке, мне не видный, слышу только звук, идут двое, у первого поднятая к лицу бутылка показалась мне подзорной трубой, в немедленном ритме падают с веток шлепки снега. Я думаю о человеческом языке, взывшем ритм - невольно и неизбежно - собственным скелетом (насколько это похоже на оживление тела) - как о продлении "голоса неорганического мира". Ритм кристаллической решетки, волновая природа всего (это половина природы мира), законы психики, воспринимающей определенное количество слогов (тонические системы Дальнего Востока). Всё есть звук, даже камень. Не говоря о человеке. И горло его создает звук, звук оборачивается смыслом. И время в человеке тоже становится звуком, его памятью. Ну да ладно. Падают ошметки снега.
Еще думаю - думаю так, как если бы Воскресения не было - что было бы, что есть, если это не центр, а напрасный предмет веры. Что, если обещание было дано - для чего-то другого? И он знал, что оно не может быть исполнено? То есть: вот он не знал наверняка, что воскреснет, - то что тогда - верил? А если - и этого ему было не надо? Если он был готов и так - до смерти и без воскресения? Тогда зачем? Показать-объяснить эти запредельные вещи: каков есть Б-г, каков есть Б-г в человеке, как Он живет и что делает?
Как каждым утром с открытием глаз творится мир - свидетельством, как он поддерживается словом - правдой и хвалой, как он жалеется, оправдывается, исцеляется - действием - самоуменьшения, уничтожения? Как в минуту самоуничтожения внутри себя мир вокруг разворачивается бесконечно, до Б-га?
С этой низкой христологией - с речью о совершенной человеческой природе и о том, что каждый адамов - сын Б-жий - понятная иудею вещь - но не противоречащая парадоксальному характеру христианства - тогда, с самого начала. Особенно - до и без воскресения.

***
Ночь на 27 ноября 2012.

----
Трубление электричек непрестанно. Это разгрузка, скрип лебедок, валов, ременных лент... Темень синяя и красная над снегом. А думаешь об Иерусалиме с этими звуками труб: было бы северное сияние - она бы и в нем отражалась, любовалась в нем собой.
...Ну или где-то рядом армии Александра Македонского разворачиваются и пылят.

***
27 ноября 2012.

Тоже очень одинокое время - меловые полосы снега, крупы первой, по черному спекшемуся щебню вдоль рельсов. Почти всякое время одиноко, наполненное памятью, но время имеет разные возрасты. Разные твои возрасты включает, содержит, как в мультфильме, тебя-маленького, даже если и взрослого или по-взрослому одного. Меня в той же собачьей шкуре, подростка-недевочку, мрачного подростка, равнодушного ко всему, отверженного, невлюбленного. Шла купить кассеты. Вижу в стекле.

***
Ночь на 28 ноября 2012.

---
Подъезд - уже и зима зашла, не только сырость. И такой детский это запах, и просишь благословить родных и всех. (Снег залепляет уже лицо, запомнить твоё лицо пытается ветер с плотной этой обледеняющей занавестью. И смотришь в снег, под ноги, и по нему вьются фатимские прошения). У подъезда малыш, погруженный в свое переживание, катит на веревочке грузовик, по снегу оставляет две кривенькие полоски. Мама завет его вперед.
Дальше - совсем старенькая бабушка в валенках - несет, посадив на локоть, как большую куклу, другого сосредоточенного на своем настоящем малыша.
На перегоне молодой отец несет под мышкой именно куклу, а девочка догоняет его, не может догнать.
Такой уютный месяц по имени - декабрь. Запах толстокожих бугристых мандаринов на лотках, посыпанных снегом, как будто диких и страшно неуместных здесь, в снежном тумане сером. Южане в электричке сидят на корточках, поют гортанно кому-то далекому по телефонной связи, смотрят снизу вверх в туманные окна.
Ночью вспомнила одно время из прошлого. Просто ночью у меня болели ноги, эта боль - в ладонях и в сухожилиях стоп - у меня с семи лет - и поэтому я вспомнила. Когда болели стопы до слез, папа растирал мне ноги ладонями, до жара, до стираемой кожи. Но ноги не только болели. Еще они чувствовали завтрашний бег, вчерашнюю качку моря (впрочем, ее запоминало всё тело, от сильно потягиваемых морем вниз, ко дну, волос до пальцев ног, отталкивающихся вверх). И вот однажды в семь лет я сказала папе, что ноги мои бегут, они уже скользят и катятся, потому что завтра лыжное соревнование. Папа усмехнулся. Утром, впрочем, ноги уже не бежали, но в парк мы пошли, понесли лыжи. Он нашего класса участвовали только два, по-моему, человека, остальные раздумали: я да Дима Мочугин. У него было очень подвижное лицо, но когда оно было спокойно - бледно и тонко, вдруг внезапно взросло - я видела, каким красивым оно было, васнецовским, странным. Я, ребенок, видела это в другом ребенке, семилетнем тогда тоже. Это не мешало нам дразнить друг друга, хотя он меня особенно не трогал: мы не мешали друг другу жить.
Мы покатились, нас, самых маленьких, обгоняли все, но это не имело значения, Дима катился далеко впереди меня, я догоняла его. За нас болела наша учительница, Александра Фаддеевна, в платке и шубке, такая добрая и милая. На финише ждал папа, тоже, наверное, улыбался и махал. Я хотела поскорее докатиться и пойти домой с папой и пить дома с ним вместе чай, все катились мимо меня... И вдруг на последней четверти пути я увидела на снегу возле лыжни сошедшего с нее Диму, я помнею снег и веточки на нем, черные кривулины, и Диму, без шапки, поднявшего лицо. Такое же белое, как снег. Он привязывал лыжи, у нас у всех были очень простые, детские лыжи, ерунда, привязываемая верёвочками. Я поймала его взгляд и подумала, что надо мне сойти сейчас с лыжни и подождать с ним, пока он справится с креплением, как я там еще, на горе, ведь он всю дорогу обгонял меня... Но я не смогла заставить себя остановиться, вообще сделать осознанное движение - шаг с лыжни, тело таким зачарованным медленным движением - я прокатилась мимо него, этих веточек... Больше я ничего не помню, только, может быть, Александру Фаддеевну и папу на финише, но ни обратной дороги, ни чая - то было слишком сильным переживанием. Мне жаль до сих пор, может быть, мы стали бы друзьями. А сейчас я только вспомнила его имя.

(И в желто-черной взвеси познего времени тает и плавится черный конус ненаряженной елки, качается желтый размытый и радужный свет дороги.)

***
Я могу засмеяться на улице от показавшейся удачной мысли или нежиданным - сочетания слов. Но смеюсь я не громко - не громче, чем улыбаюсь. Могу и слёзы стереть улыбкой приветствия - легко и сильно, как ветром.
Плакала однажды мокнущей серой стеной, притиснутая спиной к стенке тамбура, молча, безгласно, безлично, как явление природы: изморозь, роса, дождь - на который и смотреть стоит так - как смотрят в окно. Но мальчик, на которого я открыла глаза, увидел - и заметался, он застрадал. Меня захватили жалость и воодушевление. У меня не хватило мужественной радости утешить его. Жаль. Я ускользнула от него: отвернулась, сомкнулась в глазах и в движении вниз - шеей, лицом, - потускнев под цвет стен и лампы. Вышла, кажется, не на своей станции, скользнула вниз со ступеньки, на снег, на темень.

***
Шелестом и треском искрят необлетевшие ясени, сухим громом - под мелким непрестанным снегом. Насупленные стоят орешники. Дети тянутся и обминают губами снег на ветках, как - дети оленей.


***
Ночь на 29 ноября 2012.

***
Красноватое небо трёх часов ночи на спокойные деревья: рябиновое истечение. Обвисшие молчаливые крылатки.


Потом мутноватый желтый вагон, слабое свечение, качание света из окон. Спящие люди. Потом я катилась по белому мрамору станции, потом - по белому снегу платформы, увязая в снегу, скользя по нему. Теперь у меня болят ноги: короткие ботинки, вымокли. Но было свечение над станцией, красноватое небо, шипение радио-ясеней, треск крылаток. Синее и предзвездное над детской площадкой, распахнутая дверь в баскетбольную клетку, пустую и ярчайше белую под прожектором, дорожка роющих снег следов. И лампа-кувшин на окне, греющая ночью цветы.

***
Он уже простил за зло, ему совершенное и совершаемое, и простит еще раз - до семижды семидесяти брату своему - как сказал, всё. Да, дал совершить худшее, показал его - чтобы от зримого отвратить делателей. Метанойей палачей (должна была стать история).
Сам показал "безгласное и безымянное добро самораздачи, растворения" - по Фридриху Горенштейну.

Человек сам себе скорее не прощает. И человек человеку.

---
Вторичное (первое после твоего рождения) творение унижает несотворенное сущее. Его унижаешь своей глоткой, телом всем, звуком. Но без творение через себя - не познаешь, не можешь познать.

***

29 ноября 2012.

***
Доброе слово, которое "и животному приятно", и тем более частое от чужого, чем от родного, что естественно и замечено на примере одного дома в Галилее, - меня отчего-то совершенно сбивает с толку и деморализует. Я не знаю, что с ним делать и что делать вообще.
Если это бескорыстный - потому что случайный - комплимент от чужого, улыбающегося, от мужчины или женщины, и комплимент касается какой-то внешней моей стороны, именно что - внешности, которая настолько мало меня заботит, насколько сильно я удивляюсь тому, что она мне принадлежит, а также просто случайности того факта принадлежности, - я искренне радуюсь. Очень сильно и очень кратко, и радостью также бескорыстной, как сам летучий, коснувшийся и испарившийся комплимент.
Но если - говорят о плодах моих рук (они же - глаз, сердца)? Я стремлюсь избежать, сократить время переживания и время контакта с говорящим: я смущаюсь перед ним не дел рук, а своей внешности, плохо - вульгарно - накрашенных глаз, например, а, во-вторых и в главных, его слова могут меня сломить. Они - бесполезны, это не почва, это - выдернуть мои ноги с земли и подвесить над ничем. Они ничем не дают мне почувствовать, чем мне питаться. Единственное - бежать дальше от сделанного, бежать от отнятого у меня этими словами одобрения. Как - бежать или медленно, как континент, но невозвратимо, отодвигаться от мной и во мне исчерпанного. А сейчас я чувствую, как многие голоса во мне исчерпаны: до конца исчерпан отклик от шероховатости этой поверхности под рукой, от - этого провала - нет над ними и от них моих слов, нет ставшего из меня ритма, нет меня - там.
Единственное, что может мне дать любое внешнее общение - ни на уровне слов, тем, мысли - только эмоцию воодушевления и радости - хоть чему-то, хоть удачному звуку в мире, скрипу и повороту дерева, хоть красоте волос моего друга над родным лицом. Без этой радости горечь не плодоносна. Плодоносит даже в горечи только радость - такая побочная, одинокая и случайная.
В конце концов, только повод разговориться, попасть в поток, увидев его элементы, - всякая жизнь в одиночестве. А мое одиночество прерывается - любовью, болью, жалостью, заботой, досадой, негодованием - всем, всем этим. Но вот я смотрю на этом необыкновенный светлый - из-за снега - туман, на курящийся и рвущийся - испаряющийся дымок над обращенным лицом вверх прожектором: как снег сыпется над него и отскакивает, а пар срывается шапками и чалмами, летит душным белым платком.
Смотрю на красно-синеватое небо - предназначенное для шелковых молний. Я не - "разговорюсь" - рано и мало, но я переживу это, я стану проживать эти вещи еще долго, они останутся в сокровищнице-хранилище, а потом появятся из нее иными и неожиданными и преображенными.

А этим "говорением" я только излечиваюсь - от ударов хвалы, освобождаюсь - от сетей владения.
В конце концов, я смотрюсь в это белое с черным, и вижу всё - больше дымка над разогретым стеклом. Но вижу - не тот дымок и не реальность прошедшего, а вечность меня, настоящее меня. Но и без дымка, без прошедшего - тоже ничего не возможно.

А еще - наверное, это связано: насколько случайным и каким-то данным на временную аренду кажется мне мое обличье, настолько мне легко почувствовать себя кем-то или чем-то другим. Предметом в пейзаже вообще и тем конкретным, к которому тянется моё зрение.
Если раньше мне было легко "не быть", отсутствовать вообще душевно и психически и почти физически, до собственной иллюзии телесного несуществования (в толпе не задеть плечом), было нормой, было тягостным - но моим - модусом существования, - то теперь мне легко быть кем-либо еще другим. И с этической (понять неудовлетворенность, переживание другого - да, но не всегда примириться с ним), и с более всеобщемлющей, полностью экзистенциальной стороны: быть камнем, быть водой. Говорить как быть (способ осуществления жизни) - и отказаться от слов - и тоже быть.

***
Закрываешь глаза и задерживаешь дыхание, чтобы перетерпеть холод и боль, выпрямившись деревянно и твердо на скамейке, открываешь глаза - и даже эти красноватые сумерки станционные - ослепляют - полоса снега, полоса кустов над рельсами, полоса их неровных воздетых бород в красном рябиновом воздухе - ослепляют своей неподвижностью.
Так сильно замерзли в снегу ноги - в нелепых тонких, как скорлупа лещины, ботинках, - что я разулась и прошла несколько десятков шагов по снегу, мягкому и небольному. Но предсказуемая выламывающая боль оттаивания - в пальцах, под пальцами. И вот тогда, в такие моменты я чувствую своё родство с животными, моих стоп - со звериными стопами. Родство с теплокровными, конечно, со всеми, у кого такая же кровь, как моя, но и со всеми амфибиями, змеями, рыбами. Сколь ни далеки они обычно кажутся.
И вот ангелы, мне думается, ближе еще к царству животных - "быстрых и вёртких", как птицы или рыбы или даже листки ивовой ветки в ручье, и грозных, и сильных, и спокойных, как тигр или вол - или даже растений. Они постигают друг друга и отражаются друг в друге, и они - схождения друг друга, преображения - для тех мест, где они окажутся.
И вот я отражаюсь в животном. Грею стопы в снегу, смотрю на них.

***
Всё-таки этот звук - жесткие и мелкие шарики снега по крылаткам ясеней, лип, чьим-то сухим необлетевшим листьям, красноватым и острым языкам - может свести с ума. В нем нет ничего человеческого и домашнего - как, например, в тихом звуке радиопомех. В нем какая-то природа непрерывности и вечности. Таким же образом и просто река может ужаснуть.
Вот так прохожу я в начале полуночи под пиками забора своей бывшей школы, смотрю на эти лиственные черно-красные языки, свернутые в трубочки свистящие языки.
А до этого катилась я по двум проезженным грузовиками колеям мимо пакгауза, у черных луж встретили меня две фигуры - в двух шагах друг от друга - и каждый что-то сказал мне тихо на не известном мне языке. Русалочий что ли язык. Или просвистели наги из своих капюшонов.
Я подняла в руке телефон, осветила себе лицо, показав, как будто говорю с кем-то, сказала дважды отчетливо "да" - как противоядие, лекарство от этой слишком уж нереальной сцены - всё, прошла далеко мимо них, мимо черной лужи, коптящей и истекающей варом гусеничной машины, проскользила сама мимо, удивляясь твердости шагов на раскатанной белой дорожке: только что ноги болели и ныли, трещали скорлупки. Всё, растворились все в сумерках метущих и синеватых здесь.

---
Если Царство Небесное подобно Сыну Человеческому, а, глядя на Сына, возможно в чем-то понять, каков есть Б-г, - то Царства действительно можно желать, как желают любимого.

Если в основе религиозной веры чувство, испытываемое при погружении в глубину себя, что ты любим, - в вере нет трагедии. Если любим и прощаем - после пережитого опыта непрощения - любимыми или собой самим - любовь к Нему будет болезненной и боящейся: потери, истончения, и быть - потерянным, забытым. Болезненная, мнительная, непрочная - и как ее излечить? Опытом любви к имяреку других людей. А как увидеть и признать и принять любовь к себе? Только - уже доверяя (значит - уже имея любовь к ним). Круг. Но элемент излечивает элемент.

---
С каким сильным удивлением, но тут же становящимся ощущением необходимого и должного, я понимала иногда: потерянное понимание. "Я больше не понимаю этого". Или: "Эта формула, к которой я пришла тем путем, более не содержит для меня того сжатого и сильного смысла." Это значит: выронить пустые вместилища из рук, вон из рук все плоды - и надо всё заново, снова и чисто, не зная ни того, как, ни того, к чему. Это отчасти легко и полно детской свободы: нет тяжелых привязей, есть свободное пустое впереди, которое ты можешь заполнить в творческом акте создания смысла. Должен заполнить. Иначе нет непрерывности жизни.
Это тот род действительности, где нет ужаса и тягостности дел без плода. Плод падает из рук тогда, когда перестает быть твоим, перестает иметь запах и цвет, вянет и жухнет. И из ладони выращиваешь другой.
Дерево не жалуется, что летом с него яблоки отрясают, а осенью и сами падают последние.
Это не ужас бесплодности - это царство жизни и победа и радость нового цветения и новых плодов. Ничего не вечно, они не вечны - но душа вечна, пока есть ее жизнь - с яблочным запахом.

***
А еще девушке на морозе с покрасневшим носом и побледневшими щеками и темнотою глаз я предложила мандарин - и она взяла прежде, чем успела подумать. Мне это понравилось. Так надо не только давать - так надо и брать. Это легкомысленно по-человечьи, это свободно и серьезно по-птичьи. Это - счастливо.

***
shlomith_mirka: (Default)
Вчера - около Елоховского собора, библиотеки имени Пушкина, сада Баумана. Не совсем ночь, так, 22 часа, но темень, дома буду к 24.

Ночь ясная и холодная. В такие ясные ночи с чистой темнотой здесь всё, что я люблю: и многоуровневые перекрестки и сцепления троллейбусных проводов (танцплощадки для Ваю и других воздушных духов), негреющие плошки фонарей, зато троящиеся белыми, пурпурными лепестками, освещенные фасады особняков и трактирных одноэтажек. Мостовые и паутинные царапины. Просто "Рождественский романс" И.Б., а вот и особняки...

Выпала в улицу, одним шагом выпала.
Утонула среди этих плавучих фонарей, покачивающихся, как плошки масла, не коптящих, но уже темных, как дерево. Ныряй, глотай: темнота не отличается от воды, вода от воздуха. Снова думаю, как это. Если не бороться, как Иден, даже в хитрости своей не сумев уклониться от борьбы. Во сне я это вижу. Чувствую.
Здесь не утонешь, здесь со стуком впечатываешься каждым движением в какую-либо плоскость (чужую мерку, сечение архитектора, любое чужое, чужое), только плоскости перекашиваются и качаются, мимо красных и желтых вывесок, темных стекол почти в мой рост - быть мне источником знания, спокойным дубликатом движения. Так спокойно еще смотреть в спокойное же, пустое нутро троллейбуса, скользнув по чуть горбящемуся водителю, за два неслышных стекла.
Руки были свободны, чтобы мир хоть немного медленнее перекашивался, стала читать розарий, уцепившись за кольцо. По этой дороге чаще всего получается.
Потом шла, приживаемая к стене: расплавом машин, на той стороне - освещенными решетками Елоховского собора, лестницей колокольни, тут - окошками с какими-то новогодними почти веточками, ночниками, сухими цветами в вазах.
Холод - а хорош был пока холод, так, пятью пальцами держал за плечо под свитером. И в ботинки еще не скользнули пара жгучих змей. Пальцы уже запутались в каких-то бесконечных шнурках: край шарфа, завязки карманов, ремешок телефона (он же блокнот), край сумки... Воткнулись, связались. Я так устала - ничего не сделав.
Грустно, трудно, но не тяжело - никак. Среда постоянна и однородна. А я как тот, у которого
четверг и нет субботы.


1.

Read more... )
shlomith_mirka: (Default)
Вчера - около Елоховского собора, библиотеки имени Пушкина, сада Баумана. Не совсем ночь, так, 22 часа, но темень, дома буду к 24.

Ночь ясная и холодная. В такие ясные ночи с чистой темнотой здесь всё, что я люблю: и многоуровневые перекрестки и сцепления троллейбусных проводов (танцплощадки для Ваю и других воздушных духов), негреющие плошки фонарей, зато троящиеся белыми, пурпурными лепестками, освещенные фасады особняков и трактирных одноэтажек. Мостовые и паутинные царапины. Просто "Рождественский романс" И.Б., а вот и особняки...

Выпала в улицу, одним шагом выпала.
Утонула среди этих плавучих фонарей, покачивающихся, как плошки масла, не коптящих, но уже темных, как дерево. Ныряй, глотай: темнота не отличается от воды, вода от воздуха. Снова думаю, как это. Если не бороться, как Иден, даже в хитрости своей не сумев уклониться от борьбы. Во сне я это вижу. Чувствую.
Здесь не утонешь, здесь со стуком впечатываешься каждым движением в какую-либо плоскость (чужую мерку, сечение архитектора, любое чужое, чужое), только плоскости перекашиваются и качаются, мимо красных и желтых вывесок, темных стекол почти в мой рост - быть мне источником знания, спокойным дубликатом движения. Так спокойно еще смотреть в спокойное же, пустое нутро троллейбуса, скользнув по чуть горбящемуся водителю, за два неслышных стекла.
Руки были свободны, чтобы мир хоть немного медленнее перекашивался, стала читать розарий, уцепившись за кольцо. По этой дороге чаще всего получается.
Потом шла, приживаемая к стене: расплавом машин, на той стороне - освещенными решетками Елоховского собора, лестницей колокольни, тут - окошками с какими-то новогодними почти веточками, ночниками, сухими цветами в вазах.
Холод - а хорош был пока холод, так, пятью пальцами держал за плечо под свитером. И в ботинки еще не скользнули пара жгучих змей. Пальцы уже запутались в каких-то бесконечных шнурках: край шарфа, завязки карманов, ремешок телефона (он же блокнот), край сумки... Воткнулись, связались. Я так устала - ничего не сделав.
Грустно, трудно, но не тяжело - никак. Среда постоянна и однородна. А я как тот, у которого
четверг и нет субботы.


1.

Read more... )
shlomith_mirka: (Default)
3 августа 2012.

Оказался вчера у меня в руках маленький каучуковый мячик, красный. Ну так вот что - хороша была обратная дорога, от автобусной остановки через выстриженную траву под вышками ЛЭП. Они гудят и потрескивают, и потрескивает трава, и колется, как будто наэлеетризовавшись, жалит ядом этим сухим и острым лодыжки, ахиллесово место - где дотрагивается, склонившись, выше сандалий. Что же - поглядывая выше деревьев, выше кустов, яблонь и тополей, выше вышек, жмурясь и ослепляясь, хорошо ловить мячик. И тут же глядя и ступая поверх разбросанных яблок, листьев, распотрешенных жарой до скелетов, яблок зеленых и твердых и круглых, глухо стукающих при падении и вращающих глазами, гневно-зелено, если на них наступить, порозовевших и пахнущих уже осенними варевами и компотами, яблочных косточек, камешков.
Солнце оранжевое, как тающий соком плод, как поплавок из-под воды, рыбий бок, болтающийся между деревьями-яблонями, как плоский и слоящийся взбиваемый в стакане желток. Что-то невозможно детское в нем и сладостное - как в испеченном в честь воскресенья пироге, который кусаешь детскими молочными зубами, а рядом, смеясь, хватает ртом и пальцами обсыпающийся кус отец. Вот бы быть таким солнцем, вот бы уметь так - входить, звать, приносить, давать дела своих рук - входить на балкон с хорошей новостью, отодвигать штору и стоять на камне-пороге. Но я - едва ли. Уж скорее синее облако. И, как на солнце, ослепляюсь - на своих любимых.
Кошкина шерсть сейчас пахнет какими-то коржиками или гренками - не знаю, как ей это удается, в округе никто ничего этого не готовит.

***
По дороге в магазин последнюю улицу прошли вместе с собакой. Она догнала меня, появилась из-за спины, покосила глазом; такая белая собака с несколько козьим лицом, обведенные черным глаза, действительно, монгольски косые. Я посмотрела на нее, мы остановились. И она зачем-то наклонила голову и потерлась черной губой о мои пальцы, высовывающиеся из сандалет. Зачем они так делают? Или - так делают только кошки, да и то, или о подбородок, или о пальцы руки? Дальше мы с собакой шли вместе, мне было приятно, уверенно - с белой собакой. Шли в моем темпе, а потом она покосилась на меня снизу опять, подняв глаза себе на плоский лоб, махнула хвостом-колечком и убежала вперед. Я обошла голубя, сидящего в тени, пошла к лестнице. Собака пила из миски, поставленной около стоянки охранниками, голубь на всякий случай от собаки отошел. На верху лестницы возлежала еще одна собака, рыжая.
Когда я вышла, их не было. Да и не купила им ничего и тем грызлась.

***
В безветрие и жару вдруг охватывает озноб так, как будто окунулся с головой в этот пруд, мир озаряет синяя вспышка, края становятся фиолетовыми, трескается пленка.
Здесь над бывшим полем, ныне стройкой, всегда было достаточно места: разворачивались солнечные ворота, сцены битвы пандавов и кауравов - крутились и сгорали дочерна. Выжатая, озлившаяся трава пахнет едко и безумно, одуряюще, листья деревьев стали шершавы и коричневы, как их наручи. Дико пахнет, сильно, зло, разнотравно, резко. Вырастили и выпустили они все шипы и широкие веера, зонты и щиты.
Вдоль платформы сама над собою пылит деревенская улица: то ли дышит, то ли выплевывает пыль и камешки, а они падают обратно. Над нею и далеко впереди - всё то же, солнце свешивается вниз, течет, полощется рыжей занавеской.

Потом озеро обращается серебристым расплавом, на него ложится оковка из изъеденной, выветренной древесной черни. Растворяется солнце зыбкое, заматывается в облачные паутины. Исходят пухом прибрежные камыши, с насыпи лопающимся треском сыпется щебень, из-за поворота с выдохом приходит электричка, кусая искрами провода над своей спиной. Кранопенная - облака вытягиваются дымной полосой.

----
Три девицы играют в тереме, перебегая с тропотом и вскриками. Девицам лет 6, с ними таксик, воркующий и колотящий хвостом. Девицы носятся, над ними порхают стайки визгов. Таксик запыхался. Лает и смеется. Девицы убегают от него, скатываясь одновременно с горок с трех сторон, но пес все-таки загоняет одну из них в траву - и сторожит.

***
Ночь на 4 августа 2012.

Все-таки меня тревожит и волнует любая открывающаяся улица, железнодорожный перегон, зазор между холмами, даже, в конце концов и крайнем случае, хотя бы река. Возможность и желание идти. Я, кажется, до сих пор все время оглядываюсь: можно ли отсюда выйти. И даже вплавь готова, если нет другого пути, - вот это просыпается.

***
Вот еще чудо, как раз по размеру ребенку. Мне мало лет, 3 или 4, я мало говорю. Мама иногда брала меня к себе на работу, в вычислительный центр. Я ходила по коридорам, чувствуя себя проглоченной этими неровными коричневыми кишками, трогала их холодные стены, шла и шла по линолиумному полу, который гнулся и перекатывался. Здание казалось бесконечным: вверх-вниз, вверх-вниз просто по коридорам, лестницы казались местами невозвратимого перехода. Я не знала, как как далеко я уходила, ушла. Никого нет. Я просто двигаюсь вперед, как во сне, жмурю и размыкаю веки, веду пальцами по стене, и всё передо мной как будто покрывается серой пылью, тускнеет, погасая, или это просто засыпают мои глаза. И вдруг передо мной появляется человек. Я его почти не помню: роба, наверное, голая голова... Во весь коридор стоит, выросший из пола, ухмыляется - а я замираю. "Ты кто?" - говорит он мне, не ожидая от меня ничего, - "Пойдем, я покажу канареек." Разумеется, я знала, что этого делать нельзя, но я почти не разговаривала и не могла ничего сказать такому огромному, как гора, человеку, выросшему из пола. Сказала только: "Мама..." - но он уже взял меня за руку и повел за собой. "Ничего, сейчас придем к твоей маме." И вот тут я перестала бояться его, вдруг почувствовав - он просто очень хочет показать мне канареек. И, разумеется, канареек я не запомнила; была, может быть, клетка, качалась над головой в подкрышевой каморке, над приставной лестницей... Но я успела только поднять голову, остановиться - и тут же появилась моя мама, моя рука была отдана ей, мы пошли вниз, в комнаты программистов. Странно, что мама меня не ругала, странно, что она не спросила у него, кто он, а, если знала, с ним не поздоровалась. Странно, как будто ничего и не произошло.
Сейчас мама забыла эту историю. Может, она его и не видела? Может, было что-то другое? Меня же так изумила вся нереальность этих канареек и пути к ним, ощущение, что начинается плохая сказка со злыми колдуньями, портящейся природой и гаснущим светом - и мое согласие засыпания. Так во сне иногда не успеваешь испугаться. А сказка оказывается - не плохая.

----
Изумительно и страшно было болтать ногами в неизвестной реке, наблюдая, как светает, зная, что никто не знает, где я, и никто не ищет. Бороться с желанием толкнуться и упасть в воду, погрузиться настолько, пока не испугаюсь, уплыть на середину. И на обратном пути встретить Марка и Наташу, обходивших лягушек, которые в большом количестве путешествовали через дорогу. Всего-то год назад.
Удивительно было ехать в морозном, заиндевевшем трамвая, держась руками в варежках за поручни, и смотреть, как смыкаются сверху ветки, как в плотно сомкнувшихся рядах домов открываются арки, а в арках - дворы и чья-то статуя в самом узком и пустом. Видеть кинотеатр - обшарпанный дом в слощейся коже штукатурки, афиш - хотеть в него и знать, что не вернешься, не выйдешь, не войдешь в него. Всего-то четыре года назад.
Радостно было купить на последние деньги колечко с вроде бы циферблатом со странными значками, и только в трамвае понять, что V, E, L, O - это не цифры, и рассмеяться, и по лбу себя хлопнуть, просто оседать на пол от смеха. Всего-то полтора года, ранняя февральско-мартовская весна.
А сейчас ночью - лучше всего проснуться от того, что кошка молча, но упорно носится по свободным дорожкам между кроватями, топочет, как тяжеловооруженный драгун, оскальзывается когтями на поворотах и выскакивает на балкон. Долго сидит там и на что-то смотрит. Луна как сужающаяся дырка в доске забора - где выпал сучок.

***
shlomith_mirka: (Default)
3 августа 2012.

Оказался вчера у меня в руках маленький каучуковый мячик, красный. Ну так вот что - хороша была обратная дорога, от автобусной остановки через выстриженную траву под вышками ЛЭП. Они гудят и потрескивают, и потрескивает трава, и колется, как будто наэлеетризовавшись, жалит ядом этим сухим и острым лодыжки, ахиллесово место - где дотрагивается, склонившись, выше сандалий. Что же - поглядывая выше деревьев, выше кустов, яблонь и тополей, выше вышек, жмурясь и ослепляясь, хорошо ловить мячик. И тут же глядя и ступая поверх разбросанных яблок, листьев, распотрешенных жарой до скелетов, яблок зеленых и твердых и круглых, глухо стукающих при падении и вращающих глазами, гневно-зелено, если на них наступить, порозовевших и пахнущих уже осенними варевами и компотами, яблочных косточек, камешков.
Солнце оранжевое, как тающий соком плод, как поплавок из-под воды, рыбий бок, болтающийся между деревьями-яблонями, как плоский и слоящийся взбиваемый в стакане желток. Что-то невозможно детское в нем и сладостное - как в испеченном в честь воскресенья пироге, который кусаешь детскими молочными зубами, а рядом, смеясь, хватает ртом и пальцами обсыпающийся кус отец. Вот бы быть таким солнцем, вот бы уметь так - входить, звать, приносить, давать дела своих рук - входить на балкон с хорошей новостью, отодвигать штору и стоять на камне-пороге. Но я - едва ли. Уж скорее синее облако. И, как на солнце, ослепляюсь - на своих любимых.
Кошкина шерсть сейчас пахнет какими-то коржиками или гренками - не знаю, как ей это удается, в округе никто ничего этого не готовит.

***
По дороге в магазин последнюю улицу прошли вместе с собакой. Она догнала меня, появилась из-за спины, покосила глазом; такая белая собака с несколько козьим лицом, обведенные черным глаза, действительно, монгольски косые. Я посмотрела на нее, мы остановились. И она зачем-то наклонила голову и потерлась черной губой о мои пальцы, высовывающиеся из сандалет. Зачем они так делают? Или - так делают только кошки, да и то, или о подбородок, или о пальцы руки? Дальше мы с собакой шли вместе, мне было приятно, уверенно - с белой собакой. Шли в моем темпе, а потом она покосилась на меня снизу опять, подняв глаза себе на плоский лоб, махнула хвостом-колечком и убежала вперед. Я обошла голубя, сидящего в тени, пошла к лестнице. Собака пила из миски, поставленной около стоянки охранниками, голубь на всякий случай от собаки отошел. На верху лестницы возлежала еще одна собака, рыжая.
Когда я вышла, их не было. Да и не купила им ничего и тем грызлась.

***
В безветрие и жару вдруг охватывает озноб так, как будто окунулся с головой в этот пруд, мир озаряет синяя вспышка, края становятся фиолетовыми, трескается пленка.
Здесь над бывшим полем, ныне стройкой, всегда было достаточно места: разворачивались солнечные ворота, сцены битвы пандавов и кауравов - крутились и сгорали дочерна. Выжатая, озлившаяся трава пахнет едко и безумно, одуряюще, листья деревьев стали шершавы и коричневы, как их наручи. Дико пахнет, сильно, зло, разнотравно, резко. Вырастили и выпустили они все шипы и широкие веера, зонты и щиты.
Вдоль платформы сама над собою пылит деревенская улица: то ли дышит, то ли выплевывает пыль и камешки, а они падают обратно. Над нею и далеко впереди - всё то же, солнце свешивается вниз, течет, полощется рыжей занавеской.

Потом озеро обращается серебристым расплавом, на него ложится оковка из изъеденной, выветренной древесной черни. Растворяется солнце зыбкое, заматывается в облачные паутины. Исходят пухом прибрежные камыши, с насыпи лопающимся треском сыпется щебень, из-за поворота с выдохом приходит электричка, кусая искрами провода над своей спиной. Кранопенная - облака вытягиваются дымной полосой.

----
Три девицы играют в тереме, перебегая с тропотом и вскриками. Девицам лет 6, с ними таксик, воркующий и колотящий хвостом. Девицы носятся, над ними порхают стайки визгов. Таксик запыхался. Лает и смеется. Девицы убегают от него, скатываясь одновременно с горок с трех сторон, но пес все-таки загоняет одну из них в траву - и сторожит.

***
Ночь на 4 августа 2012.

Все-таки меня тревожит и волнует любая открывающаяся улица, железнодорожный перегон, зазор между холмами, даже, в конце концов и крайнем случае, хотя бы река. Возможность и желание идти. Я, кажется, до сих пор все время оглядываюсь: можно ли отсюда выйти. И даже вплавь готова, если нет другого пути, - вот это просыпается.

***
Вот еще чудо, как раз по размеру ребенку. Мне мало лет, 3 или 4, я мало говорю. Мама иногда брала меня к себе на работу, в вычислительный центр. Я ходила по коридорам, чувствуя себя проглоченной этими неровными коричневыми кишками, трогала их холодные стены, шла и шла по линолиумному полу, который гнулся и перекатывался. Здание казалось бесконечным: вверх-вниз, вверх-вниз просто по коридорам, лестницы казались местами невозвратимого перехода. Я не знала, как как далеко я уходила, ушла. Никого нет. Я просто двигаюсь вперед, как во сне, жмурю и размыкаю веки, веду пальцами по стене, и всё передо мной как будто покрывается серой пылью, тускнеет, погасая, или это просто засыпают мои глаза. И вдруг передо мной появляется человек. Я его почти не помню: роба, наверное, голая голова... Во весь коридор стоит, выросший из пола, ухмыляется - а я замираю. "Ты кто?" - говорит он мне, не ожидая от меня ничего, - "Пойдем, я покажу канареек." Разумеется, я знала, что этого делать нельзя, но я почти не разговаривала и не могла ничего сказать такому огромному, как гора, человеку, выросшему из пола. Сказала только: "Мама..." - но он уже взял меня за руку и повел за собой. "Ничего, сейчас придем к твоей маме." И вот тут я перестала бояться его, вдруг почувствовав - он просто очень хочет показать мне канареек. И, разумеется, канареек я не запомнила; была, может быть, клетка, качалась над головой в подкрышевой каморке, над приставной лестницей... Но я успела только поднять голову, остановиться - и тут же появилась моя мама, моя рука была отдана ей, мы пошли вниз, в комнаты программистов. Странно, что мама меня не ругала, странно, что она не спросила у него, кто он, а, если знала, с ним не поздоровалась. Странно, как будто ничего и не произошло.
Сейчас мама забыла эту историю. Может, она его и не видела? Может, было что-то другое? Меня же так изумила вся нереальность этих канареек и пути к ним, ощущение, что начинается плохая сказка со злыми колдуньями, портящейся природой и гаснущим светом - и мое согласие засыпания. Так во сне иногда не успеваешь испугаться. А сказка оказывается - не плохая.

----
Изумительно и страшно было болтать ногами в неизвестной реке, наблюдая, как светает, зная, что никто не знает, где я, и никто не ищет. Бороться с желанием толкнуться и упасть в воду, погрузиться настолько, пока не испугаюсь, уплыть на середину. И на обратном пути встретить Марка и Наташу, обходивших лягушек, которые в большом количестве путешествовали через дорогу. Всего-то год назад.
Удивительно было ехать в морозном, заиндевевшем трамвая, держась руками в варежках за поручни, и смотреть, как смыкаются сверху ветки, как в плотно сомкнувшихся рядах домов открываются арки, а в арках - дворы и чья-то статуя в самом узком и пустом. Видеть кинотеатр - обшарпанный дом в слощейся коже штукатурки, афиш - хотеть в него и знать, что не вернешься, не выйдешь, не войдешь в него. Всего-то четыре года назад.
Радостно было купить на последние деньги колечко с вроде бы циферблатом со странными значками, и только в трамвае понять, что V, E, L, O - это не цифры, и рассмеяться, и по лбу себя хлопнуть, просто оседать на пол от смеха. Всего-то полтора года, ранняя февральско-мартовская весна.
А сейчас ночью - лучше всего проснуться от того, что кошка молча, но упорно носится по свободным дорожкам между кроватями, топочет, как тяжеловооруженный драгун, оскальзывается когтями на поворотах и выскакивает на балкон. Долго сидит там и на что-то смотрит. Луна как сужающаяся дырка в доске забора - где выпал сучок.

***
shlomith_mirka: (Default)
3 августа 2012.

Оказался вчера у меня в руках маленький каучуковый мячик, красный. Ну так вот что - хороша была обратная дорога, от автобусной остановки через выстриженную траву под вышками ЛЭП. Они гудят и потрескивают, и потрескивает трава, и колется, как будто наэлеетризовавшись, жалит ядом этим сухим и острым лодыжки, ахиллесово место - где дотрагивается, склонившись, выше сандалий. Что же - поглядывая выше деревьев, выше кустов, яблонь и тополей, выше вышек, жмурясь и ослепляясь, хорошо ловить мячик. И тут же глядя и ступая поверх разбросанных яблок, листьев, распотрешенных жарой до скелетов, яблок зеленых и твердых и круглых, глухо стукающих при падении и вращающих глазами, гневно-зелено, если на них наступить, порозовевших и пахнущих уже осенними варевами и компотами, яблочных косточек, камешков.
Солнце оранжевое, как тающий соком плод, как поплавок из-под воды, рыбий бок, болтающийся между деревьями-яблонями, как плоский и слоящийся взбиваемый в стакане желток. Что-то невозможно детское в нем и сладостное - как в испеченном в честь воскресенья пироге, который кусаешь детскими молочными зубами, а рядом, смеясь, хватает ртом и пальцами обсыпающийся кус отец. Вот бы быть таким солнцем, вот бы уметь так - входить, звать, приносить, давать дела своих рук - входить на балкон с хорошей новостью, отодвигать штору и стоять на камне-пороге. Но я - едва ли. Уж скорее синее облако. И, как на солнце, ослепляюсь - на своих любимых.
Кошкина шерсть сейчас пахнет какими-то коржиками или гренками - не знаю, как ей это удается, в округе никто ничего этого не готовит.

***
По дороге в магазин последнюю улицу прошли вместе с собакой. Она догнала меня, появилась из-за спины, покосила глазом; такая белая собака с несколько козьим лицом, обведенные черным глаза, действительно, монгольски косые. Я посмотрела на нее, мы остановились. И она зачем-то наклонила голову и потерлась черной губой о мои пальцы, высовывающиеся из сандалет. Зачем они так делают? Или - так делают только кошки, да и то, или о подбородок, или о пальцы руки? Дальше мы с собакой шли вместе, мне было приятно, уверенно - с белой собакой. Шли в моем темпе, а потом она покосилась на меня снизу опять, подняв глаза себе на плоский лоб, махнула хвостом-колечком и убежала вперед. Я обошла голубя, сидящего в тени, пошла к лестнице. Собака пила из миски, поставленной около стоянки охранниками, голубь на всякий случай от собаки отошел. На верху лестницы возлежала еще одна собака, рыжая.
Когда я вышла, их не было. Да и не купила им ничего и тем грызлась.

***
В безветрие и жару вдруг охватывает озноб так, как будто окунулся с головой в этот пруд, мир озаряет синяя вспышка, края становятся фиолетовыми, трескается пленка.
Здесь над бывшим полем, ныне стройкой, всегда было достаточно места: разворачивались солнечные ворота, сцены битвы пандавов и кауравов - крутились и сгорали дочерна. Выжатая, озлившаяся трава пахнет едко и безумно, одуряюще, листья деревьев стали шершавы и коричневы, как их наручи. Дико пахнет, сильно, зло, разнотравно, резко. Вырастили и выпустили они все шипы и широкие веера, зонты и щиты.
Вдоль платформы сама над собою пылит деревенская улица: то ли дышит, то ли выплевывает пыль и камешки, а они падают обратно. Над нею и далеко впереди - всё то же, солнце свешивается вниз, течет, полощется рыжей занавеской.

Потом озеро обращается серебристым расплавом, на него ложится оковка из изъеденной, выветренной древесной черни. Растворяется солнце зыбкое, заматывается в облачные паутины. Исходят пухом прибрежные камыши, с насыпи лопающимся треском сыпется щебень, из-за поворота с выдохом приходит электричка, кусая искрами провода над своей спиной. Кранопенная - облака вытягиваются дымной полосой.

----
Три девицы играют в тереме, перебегая с тропотом и вскриками. Девицам лет 6, с ними таксик, воркующий и колотящий хвостом. Девицы носятся, над ними порхают стайки визгов. Таксик запыхался. Лает и смеется. Девицы убегают от него, скатываясь одновременно с горок с трех сторон, но пес все-таки загоняет одну из них в траву - и сторожит.

***
Ночь на 4 августа 2012.

Все-таки меня тревожит и волнует любая открывающаяся улица, железнодорожный перегон, зазор между холмами, даже, в конце концов и крайнем случае, хотя бы река. Возможность и желание идти. Я, кажется, до сих пор все время оглядываюсь: можно ли отсюда выйти. И даже вплавь готова, если нет другого пути, - вот это просыпается.

***
Вот еще чудо, как раз по размеру ребенку. Мне мало лет, 3 или 4, я мало говорю. Мама иногда брала меня к себе на работу, в вычислительный центр. Я ходила по коридорам, чувствуя себя проглоченной этими неровными коричневыми кишками, трогала их холодные стены, шла и шла по линолиумному полу, который гнулся и перекатывался. Здание казалось бесконечным: вверх-вниз, вверх-вниз просто по коридорам, лестницы казались местами невозвратимого перехода. Я не знала, как как далеко я уходила, ушла. Никого нет. Я просто двигаюсь вперед, как во сне, жмурю и размыкаю веки, веду пальцами по стене, и всё передо мной как будто покрывается серой пылью, тускнеет, погасая, или это просто засыпают мои глаза. И вдруг передо мной появляется человек. Я его почти не помню: роба, наверное, голая голова... Во весь коридор стоит, выросший из пола, ухмыляется - а я замираю. "Ты кто?" - говорит он мне, не ожидая от меня ничего, - "Пойдем, я покажу канареек." Разумеется, я знала, что этого делать нельзя, но я почти не разговаривала и не могла ничего сказать такому огромному, как гора, человеку, выросшему из пола. Сказала только: "Мама..." - но он уже взял меня за руку и повел за собой. "Ничего, сейчас придем к твоей маме." И вот тут я перестала бояться его, вдруг почувствовав - он просто очень хочет показать мне канареек. И, разумеется, канареек я не запомнила; была, может быть, клетка, качалась над головой в подкрышевой каморке, над приставной лестницей... Но я успела только поднять голову, остановиться - и тут же появилась моя мама, моя рука была отдана ей, мы пошли вниз, в комнаты программистов. Странно, что мама меня не ругала, странно, что она не спросила у него, кто он, а, если знала, с ним не поздоровалась. Странно, как будто ничего и не произошло.
Сейчас мама забыла эту историю. Может, она его и не видела? Может, было что-то другое? Меня же так изумила вся нереальность этих канареек и пути к ним, ощущение, что начинается плохая сказка со злыми колдуньями, портящейся природой и гаснущим светом - и мое согласие засыпания. Так во сне иногда не успеваешь испугаться. А сказка оказывается - не плохая.

----
Изумительно и страшно было болтать ногами в неизвестной реке, наблюдая, как светает, зная, что никто не знает, где я, и никто не ищет. Бороться с желанием толкнуться и упасть в воду, погрузиться настолько, пока не испугаюсь, уплыть на середину. И на обратном пути встретить Марка и Наташу, обходивших лягушек, которые в большом количестве путешествовали через дорогу. Всего-то год назад.
Удивительно было ехать в морозном, заиндевевшем трамвая, держась руками в варежках за поручни, и смотреть, как смыкаются сверху ветки, как в плотно сомкнувшихся рядах домов открываются арки, а в арках - дворы и чья-то статуя в самом узком и пустом. Видеть кинотеатр - обшарпанный дом в слощейся коже штукатурки, афиш - хотеть в него и знать, что не вернешься, не выйдешь, не войдешь в него. Всего-то четыре года назад.
Радостно было купить на последние деньги колечко с вроде бы циферблатом со странными значками, и только в трамвае понять, что V, E, L, O - это не цифры, и рассмеяться, и по лбу себя хлопнуть, просто оседать на пол от смеха. Всего-то полтора года, ранняя февральско-мартовская весна.
А сейчас ночью - лучше всего проснуться от того, что кошка молча, но упорно носится по свободным дорожкам между кроватями, топочет, как тяжеловооруженный драгун, оскальзывается когтями на поворотах и выскакивает на балкон. Долго сидит там и на что-то смотрит. Луна как сужающаяся дырка в доске забора - где выпал сучок.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 1 августа 2012.

Там и той ночью: в темноте мир кажется перевернутым, так, как будто ты подскользнулся и поехал вниз к реке по черно-блистающей ледяной дороге, полетел лицом вверх в исколотое звездчатое небо, но затылком вперед. Мир точно перевернулся, и даже церковь стала воронкой, замерзшей от холода реки и заиндевевшей, через которую в землю льется и свистит небо. Оврага не видно, края не видно, не видно реки. Всё - перебрасываемая из руки в руку темнота, головокружительная, вся в рубиновой, глубинной синей, белой вспархивающей пыли. Смейся, дыши ею, глотай. Мы действительно смеялись, пока наши шаги множились квартетами под аркой, пока мы озирались и видели над плечом белую мглистую ель церкви, - над рекой притихли. Реки, собственно, не было: черное внизу стало белым, а потом белое внизу стало черным. Остров: отсеки и падай, плыви. Мы отчалили. Зимой n-го года. Мы ничего не сказали друг другу. Я тогда впервые обернулась с тем, чтобы "сразу увидеть много"; потом узнала, что так бывает, когда отплываешь на лодке. Увидела много километров Москвы, расстилающегося полотна, леса, дорог, вращающихся вокруг этой оси и покидающих этот центр, точку нуля, иглу, у которой мы стоим. Любой звук взлетал невысоко и отпадал, отразившись от стен шатрового верха, падал в снег, оставив лунку - вроде следа ноги.
Но не это главное, не то, что я увидела, как можно видеть. Это была радость перед расхождением. Женился и вышла замуж - но союз был заключен не между нами. Я сделала вообще нечто третье.
Но как же мы были воодушевлены и полны друг другом: для этого не требовалось даже знать и понимать отдельно каждого из нас. На обратном пути, закоченевшие, мы бегали и хлопали друг друга по спине - вдоль пустой трассы, по которой ветер мел нас, в глазах кололо от этих красных огоньков от земли, черного льда, взвеси под фонарями, от варежек. Дошли, попрощались. Как будто не мы - а сорокалетние - тогда.

***
2 августа 2012,

***
Солнце жарит уже тихо, устало. Так же ржаво-бархатная бабочка перемахивает над низкой растительностью школьного двора. Листья сморщенные шаркают по асфальту, подвигаемые ветром; на слух кажется, что подошла робкая собака и остановилась за спиной. Ветер вообще двигает много разных фигур: облачных, теневых, более плотных, вот как эти жесткие растительные ракушки, а еще - фигуры запахов. Сейчас сдвинулся свет, деревья показались поделтевшими и поредевшими, а запахло нежным и сладким - что тише, чем липы.
Рано, раньше срока созели березовые семена, запеклись розоватым и рыжим. Ими заполнены трещины в асфальте. Можно нагнуться и проследить, какие озера, какие скалы и каньоны испещрили, расскли школьный двор. Пустые окна, блестящие прохладно и зелено. Отощавшие кусты, безмолвные, над низкими яркими оранжевыми клумбами. Мел и асфальт, крошки и щели. Тени - оттуда туда - отовсюду, как протянутые полотна, снизки огромных простыней, белья наоборот. Странно, что во дворе сейчас почти никто не играет. Желтые полоски по земле и налетающий сухой древесный свист, блестит полоса препятствий.
Мне сегодня приснилось, что я сбежала из дома, без вещей, в джинсах и майке, и в пустом синем вечере стояла на крыльце школы и, задрав голову, слушала гудки в телефоне. Я звонила в школу и искала новую работу. А еще кто-то гадал мне, невидимый, и я слышала: ты не слива, ты - абрикосовая косточка.

Валяются уже помягчевшие, ухмылющиеся печеными земляными боками яблоки. Когда идешь, свет через решетку школьного забора ослепляет тебя и меняет лица идущих навстречу; как в кинофильме братьев Люмьер. Дымит двор пылью; но и правда пахнет первыми осенними дымками. Скребет голубь на карнизе пятого этажа - заставляет посмотреть на себя высотник.
Между нижним краем дышащих яблонь и белым клевером золотится мошкара.

***
Последнее время почти каждую ночь, когда я лежу и не сплю, мне хочется собраться, одеться и тихонько выйти на улицу. Сначала пройти по зеленому коридору, сырому и тихому, как будто им не на свет выходишь, а скользишь на дно, прямо с каждой покатой ступеньки, каждым шагом. Потом - идти по улицам, тихим, не имеющим еще ясного цвета и вовсе никакого запаха, идти, идти, вынужденно беззвучно, а потом, может быть, бежать. По гравию, по школьному стадиону, по асфальту.
А среди яркого дня выйдя на железнодорожную насыпь, рельсы, мне хочется танцевать, и я не удерживаюсь, слежу за тенями своих рук, останавливаюсь и смотрю на их течение, на ослепленные облака, у меня в этом грохоте поездов и осыпающейся щебенке почему-то включается мелодичная, слабая музыка.
А, встречаясь с людьми, мне хочется язвить, высовываться в форточку, с кем-нибудь громко смеяться, скаля зубы, - и этим веселиться.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 1 августа 2012.

Там и той ночью: в темноте мир кажется перевернутым, так, как будто ты подскользнулся и поехал вниз к реке по черно-блистающей ледяной дороге, полетел лицом вверх в исколотое звездчатое небо, но затылком вперед. Мир точно перевернулся, и даже церковь стала воронкой, замерзшей от холода реки и заиндевевшей, через которую в землю льется и свистит небо. Оврага не видно, края не видно, не видно реки. Всё - перебрасываемая из руки в руку темнота, головокружительная, вся в рубиновой, глубинной синей, белой вспархивающей пыли. Смейся, дыши ею, глотай. Мы действительно смеялись, пока наши шаги множились квартетами под аркой, пока мы озирались и видели над плечом белую мглистую ель церкви, - над рекой притихли. Реки, собственно, не было: черное внизу стало белым, а потом белое внизу стало черным. Остров: отсеки и падай, плыви. Мы отчалили. Зимой n-го года. Мы ничего не сказали друг другу. Я тогда впервые обернулась с тем, чтобы "сразу увидеть много"; потом узнала, что так бывает, когда отплываешь на лодке. Увидела много километров Москвы, расстилающегося полотна, леса, дорог, вращающихся вокруг этой оси и покидающих этот центр, точку нуля, иглу, у которой мы стоим. Любой звук взлетал невысоко и отпадал, отразившись от стен шатрового верха, падал в снег, оставив лунку - вроде следа ноги.
Но не это главное, не то, что я увидела, как можно видеть. Это была радость перед расхождением. Женился и вышла замуж - но союз был заключен не между нами. Я сделала вообще нечто третье.
Но как же мы были воодушевлены и полны друг другом: для этого не требовалось даже знать и понимать отдельно каждого из нас. На обратном пути, закоченевшие, мы бегали и хлопали друг друга по спине - вдоль пустой трассы, по которой ветер мел нас, в глазах кололо от этих красных огоньков от земли, черного льда, взвеси под фонарями, от варежек. Дошли, попрощались. Как будто не мы - а сорокалетние - тогда.

***
2 августа 2012,

***
Солнце жарит уже тихо, устало. Так же ржаво-бархатная бабочка перемахивает над низкой растительностью школьного двора. Листья сморщенные шаркают по асфальту, подвигаемые ветром; на слух кажется, что подошла робкая собака и остановилась за спиной. Ветер вообще двигает много разных фигур: облачных, теневых, более плотных, вот как эти жесткие растительные ракушки, а еще - фигуры запахов. Сейчас сдвинулся свет, деревья показались поделтевшими и поредевшими, а запахло нежным и сладким - что тише, чем липы.
Рано, раньше срока созели березовые семена, запеклись розоватым и рыжим. Ими заполнены трещины в асфальте. Можно нагнуться и проследить, какие озера, какие скалы и каньоны испещрили, расскли школьный двор. Пустые окна, блестящие прохладно и зелено. Отощавшие кусты, безмолвные, над низкими яркими оранжевыми клумбами. Мел и асфальт, крошки и щели. Тени - оттуда туда - отовсюду, как протянутые полотна, снизки огромных простыней, белья наоборот. Странно, что во дворе сейчас почти никто не играет. Желтые полоски по земле и налетающий сухой древесный свист, блестит полоса препятствий.
Мне сегодня приснилось, что я сбежала из дома, без вещей, в джинсах и майке, и в пустом синем вечере стояла на крыльце школы и, задрав голову, слушала гудки в телефоне. Я звонила в школу и искала новую работу. А еще кто-то гадал мне, невидимый, и я слышала: ты не слива, ты - абрикосовая косточка.

Валяются уже помягчевшие, ухмылющиеся печеными земляными боками яблоки. Когда идешь, свет через решетку школьного забора ослепляет тебя и меняет лица идущих навстречу; как в кинофильме братьев Люмьер. Дымит двор пылью; но и правда пахнет первыми осенними дымками. Скребет голубь на карнизе пятого этажа - заставляет посмотреть на себя высотник.
Между нижним краем дышащих яблонь и белым клевером золотится мошкара.

***
Последнее время почти каждую ночь, когда я лежу и не сплю, мне хочется собраться, одеться и тихонько выйти на улицу. Сначала пройти по зеленому коридору, сырому и тихому, как будто им не на свет выходишь, а скользишь на дно, прямо с каждой покатой ступеньки, каждым шагом. Потом - идти по улицам, тихим, не имеющим еще ясного цвета и вовсе никакого запаха, идти, идти, вынужденно беззвучно, а потом, может быть, бежать. По гравию, по школьному стадиону, по асфальту.
А среди яркого дня выйдя на железнодорожную насыпь, рельсы, мне хочется танцевать, и я не удерживаюсь, слежу за тенями своих рук, останавливаюсь и смотрю на их течение, на ослепленные облака, у меня в этом грохоте поездов и осыпающейся щебенке почему-то включается мелодичная, слабая музыка.
А, встречаясь с людьми, мне хочется язвить, высовываться в форточку, с кем-нибудь громко смеяться, скаля зубы, - и этим веселиться.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 1 августа 2012.

Там и той ночью: в темноте мир кажется перевернутым, так, как будто ты подскользнулся и поехал вниз к реке по черно-блистающей ледяной дороге, полетел лицом вверх в исколотое звездчатое небо, но затылком вперед. Мир точно перевернулся, и даже церковь стала воронкой, замерзшей от холода реки и заиндевевшей, через которую в землю льется и свистит небо. Оврага не видно, края не видно, не видно реки. Всё - перебрасываемая из руки в руку темнота, головокружительная, вся в рубиновой, глубинной синей, белой вспархивающей пыли. Смейся, дыши ею, глотай. Мы действительно смеялись, пока наши шаги множились квартетами под аркой, пока мы озирались и видели над плечом белую мглистую ель церкви, - над рекой притихли. Реки, собственно, не было: черное внизу стало белым, а потом белое внизу стало черным. Остров: отсеки и падай, плыви. Мы отчалили. Зимой n-го года. Мы ничего не сказали друг другу. Я тогда впервые обернулась с тем, чтобы "сразу увидеть много"; потом узнала, что так бывает, когда отплываешь на лодке. Увидела много километров Москвы, расстилающегося полотна, леса, дорог, вращающихся вокруг этой оси и покидающих этот центр, точку нуля, иглу, у которой мы стоим. Любой звук взлетал невысоко и отпадал, отразившись от стен шатрового верха, падал в снег, оставив лунку - вроде следа ноги.
Но не это главное, не то, что я увидела, как можно видеть. Это была радость перед расхождением. Женился и вышла замуж - но союз был заключен не между нами. Я сделала вообще нечто третье.
Но как же мы были воодушевлены и полны друг другом: для этого не требовалось даже знать и понимать отдельно каждого из нас. На обратном пути, закоченевшие, мы бегали и хлопали друг друга по спине - вдоль пустой трассы, по которой ветер мел нас, в глазах кололо от этих красных огоньков от земли, черного льда, взвеси под фонарями, от варежек. Дошли, попрощались. Как будто не мы - а сорокалетние - тогда.

***
2 августа 2012,

***
Солнце жарит уже тихо, устало. Так же ржаво-бархатная бабочка перемахивает над низкой растительностью школьного двора. Листья сморщенные шаркают по асфальту, подвигаемые ветром; на слух кажется, что подошла робкая собака и остановилась за спиной. Ветер вообще двигает много разных фигур: облачных, теневых, более плотных, вот как эти жесткие растительные ракушки, а еще - фигуры запахов. Сейчас сдвинулся свет, деревья показались поделтевшими и поредевшими, а запахло нежным и сладким - что тише, чем липы.
Рано, раньше срока созели березовые семена, запеклись розоватым и рыжим. Ими заполнены трещины в асфальте. Можно нагнуться и проследить, какие озера, какие скалы и каньоны испещрили, расскли школьный двор. Пустые окна, блестящие прохладно и зелено. Отощавшие кусты, безмолвные, над низкими яркими оранжевыми клумбами. Мел и асфальт, крошки и щели. Тени - оттуда туда - отовсюду, как протянутые полотна, снизки огромных простыней, белья наоборот. Странно, что во дворе сейчас почти никто не играет. Желтые полоски по земле и налетающий сухой древесный свист, блестит полоса препятствий.
Мне сегодня приснилось, что я сбежала из дома, без вещей, в джинсах и майке, и в пустом синем вечере стояла на крыльце школы и, задрав голову, слушала гудки в телефоне. Я звонила в школу и искала новую работу. А еще кто-то гадал мне, невидимый, и я слышала: ты не слива, ты - абрикосовая косточка.

Валяются уже помягчевшие, ухмылющиеся печеными земляными боками яблоки. Когда идешь, свет через решетку школьного забора ослепляет тебя и меняет лица идущих навстречу; как в кинофильме братьев Люмьер. Дымит двор пылью; но и правда пахнет первыми осенними дымками. Скребет голубь на карнизе пятого этажа - заставляет посмотреть на себя высотник.
Между нижним краем дышащих яблонь и белым клевером золотится мошкара.

***
Последнее время почти каждую ночь, когда я лежу и не сплю, мне хочется собраться, одеться и тихонько выйти на улицу. Сначала пройти по зеленому коридору, сырому и тихому, как будто им не на свет выходишь, а скользишь на дно, прямо с каждой покатой ступеньки, каждым шагом. Потом - идти по улицам, тихим, не имеющим еще ясного цвета и вовсе никакого запаха, идти, идти, вынужденно беззвучно, а потом, может быть, бежать. По гравию, по школьному стадиону, по асфальту.
А среди яркого дня выйдя на железнодорожную насыпь, рельсы, мне хочется танцевать, и я не удерживаюсь, слежу за тенями своих рук, останавливаюсь и смотрю на их течение, на ослепленные облака, у меня в этом грохоте поездов и осыпающейся щебенке почему-то включается мелодичная, слабая музыка.
А, встречаясь с людьми, мне хочется язвить, высовываться в форточку, с кем-нибудь громко смеяться, скаля зубы, - и этим веселиться.

***
shlomith_mirka: (Default)
25 июля 2012.

Заскучала по ледяным дорогам, разъезженным колесами, исчерченным, крошащимся и блестящим, как крыши или жженый сахар.

***
Пахнет жарой - даже не колкой низкорослой, не сладким клеверным духом над ней, не свешиваюшимися изъязвленными солнцем яблоками, а чем-то еще. Летают красные вертолеты, огарком чернее большая бабочка, летят, распрямив крылья, черные грязные голуби. Завязнув, плутает самолет в большой - на весь запад - туче. Резко, остро смотрится покрасневшая рябина - на голубом. В небе - шитье каких-то нарядных рубашек, стягиваются края. Наверху дышат сухо и остро серая полынь и едкая пижма, сладко и тихо пахнет мышиный горошек, я думала, я забыла его запах. У реки - душно и жарко, все заросло красными водянистыми башмачками. Трава ребристая и ярко-зеленая, не то вылепленная из стынущей краски, не то вырезанная. Единственное, что огорчает: к реке можно спуститься только по одной дороге, мимо четырех лежащих собак, и я с тоской оглядываюсь - для меня это как мимо Цербера в Аид.

***
Камешек выскакивает из-под ноги: то ли паук, маленький белый краб. Проносятся машины, таща шлейф одеколонного запаха. Похоже на старый дешевый юг. А ведь иду я сейчас мимо котельной, во дворе ее растет елка, и каждый Новый год ее наряжают - наверное, работники котельной. Я, возвращаясь от автобусной остановки, в 11 часов вижу эти красные огни посреди снежного двора и черного воздуха.

***
26 июля 2012.

Разбудил звонок - выдрал из темноты, спеленутой, отсыревшей. Спала мало - и не выбираясь в сон из своей кровати, с двух сторон стенки. Потом слушала чудовищные песни из окна: разговоры, ор, детский плач, хохот, грохот, смешки.
---
И Лена - всегда так появляется: взмахивая крыльями, ослепляет, сваливается, как Черный Плащ. Может, просто оттого, что я плохо вижу, люди для меня вырастают из-под земли, рушатся с неба, оказываются во плоти передо мной. В лучшем случае - дают мне увидеть, что проходят по земле - вот, передо мной, - шага четыре.

***
Ночью вышла на балкон - слышу по синему полиэтилену какой-то шелест, посмотрела: паук переступает - отодвинулась с уважением. Ушла с балкона, оставив его идти дальше на свою Фудзияму.

***
Черная собака в жару тяжело дышит, вывесив язык, поглядывает на меня, распласталась на асфальте. Рядом в подоржниках сидит серая кошка.

Какой-то лохматый таксик на своих маленьких ногах (гусеничном ходу) влез в самую грязную лужу: не вода - высыхающая густая вакса. Залез, прополз брюхом, вышел - шерсть свешивается, язык свешивается - смотрит на хозяев. Огорченные.

В прудах появились какие-то странные рыбки, новые. Поворачиваются, блестят боком, как лезвием. Я думала, это пузырьки воздуха со дна.

Донным илом, конечно, пахнет, камышами. Собака бегает с мячиком. Удержаться невозможно: полежала на земле, посмотрев немного на все с точки зренья жуков. Трава, небо, камыши, ветер, детская коляска, сам карапуз, собака с мячиком. Понравилось. Только читать неудобно: глаза смыкаются, голова кружится. Делать ничего не хочется.

Кастор и Поллукс умудрились сесть на одно бревно совершенно зеркально - две сгорбленные кариатиды для некого круглого входа, - и громко загрызли семечки.

О, с каким непередаваемым тихим свистом говорили мне "здрасссьте" мужчины на беговой дорожке вокруг прудов. В Бухаре фунт изюма.

***
Играли в "тарелочку", так смеялись друг на друга.

И вот - темно, пустые детские площадки, пустые качели, пустой паровоз, стадионный прожектор у станции, можно идти по поваленому столбу, никто не смотрит, можно идти походочкой Чарли Чаплина. Листья снизу блестят, как мокрые. Несколько звезд, один яркий, увешанный огнями самолет.

***
27 июля 2012.

***
Лодки привязаны к колышкам, каждая - к четырем, рассохшимся, расщепленным. Выглядит как непреднамеренная часть пейзажа, выросшее из дна самотворение, с которым человеческим рукам не справиться. Только что лодки привязать, трепыхающиеся. Растянуть, как паруса.

***
29 июля 2012.

***
Гуляли по улице, в жарком фиолетовом воздухе, гуляли, как в Одессе, только в этой пустой миражной Одессе, новой Одессе никуда нельзя было прийти. Воздух несет ноги над асфальтом, горячий, делаем в этом низком полете петли, дуги - а все идем по крыше выстроенных на склоне гаражей, по шершавому этому языку со стекающим битумом, и только какое-то восьмое чувство достраивает эти повороты, шум моря, нависающие акациевые тени. Шум, шум, а потом в тишине и запах, и холод - когда становится темнее. В городе никого нет, кроме собак и сверчков, и так еще тепло этими остаточками дня, рассеянными, сворачивмюшимися в воздухе лоскутками сиреневого и розоватого тепла. Сверчки высоко в древесной темноте. Город не тот. Собаки убегают, только во второй половине ночи две стаи будут петь на два хора. Выруливают на машинах люди, хлопает в воздухе неопрятность и брань. Бензинные шлейфы, дымные перетяжки.

Сверху видно, как на площадке для катания верхом на низком велосипеде сидит парень, сгорбившись, как в ожидании дождя. Птенец.

Только луна вчера стояла желтой вертикальной половинкой, а сегодня явилась изрытой глазными голубыми океанами кисейной планетой. А так - только окно захлопнуть.
Еще нашла здесь - те акации. С такими коричневыми стручками как из выдубленной кожи, шклестящими и сухими, и с одной веточкой белых цветов. Не решилась потрогать.

***
30 июля 2012.

***
Александр на скамейке, хоть и заводил глаза в какое-то занебесье, раньше был полон готовности встать, а нынче что-то сгорблен, укутан в непогодный плащ, укатан. Хоть и луч солнца на нем. "Хотите жить один раз?" - спрашивает девочка, запыхавшись, слезая с карусели. Хотя нет - все же веселее вблизи: весел, весел, что ему! Давно знаем друг друга, давно он все про меня знает. Нашла я его в самый одинокий и печальный период, меня даже выгнали с кладбища же... А вот он, солнечно-утешен, немного похож на гуся вблизи, снизу вверх. Мимо скачет черная гладкая кошка, молния. Играют возле в футбол крошечные дети, бледнокожие здесь, в тени, молочные белоголовые котята. Пушкина, впрочем, никто не трогает. Клумбы давно заросли травой. Конечно, не удержусь, поглажу руку, лежащую у него колене, ртутно блестящую, лунную.

***
shlomith_mirka: (Default)
25 июля 2012.

Заскучала по ледяным дорогам, разъезженным колесами, исчерченным, крошащимся и блестящим, как крыши или жженый сахар.

***
Пахнет жарой - даже не колкой низкорослой, не сладким клеверным духом над ней, не свешиваюшимися изъязвленными солнцем яблоками, а чем-то еще. Летают красные вертолеты, огарком чернее большая бабочка, летят, распрямив крылья, черные грязные голуби. Завязнув, плутает самолет в большой - на весь запад - туче. Резко, остро смотрится покрасневшая рябина - на голубом. В небе - шитье каких-то нарядных рубашек, стягиваются края. Наверху дышат сухо и остро серая полынь и едкая пижма, сладко и тихо пахнет мышиный горошек, я думала, я забыла его запах. У реки - душно и жарко, все заросло красными водянистыми башмачками. Трава ребристая и ярко-зеленая, не то вылепленная из стынущей краски, не то вырезанная. Единственное, что огорчает: к реке можно спуститься только по одной дороге, мимо четырех лежащих собак, и я с тоской оглядываюсь - для меня это как мимо Цербера в Аид.

***
Камешек выскакивает из-под ноги: то ли паук, маленький белый краб. Проносятся машины, таща шлейф одеколонного запаха. Похоже на старый дешевый юг. А ведь иду я сейчас мимо котельной, во дворе ее растет елка, и каждый Новый год ее наряжают - наверное, работники котельной. Я, возвращаясь от автобусной остановки, в 11 часов вижу эти красные огни посреди снежного двора и черного воздуха.

***
26 июля 2012.

Разбудил звонок - выдрал из темноты, спеленутой, отсыревшей. Спала мало - и не выбираясь в сон из своей кровати, с двух сторон стенки. Потом слушала чудовищные песни из окна: разговоры, ор, детский плач, хохот, грохот, смешки.
---
И Лена - всегда так появляется: взмахивая крыльями, ослепляет, сваливается, как Черный Плащ. Может, просто оттого, что я плохо вижу, люди для меня вырастают из-под земли, рушатся с неба, оказываются во плоти передо мной. В лучшем случае - дают мне увидеть, что проходят по земле - вот, передо мной, - шага четыре.

***
Ночью вышла на балкон - слышу по синему полиэтилену какой-то шелест, посмотрела: паук переступает - отодвинулась с уважением. Ушла с балкона, оставив его идти дальше на свою Фудзияму.

***
Черная собака в жару тяжело дышит, вывесив язык, поглядывает на меня, распласталась на асфальте. Рядом в подоржниках сидит серая кошка.

Какой-то лохматый таксик на своих маленьких ногах (гусеничном ходу) влез в самую грязную лужу: не вода - высыхающая густая вакса. Залез, прополз брюхом, вышел - шерсть свешивается, язык свешивается - смотрит на хозяев. Огорченные.

В прудах появились какие-то странные рыбки, новые. Поворачиваются, блестят боком, как лезвием. Я думала, это пузырьки воздуха со дна.

Донным илом, конечно, пахнет, камышами. Собака бегает с мячиком. Удержаться невозможно: полежала на земле, посмотрев немного на все с точки зренья жуков. Трава, небо, камыши, ветер, детская коляска, сам карапуз, собака с мячиком. Понравилось. Только читать неудобно: глаза смыкаются, голова кружится. Делать ничего не хочется.

Кастор и Поллукс умудрились сесть на одно бревно совершенно зеркально - две сгорбленные кариатиды для некого круглого входа, - и громко загрызли семечки.

О, с каким непередаваемым тихим свистом говорили мне "здрасссьте" мужчины на беговой дорожке вокруг прудов. В Бухаре фунт изюма.

***
Играли в "тарелочку", так смеялись друг на друга.

И вот - темно, пустые детские площадки, пустые качели, пустой паровоз, стадионный прожектор у станции, можно идти по поваленому столбу, никто не смотрит, можно идти походочкой Чарли Чаплина. Листья снизу блестят, как мокрые. Несколько звезд, один яркий, увешанный огнями самолет.

***
27 июля 2012.

***
Лодки привязаны к колышкам, каждая - к четырем, рассохшимся, расщепленным. Выглядит как непреднамеренная часть пейзажа, выросшее из дна самотворение, с которым человеческим рукам не справиться. Только что лодки привязать, трепыхающиеся. Растянуть, как паруса.

***
29 июля 2012.

***
Гуляли по улице, в жарком фиолетовом воздухе, гуляли, как в Одессе, только в этой пустой миражной Одессе, новой Одессе никуда нельзя было прийти. Воздух несет ноги над асфальтом, горячий, делаем в этом низком полете петли, дуги - а все идем по крыше выстроенных на склоне гаражей, по шершавому этому языку со стекающим битумом, и только какое-то восьмое чувство достраивает эти повороты, шум моря, нависающие акациевые тени. Шум, шум, а потом в тишине и запах, и холод - когда становится темнее. В городе никого нет, кроме собак и сверчков, и так еще тепло этими остаточками дня, рассеянными, сворачивмюшимися в воздухе лоскутками сиреневого и розоватого тепла. Сверчки высоко в древесной темноте. Город не тот. Собаки убегают, только во второй половине ночи две стаи будут петь на два хора. Выруливают на машинах люди, хлопает в воздухе неопрятность и брань. Бензинные шлейфы, дымные перетяжки.

Сверху видно, как на площадке для катания верхом на низком велосипеде сидит парень, сгорбившись, как в ожидании дождя. Птенец.

Только луна вчера стояла желтой вертикальной половинкой, а сегодня явилась изрытой глазными голубыми океанами кисейной планетой. А так - только окно захлопнуть.
Еще нашла здесь - те акации. С такими коричневыми стручками как из выдубленной кожи, шклестящими и сухими, и с одной веточкой белых цветов. Не решилась потрогать.

***
30 июля 2012.

***
Александр на скамейке, хоть и заводил глаза в какое-то занебесье, раньше был полон готовности встать, а нынче что-то сгорблен, укутан в непогодный плащ, укатан. Хоть и луч солнца на нем. "Хотите жить один раз?" - спрашивает девочка, запыхавшись, слезая с карусели. Хотя нет - все же веселее вблизи: весел, весел, что ему! Давно знаем друг друга, давно он все про меня знает. Нашла я его в самый одинокий и печальный период, меня даже выгнали с кладбища же... А вот он, солнечно-утешен, немного похож на гуся вблизи, снизу вверх. Мимо скачет черная гладкая кошка, молния. Играют возле в футбол крошечные дети, бледнокожие здесь, в тени, молочные белоголовые котята. Пушкина, впрочем, никто не трогает. Клумбы давно заросли травой. Конечно, не удержусь, поглажу руку, лежащую у него колене, ртутно блестящую, лунную.

***
shlomith_mirka: (Default)
25 июля 2012.

Заскучала по ледяным дорогам, разъезженным колесами, исчерченным, крошащимся и блестящим, как крыши или жженый сахар.

***
Пахнет жарой - даже не колкой низкорослой, не сладким клеверным духом над ней, не свешиваюшимися изъязвленными солнцем яблоками, а чем-то еще. Летают красные вертолеты, огарком чернее большая бабочка, летят, распрямив крылья, черные грязные голуби. Завязнув, плутает самолет в большой - на весь запад - туче. Резко, остро смотрится покрасневшая рябина - на голубом. В небе - шитье каких-то нарядных рубашек, стягиваются края. Наверху дышат сухо и остро серая полынь и едкая пижма, сладко и тихо пахнет мышиный горошек, я думала, я забыла его запах. У реки - душно и жарко, все заросло красными водянистыми башмачками. Трава ребристая и ярко-зеленая, не то вылепленная из стынущей краски, не то вырезанная. Единственное, что огорчает: к реке можно спуститься только по одной дороге, мимо четырех лежащих собак, и я с тоской оглядываюсь - для меня это как мимо Цербера в Аид.

***
Камешек выскакивает из-под ноги: то ли паук, маленький белый краб. Проносятся машины, таща шлейф одеколонного запаха. Похоже на старый дешевый юг. А ведь иду я сейчас мимо котельной, во дворе ее растет елка, и каждый Новый год ее наряжают - наверное, работники котельной. Я, возвращаясь от автобусной остановки, в 11 часов вижу эти красные огни посреди снежного двора и черного воздуха.

***
26 июля 2012.

Разбудил звонок - выдрал из темноты, спеленутой, отсыревшей. Спала мало - и не выбираясь в сон из своей кровати, с двух сторон стенки. Потом слушала чудовищные песни из окна: разговоры, ор, детский плач, хохот, грохот, смешки.
---
И Лена - всегда так появляется: взмахивая крыльями, ослепляет, сваливается, как Черный Плащ. Может, просто оттого, что я плохо вижу, люди для меня вырастают из-под земли, рушатся с неба, оказываются во плоти передо мной. В лучшем случае - дают мне увидеть, что проходят по земле - вот, передо мной, - шага четыре.

***
Ночью вышла на балкон - слышу по синему полиэтилену какой-то шелест, посмотрела: паук переступает - отодвинулась с уважением. Ушла с балкона, оставив его идти дальше на свою Фудзияму.

***
Черная собака в жару тяжело дышит, вывесив язык, поглядывает на меня, распласталась на асфальте. Рядом в подоржниках сидит серая кошка.

Какой-то лохматый таксик на своих маленьких ногах (гусеничном ходу) влез в самую грязную лужу: не вода - высыхающая густая вакса. Залез, прополз брюхом, вышел - шерсть свешивается, язык свешивается - смотрит на хозяев. Огорченные.

В прудах появились какие-то странные рыбки, новые. Поворачиваются, блестят боком, как лезвием. Я думала, это пузырьки воздуха со дна.

Донным илом, конечно, пахнет, камышами. Собака бегает с мячиком. Удержаться невозможно: полежала на земле, посмотрев немного на все с точки зренья жуков. Трава, небо, камыши, ветер, детская коляска, сам карапуз, собака с мячиком. Понравилось. Только читать неудобно: глаза смыкаются, голова кружится. Делать ничего не хочется.

Кастор и Поллукс умудрились сесть на одно бревно совершенно зеркально - две сгорбленные кариатиды для некого круглого входа, - и громко загрызли семечки.

О, с каким непередаваемым тихим свистом говорили мне "здрасссьте" мужчины на беговой дорожке вокруг прудов. В Бухаре фунт изюма.

***
Играли в "тарелочку", так смеялись друг на друга.

И вот - темно, пустые детские площадки, пустые качели, пустой паровоз, стадионный прожектор у станции, можно идти по поваленому столбу, никто не смотрит, можно идти походочкой Чарли Чаплина. Листья снизу блестят, как мокрые. Несколько звезд, один яркий, увешанный огнями самолет.

***
27 июля 2012.

***
Лодки привязаны к колышкам, каждая - к четырем, рассохшимся, расщепленным. Выглядит как непреднамеренная часть пейзажа, выросшее из дна самотворение, с которым человеческим рукам не справиться. Только что лодки привязать, трепыхающиеся. Растянуть, как паруса.

***
29 июля 2012.

***
Гуляли по улице, в жарком фиолетовом воздухе, гуляли, как в Одессе, только в этой пустой миражной Одессе, новой Одессе никуда нельзя было прийти. Воздух несет ноги над асфальтом, горячий, делаем в этом низком полете петли, дуги - а все идем по крыше выстроенных на склоне гаражей, по шершавому этому языку со стекающим битумом, и только какое-то восьмое чувство достраивает эти повороты, шум моря, нависающие акациевые тени. Шум, шум, а потом в тишине и запах, и холод - когда становится темнее. В городе никого нет, кроме собак и сверчков, и так еще тепло этими остаточками дня, рассеянными, сворачивмюшимися в воздухе лоскутками сиреневого и розоватого тепла. Сверчки высоко в древесной темноте. Город не тот. Собаки убегают, только во второй половине ночи две стаи будут петь на два хора. Выруливают на машинах люди, хлопает в воздухе неопрятность и брань. Бензинные шлейфы, дымные перетяжки.

Сверху видно, как на площадке для катания верхом на низком велосипеде сидит парень, сгорбившись, как в ожидании дождя. Птенец.

Только луна вчера стояла желтой вертикальной половинкой, а сегодня явилась изрытой глазными голубыми океанами кисейной планетой. А так - только окно захлопнуть.
Еще нашла здесь - те акации. С такими коричневыми стручками как из выдубленной кожи, шклестящими и сухими, и с одной веточкой белых цветов. Не решилась потрогать.

***
30 июля 2012.

***
Александр на скамейке, хоть и заводил глаза в какое-то занебесье, раньше был полон готовности встать, а нынче что-то сгорблен, укутан в непогодный плащ, укатан. Хоть и луч солнца на нем. "Хотите жить один раз?" - спрашивает девочка, запыхавшись, слезая с карусели. Хотя нет - все же веселее вблизи: весел, весел, что ему! Давно знаем друг друга, давно он все про меня знает. Нашла я его в самый одинокий и печальный период, меня даже выгнали с кладбища же... А вот он, солнечно-утешен, немного похож на гуся вблизи, снизу вверх. Мимо скачет черная гладкая кошка, молния. Играют возле в футбол крошечные дети, бледнокожие здесь, в тени, молочные белоголовые котята. Пушкина, впрочем, никто не трогает. Клумбы давно заросли травой. Конечно, не удержусь, поглажу руку, лежащую у него колене, ртутно блестящую, лунную.

***
shlomith_mirka: (Default)
22 июля 2012.

Июль - время почти без дней рождений.
С дождями или без дождей - но чем-то густо-чужим заполненное время, нечитаемым мной. Воздухом слишком желтым и плотным. Вообще всем тем, чем я не могу дышать. Не читаю книг - как перестаю любить. Устаю от музыки. Превращаюсь в статичные глаза. Смотрела бы - на жесть крыш, на тополиный блеск, - не двигаясь от окно. Шутки времени, как у Маркеса.

Не спишь, укрывшись с головой одеялом. Над головой в тикающей комнате с ревом пролетают комары.

***

24 июля 2012.

В сумерках над серым асфальтом на ходу не видишь и не чувствуешь ничего, кроме как самого собственного движения: вот, вперед и влево, немного качаясь, немного хромая на правую. Вот, навстречу идет такой же серый и шатко бесшумно ступающий, с темным комком куртки в руке. Ничего не слышно, свет от фонарей только брызгами разбивается о кленовые и тополиные листья, оранжевый, мокрый. А вот у кого-то под ногами сигарета рассыпалась бесшумными угольками. Бесшумно по траве обегает меня собака, черная, как самая густая тень, высунув язык, смотрит, блестят белки глаз. Я ничего не слышу, только шепчу, страшновато идти ночью, да и хочется идти быстрей, как там дома, время, хоть беги, бежать хочется. И вот я договариваю своё, почти вслух (шёпотом получается), и так из-за звука понимаю, как он сухо шелестит, как я хотела, оказывается, пить.
В метро поздно вечером в понедельник люди в другом вагоне, кажется, отделены и временем: там прошлое. Плохо видно, и они медленно движутся: но один к другому, как в танце. Мутно, пусто, глухо. Но видны белое платье, красная сумка.
В вагон вошла веселая девушка в полосатых штанах и широком на плечах пиджаке, улыбнулась всем, показала пальцами что-то - вроде как рамку или объектив фотоаппарата, улыбнулась, кажется, мне, села читать. А напротив нее - прямая светлая неподвижная и холодная -ее негатив и двойник. У меня на коленях просто лежит, кроме сумки, маленькая роза, затрепанная уже, но всё лежит - поэтому меня можно как-то заметить. А розу мне тоже подарила в метро девушка. Подошла и, улыбаясь и лучась вся этим розовым нежным светом, спросила, можно ли мне подарить цветок. У нее была очень красивая улыбка, как у щенков, как у детей крупных кошачьих. Выдернула из букета эту закатно-рыжую, свернутую в бутон розу, и стебель у нее был теплый - от душного ветра метро, от девушкиной руки - и я дышала ее сладким конфетным, болгарским запахом еще часы и часы, поднимала руку, глядела на часы, извлекала из сумки что-то труднодоставаемое - и дышала.
Шли через парк, где люди гуляли и летали, как стрекозы: на роликах, велосипедах. Стояли напротив солнца над рекой, делающего здания черными и жгучими, а внизу ухала и булькала вода. Вот такие люди, наверное, предполагались во всяких Городах Солнца, без слов, спокойно и естественно радующиеся себе и вечеру, заходящему солнцу и разноцветным лилиям. Их много, больших и ярких, и несет над желтой клумбой как будто сосновую пыльцу, и пахнет здесь сладкими цветами и еще моей розой. Асфальт сер, теплый и зернистый, над ним полосы рыжеватого света, шелушащегося в желтых спелых кончиках травы, река черная до слепоты. В небе прочерченные скрещенные полосы, размываемые постепенно-постепенно, растягиваемые ветром в полотно от фонарей до фонарей, коронками подпирающими его.

В желто-зеленом небе успевают стать узкими и прозрачными, как ламинарии, эти скользящие языки. В электричке народ молчит, а я засыпаю, глядя на них и раскачиваясь, уперевшись щекой в ладонь. Облака низкие, иссушенные какие-то и распластанные: невысокие постройки над черным аэродромным полем, над плявающими в черноте огнями, над светлой зеленеющей прослойкой. А в другом окне, в других глазах эти черные облака как близкие камбождийские ступы.

***
shlomith_mirka: (Default)
22 июля 2012.

Июль - время почти без дней рождений.
С дождями или без дождей - но чем-то густо-чужим заполненное время, нечитаемым мной. Воздухом слишком желтым и плотным. Вообще всем тем, чем я не могу дышать. Не читаю книг - как перестаю любить. Устаю от музыки. Превращаюсь в статичные глаза. Смотрела бы - на жесть крыш, на тополиный блеск, - не двигаясь от окно. Шутки времени, как у Маркеса.

Не спишь, укрывшись с головой одеялом. Над головой в тикающей комнате с ревом пролетают комары.

***

24 июля 2012.

В сумерках над серым асфальтом на ходу не видишь и не чувствуешь ничего, кроме как самого собственного движения: вот, вперед и влево, немного качаясь, немного хромая на правую. Вот, навстречу идет такой же серый и шатко бесшумно ступающий, с темным комком куртки в руке. Ничего не слышно, свет от фонарей только брызгами разбивается о кленовые и тополиные листья, оранжевый, мокрый. А вот у кого-то под ногами сигарета рассыпалась бесшумными угольками. Бесшумно по траве обегает меня собака, черная, как самая густая тень, высунув язык, смотрит, блестят белки глаз. Я ничего не слышу, только шепчу, страшновато идти ночью, да и хочется идти быстрей, как там дома, время, хоть беги, бежать хочется. И вот я договариваю своё, почти вслух (шёпотом получается), и так из-за звука понимаю, как он сухо шелестит, как я хотела, оказывается, пить.
В метро поздно вечером в понедельник люди в другом вагоне, кажется, отделены и временем: там прошлое. Плохо видно, и они медленно движутся: но один к другому, как в танце. Мутно, пусто, глухо. Но видны белое платье, красная сумка.
В вагон вошла веселая девушка в полосатых штанах и широком на плечах пиджаке, улыбнулась всем, показала пальцами что-то - вроде как рамку или объектив фотоаппарата, улыбнулась, кажется, мне, села читать. А напротив нее - прямая светлая неподвижная и холодная -ее негатив и двойник. У меня на коленях просто лежит, кроме сумки, маленькая роза, затрепанная уже, но всё лежит - поэтому меня можно как-то заметить. А розу мне тоже подарила в метро девушка. Подошла и, улыбаясь и лучась вся этим розовым нежным светом, спросила, можно ли мне подарить цветок. У нее была очень красивая улыбка, как у щенков, как у детей крупных кошачьих. Выдернула из букета эту закатно-рыжую, свернутую в бутон розу, и стебель у нее был теплый - от душного ветра метро, от девушкиной руки - и я дышала ее сладким конфетным, болгарским запахом еще часы и часы, поднимала руку, глядела на часы, извлекала из сумки что-то труднодоставаемое - и дышала.
Шли через парк, где люди гуляли и летали, как стрекозы: на роликах, велосипедах. Стояли напротив солнца над рекой, делающего здания черными и жгучими, а внизу ухала и булькала вода. Вот такие люди, наверное, предполагались во всяких Городах Солнца, без слов, спокойно и естественно радующиеся себе и вечеру, заходящему солнцу и разноцветным лилиям. Их много, больших и ярких, и несет над желтой клумбой как будто сосновую пыльцу, и пахнет здесь сладкими цветами и еще моей розой. Асфальт сер, теплый и зернистый, над ним полосы рыжеватого света, шелушащегося в желтых спелых кончиках травы, река черная до слепоты. В небе прочерченные скрещенные полосы, размываемые постепенно-постепенно, растягиваемые ветром в полотно от фонарей до фонарей, коронками подпирающими его.

В желто-зеленом небе успевают стать узкими и прозрачными, как ламинарии, эти скользящие языки. В электричке народ молчит, а я засыпаю, глядя на них и раскачиваясь, уперевшись щекой в ладонь. Облака низкие, иссушенные какие-то и распластанные: невысокие постройки над черным аэродромным полем, над плявающими в черноте огнями, над светлой зеленеющей прослойкой. А в другом окне, в других глазах эти черные облака как близкие камбождийские ступы.

***
shlomith_mirka: (Default)
22 июля 2012.

Июль - время почти без дней рождений.
С дождями или без дождей - но чем-то густо-чужим заполненное время, нечитаемым мной. Воздухом слишком желтым и плотным. Вообще всем тем, чем я не могу дышать. Не читаю книг - как перестаю любить. Устаю от музыки. Превращаюсь в статичные глаза. Смотрела бы - на жесть крыш, на тополиный блеск, - не двигаясь от окно. Шутки времени, как у Маркеса.

Не спишь, укрывшись с головой одеялом. Над головой в тикающей комнате с ревом пролетают комары.

***

24 июля 2012.

В сумерках над серым асфальтом на ходу не видишь и не чувствуешь ничего, кроме как самого собственного движения: вот, вперед и влево, немного качаясь, немного хромая на правую. Вот, навстречу идет такой же серый и шатко бесшумно ступающий, с темным комком куртки в руке. Ничего не слышно, свет от фонарей только брызгами разбивается о кленовые и тополиные листья, оранжевый, мокрый. А вот у кого-то под ногами сигарета рассыпалась бесшумными угольками. Бесшумно по траве обегает меня собака, черная, как самая густая тень, высунув язык, смотрит, блестят белки глаз. Я ничего не слышу, только шепчу, страшновато идти ночью, да и хочется идти быстрей, как там дома, время, хоть беги, бежать хочется. И вот я договариваю своё, почти вслух (шёпотом получается), и так из-за звука понимаю, как он сухо шелестит, как я хотела, оказывается, пить.
В метро поздно вечером в понедельник люди в другом вагоне, кажется, отделены и временем: там прошлое. Плохо видно, и они медленно движутся: но один к другому, как в танце. Мутно, пусто, глухо. Но видны белое платье, красная сумка.
В вагон вошла веселая девушка в полосатых штанах и широком на плечах пиджаке, улыбнулась всем, показала пальцами что-то - вроде как рамку или объектив фотоаппарата, улыбнулась, кажется, мне, села читать. А напротив нее - прямая светлая неподвижная и холодная -ее негатив и двойник. У меня на коленях просто лежит, кроме сумки, маленькая роза, затрепанная уже, но всё лежит - поэтому меня можно как-то заметить. А розу мне тоже подарила в метро девушка. Подошла и, улыбаясь и лучась вся этим розовым нежным светом, спросила, можно ли мне подарить цветок. У нее была очень красивая улыбка, как у щенков, как у детей крупных кошачьих. Выдернула из букета эту закатно-рыжую, свернутую в бутон розу, и стебель у нее был теплый - от душного ветра метро, от девушкиной руки - и я дышала ее сладким конфетным, болгарским запахом еще часы и часы, поднимала руку, глядела на часы, извлекала из сумки что-то труднодоставаемое - и дышала.
Шли через парк, где люди гуляли и летали, как стрекозы: на роликах, велосипедах. Стояли напротив солнца над рекой, делающего здания черными и жгучими, а внизу ухала и булькала вода. Вот такие люди, наверное, предполагались во всяких Городах Солнца, без слов, спокойно и естественно радующиеся себе и вечеру, заходящему солнцу и разноцветным лилиям. Их много, больших и ярких, и несет над желтой клумбой как будто сосновую пыльцу, и пахнет здесь сладкими цветами и еще моей розой. Асфальт сер, теплый и зернистый, над ним полосы рыжеватого света, шелушащегося в желтых спелых кончиках травы, река черная до слепоты. В небе прочерченные скрещенные полосы, размываемые постепенно-постепенно, растягиваемые ветром в полотно от фонарей до фонарей, коронками подпирающими его.

В желто-зеленом небе успевают стать узкими и прозрачными, как ламинарии, эти скользящие языки. В электричке народ молчит, а я засыпаю, глядя на них и раскачиваясь, уперевшись щекой в ладонь. Облака низкие, иссушенные какие-то и распластанные: невысокие постройки над черным аэродромным полем, над плявающими в черноте огнями, над светлой зеленеющей прослойкой. А в другом окне, в других глазах эти черные облака как близкие камбождийские ступы.

***
shlomith_mirka: (Default)
18 июля 2012.

***
Погода. "Тучки небесные" предчувствием головной боли садятся на висок. Очень аккуратно входят в виток поднятых подкрученных волос. Галки ходят по траве, летят ливнем березовые семена. Во дворах сухо и холодновато, пахнет асфальтом и костровым дымом из-за гаражей, детская печаль исхода лета, преддождевья, предосени, граждане, седые и поджарые подобно волкам, вытаскивают во дворы кресла и сидят, скрутив локти и колени в некий угловатый символ, в паблову скульптуру, предаются беседе. Узлы. Бельевые веревки треплются, пустые. Ремхается все за краем зрения. Глаза чувствуют холод.

***
Старая, заводская часть города: безнадежно друг на друга в упор глядящие длинные корпуса в потеках ржавчины крыш и прозелени подвалов, школа ("Добро пожаловать!" и "Знание - сила!"), пустые школьные площадки, хрустят под ногами веточки, свернувшиеся листья, катышки сухой земли. Скоро будет дождь, гонятся по небу темные провалы, перламутровые высветы. Чернеют деревья - как обгорелые, и еще пылают в уставших от света глазах: ослепляет зеленым огнем, белым огнем кайма вокруг черных стволов, толстых суков, крючковатых и старых даже на концах.

--
Крапива кусает ноги - стиснутые пальцы. Самолет отражается в рябой воде, примерно такого же размера плавают в плотине рыбы. Поднимаются к поверхности, прикасаются к ней губами, выдувая пузырек, и обратно выруливают на глубину - зелеными плавниками.

То ли рыбы кусают воду снизу, то ли начинающийся сыпаться дождь - сверху? - оглядываюсь: непонятно. Воробьи трепыхаются в кустах: малина всегда обрастается длинными сыпучими крапивами.

***
Сильный ветер снес грозу, синюю, темную. Я видела, как прокатчики переправляли лодки на другой берег: картинка выгорала темным по краю, высветленная в зрачке, центре своем. Стало светло. Теперь только клевер, выгоревший дочерна от жары, легкими шариками дрожал, прыгали невесомые кузнечики, ударяясь о ступню.

***
Пчела садится на желтую лавочку рядом со мной. Слушаю, как дождь щелкает по листьям у меня за спиной, расслабленно и жарко, меня пока не трогает. Здесь окна первого этажа заложены ржавой жестью. Самосвал с выбитой фарой в песочнице.

***
Представляю здесь новоселье 40-60-80 лет назад, "добро пожаловать" у подъездов.
---
Надпись бы у песочницы: "Здесь играют". - Пусто.

***
shlomith_mirka: (Default)
18 июля 2012.

***
Погода. "Тучки небесные" предчувствием головной боли садятся на висок. Очень аккуратно входят в виток поднятых подкрученных волос. Галки ходят по траве, летят ливнем березовые семена. Во дворах сухо и холодновато, пахнет асфальтом и костровым дымом из-за гаражей, детская печаль исхода лета, преддождевья, предосени, граждане, седые и поджарые подобно волкам, вытаскивают во дворы кресла и сидят, скрутив локти и колени в некий угловатый символ, в паблову скульптуру, предаются беседе. Узлы. Бельевые веревки треплются, пустые. Ремхается все за краем зрения. Глаза чувствуют холод.

***
Старая, заводская часть города: безнадежно друг на друга в упор глядящие длинные корпуса в потеках ржавчины крыш и прозелени подвалов, школа ("Добро пожаловать!" и "Знание - сила!"), пустые школьные площадки, хрустят под ногами веточки, свернувшиеся листья, катышки сухой земли. Скоро будет дождь, гонятся по небу темные провалы, перламутровые высветы. Чернеют деревья - как обгорелые, и еще пылают в уставших от света глазах: ослепляет зеленым огнем, белым огнем кайма вокруг черных стволов, толстых суков, крючковатых и старых даже на концах.

--
Крапива кусает ноги - стиснутые пальцы. Самолет отражается в рябой воде, примерно такого же размера плавают в плотине рыбы. Поднимаются к поверхности, прикасаются к ней губами, выдувая пузырек, и обратно выруливают на глубину - зелеными плавниками.

То ли рыбы кусают воду снизу, то ли начинающийся сыпаться дождь - сверху? - оглядываюсь: непонятно. Воробьи трепыхаются в кустах: малина всегда обрастается длинными сыпучими крапивами.

***
Сильный ветер снес грозу, синюю, темную. Я видела, как прокатчики переправляли лодки на другой берег: картинка выгорала темным по краю, высветленная в зрачке, центре своем. Стало светло. Теперь только клевер, выгоревший дочерна от жары, легкими шариками дрожал, прыгали невесомые кузнечики, ударяясь о ступню.

***
Пчела садится на желтую лавочку рядом со мной. Слушаю, как дождь щелкает по листьям у меня за спиной, расслабленно и жарко, меня пока не трогает. Здесь окна первого этажа заложены ржавой жестью. Самосвал с выбитой фарой в песочнице.

***
Представляю здесь новоселье 40-60-80 лет назад, "добро пожаловать" у подъездов.
---
Надпись бы у песочницы: "Здесь играют". - Пусто.

***
shlomith_mirka: (Default)
18 июля 2012.

***
Погода. "Тучки небесные" предчувствием головной боли садятся на висок. Очень аккуратно входят в виток поднятых подкрученных волос. Галки ходят по траве, летят ливнем березовые семена. Во дворах сухо и холодновато, пахнет асфальтом и костровым дымом из-за гаражей, детская печаль исхода лета, преддождевья, предосени, граждане, седые и поджарые подобно волкам, вытаскивают во дворы кресла и сидят, скрутив локти и колени в некий угловатый символ, в паблову скульптуру, предаются беседе. Узлы. Бельевые веревки треплются, пустые. Ремхается все за краем зрения. Глаза чувствуют холод.

***
Старая, заводская часть города: безнадежно друг на друга в упор глядящие длинные корпуса в потеках ржавчины крыш и прозелени подвалов, школа ("Добро пожаловать!" и "Знание - сила!"), пустые школьные площадки, хрустят под ногами веточки, свернувшиеся листья, катышки сухой земли. Скоро будет дождь, гонятся по небу темные провалы, перламутровые высветы. Чернеют деревья - как обгорелые, и еще пылают в уставших от света глазах: ослепляет зеленым огнем, белым огнем кайма вокруг черных стволов, толстых суков, крючковатых и старых даже на концах.

--
Крапива кусает ноги - стиснутые пальцы. Самолет отражается в рябой воде, примерно такого же размера плавают в плотине рыбы. Поднимаются к поверхности, прикасаются к ней губами, выдувая пузырек, и обратно выруливают на глубину - зелеными плавниками.

То ли рыбы кусают воду снизу, то ли начинающийся сыпаться дождь - сверху? - оглядываюсь: непонятно. Воробьи трепыхаются в кустах: малина всегда обрастается длинными сыпучими крапивами.

***
Сильный ветер снес грозу, синюю, темную. Я видела, как прокатчики переправляли лодки на другой берег: картинка выгорала темным по краю, высветленная в зрачке, центре своем. Стало светло. Теперь только клевер, выгоревший дочерна от жары, легкими шариками дрожал, прыгали невесомые кузнечики, ударяясь о ступню.

***
Пчела садится на желтую лавочку рядом со мной. Слушаю, как дождь щелкает по листьям у меня за спиной, расслабленно и жарко, меня пока не трогает. Здесь окна первого этажа заложены ржавой жестью. Самосвал с выбитой фарой в песочнице.

***
Представляю здесь новоселье 40-60-80 лет назад, "добро пожаловать" у подъездов.
---
Надпись бы у песочницы: "Здесь играют". - Пусто.

***
shlomith_mirka: (Default)
16 июля 2012.

---
В электричку музыкант вошел, открывал двери и пропускал девушек почти с поклоном и чуть не снимая шляпу - с такой дворово-нечесаной галантностью, загорелым и пропеченым насмешливым упоением жизнью. По позднему времени сказал: "Счастливого возвращения!" Но ведь можешь сколько угодно ехать - и все равно никуда не возвращаться. Пел "песню гадальщика" - что ж, это лучше, чем "гадателя". Куда-то за спину махал пальцем, говоря "это ты, а это я, а это так... судьба моя", пел - "я умным не гадаю, гадаю простакам". Прошли менты. Гитарист сунулся в тамбур, где тогда курил парень, на первом сиденье оставивший свою гитару в чехле. "Не арестовали?" - "А?" - "Не арестовали?" - "Не," - такой несколько растерянный парень с серьезным, печальным профилем.
Потом парень со своей гитарой в чехле, ничуть не веселея лицом, не расплескивая своей серьезности высыпал гитаристу в ладонь монет.
Потом я тоже. Спросила о песне, не зная - чья. Музыкант сказал - Танича, и, остановившись передо мной, запел еще одну. Я не выдержала и выскользнула мимо него в тамбур, ну какое "с добрым утром, любимая," и отмахнуться бы, и рассмеяться бы с ним, да темно и поздно, да и мир электричек мой мне странен после органного вечера. И засыпая, я орган еще долго слышала.

***
В который раз - в полусне, не соображая идеями, словами и даже образами, надумала стихотворение, проговаривая и тут же забывая строки начисто, добела: то есть - ничего. Но что-то в нем было, какие-то важные очень морские слова, темнота вечера над морем, не знаю, что-то небезнадежное, хотьи одиночно заключенное в своих ближних сумерках, согретых инфракрасным - от тела, в своем острове, капсуле. Забыла. Ритм остался - без слов, без точек, без конца.
"И на стих набегает стих наподобие волн морских" (Р.Г.К.)

***
17 июля 2012.

***
***
Кузнечики косят траву. Вот и всё, что, вчера выйдя, услышала, вот и всё, что узнала.

---
Летом хочется ехать в Тбилиси и Ереван, а зима непредставима. Просто исчезает, а зимой лето так совершенно явно присутствует: скрытое под корой деревьев, под моей шапкой, в стиснутых суставах пальцев под варежками. Лето. И не любила я его, не любила до недавнего, не знаю, что произошло. Не произошло ведь никакого на самом деле смешения времен, как в предвечерье, когда и не знаешь, сколько тебе лет. Просто так случилось. Будь хоть бабочкой, хоть Тиамат, смотрящей издавна суженными глазами.

Я любила зимы за сарфировую темноту, не знающую своей корысти ни в чем, даже деревьев не касающуюся, слишком высокую, не позволяющую в себя врастать им перевернутыми растресканными стаканами, по которым растекаются наполняющие их чернила: снизу вверх, наоборот. Так действует драгоценная жилка в породе, руде. Так действует вмещающая стружки дерева бумага, когда она пьет чернилал ли, акварельную ли воду... Так я любила эту синюю темноту, искры красные и белые всюду, вспыхивающие, не успевающие обжечь или ослепить, уколоть, а так же рассеянно и без-ко-рыст-но привлекающие. Боярышниковые ягоды, потемневшие и покрытые коркой льда, ягодным дождем блещущие под фонерем возле кинотеатра.
Просто дня зимы я очень давно не видела, со школы, похоже.
А ведь именно зимой я однажды чуть отсюда не вылетела. Просто, вечером десантируясь с платформы (прибыв на электричке, я с платформы прыгаю, много лет), подскользнулась внизу, на смерзшейся щебенке, шпальных ребрах и полетела затылком в бетонную стенку - замуровали они пространство под платформой, где жили кошки, псы... В странном полуприседе на одной ноге качусь затылком в синюю стенку, думаю, вот, сантиметров двадцать еще, вот, кранты. Даже не подумала, как обычно, про то, что в затылочной части области мозга, отвечающие за зрение, про то, что будет, если не. Но в сантиметрах 10 застыла в той позе, в какой, прими ее осознанно и добровольно, никогда бы не удержалась: на корточках, но вытянув одну ногу совсем прямо перед собой, с прямой спиной пареллельно стенке почти вплотную. Выдыхаю. Останавливаю внутреннее в себе движение, которое вокруг еще клубится, испаряется, отлетает от меня. Восстанавливаю зрение. Встаю. И вот тогда, когда еще летела, когда чувствовала тепло своего дыхание, которое не успевало за мной, касающегося и туманящего глаза, было это чувство: будущей, ставшей полной неслучайной остановки. Как будто поймали мою голову. Ладонью придержали затылок.
Тогда же и поняла, кто. Это случилось после 2007-го года, это обязало жить, и стараться жить по-человечески.
Время утекает, нет ничего позади, ни руки, ни стены. Оказалось нормой - жить, понимая, что в любой не зависящий от меня момент могу перестать быть тем, кем являюст, всем, чем являюсь. Готовность раздвоиться, растроиться, наполнить и занять руки, глаза, ум всем, чем - трудно, кажется невыносимо тяжело. Но так уже было, значит, это - моё дело. А всё-таки как тяжело.

---
А еще оказалось возможно что-то делать, зная и понимая, что любое решение, любой бросок тела будет плохим: сделаю я или нет. Это так, потому что плоха причина: я хочу оправдаться перед всеми за всё - я не могу оправдаться. Я не знаю, чьей любви я ищу. Не представляю. С теми, чьей искала, отношения другие.
И как плохо, когда в основе - вина, оброк, отчаяние, негодность, стыд, бессилие, долг - всё вместе.

***
shlomith_mirka: (Default)
16 июля 2012.

---
В электричку музыкант вошел, открывал двери и пропускал девушек почти с поклоном и чуть не снимая шляпу - с такой дворово-нечесаной галантностью, загорелым и пропеченым насмешливым упоением жизнью. По позднему времени сказал: "Счастливого возвращения!" Но ведь можешь сколько угодно ехать - и все равно никуда не возвращаться. Пел "песню гадальщика" - что ж, это лучше, чем "гадателя". Куда-то за спину махал пальцем, говоря "это ты, а это я, а это так... судьба моя", пел - "я умным не гадаю, гадаю простакам". Прошли менты. Гитарист сунулся в тамбур, где тогда курил парень, на первом сиденье оставивший свою гитару в чехле. "Не арестовали?" - "А?" - "Не арестовали?" - "Не," - такой несколько растерянный парень с серьезным, печальным профилем.
Потом парень со своей гитарой в чехле, ничуть не веселея лицом, не расплескивая своей серьезности высыпал гитаристу в ладонь монет.
Потом я тоже. Спросила о песне, не зная - чья. Музыкант сказал - Танича, и, остановившись передо мной, запел еще одну. Я не выдержала и выскользнула мимо него в тамбур, ну какое "с добрым утром, любимая," и отмахнуться бы, и рассмеяться бы с ним, да темно и поздно, да и мир электричек мой мне странен после органного вечера. И засыпая, я орган еще долго слышала.

***
В который раз - в полусне, не соображая идеями, словами и даже образами, надумала стихотворение, проговаривая и тут же забывая строки начисто, добела: то есть - ничего. Но что-то в нем было, какие-то важные очень морские слова, темнота вечера над морем, не знаю, что-то небезнадежное, хотьи одиночно заключенное в своих ближних сумерках, согретых инфракрасным - от тела, в своем острове, капсуле. Забыла. Ритм остался - без слов, без точек, без конца.
"И на стих набегает стих наподобие волн морских" (Р.Г.К.)

***
17 июля 2012.

***
***
Кузнечики косят траву. Вот и всё, что, вчера выйдя, услышала, вот и всё, что узнала.

---
Летом хочется ехать в Тбилиси и Ереван, а зима непредставима. Просто исчезает, а зимой лето так совершенно явно присутствует: скрытое под корой деревьев, под моей шапкой, в стиснутых суставах пальцев под варежками. Лето. И не любила я его, не любила до недавнего, не знаю, что произошло. Не произошло ведь никакого на самом деле смешения времен, как в предвечерье, когда и не знаешь, сколько тебе лет. Просто так случилось. Будь хоть бабочкой, хоть Тиамат, смотрящей издавна суженными глазами.

Я любила зимы за сарфировую темноту, не знающую своей корысти ни в чем, даже деревьев не касающуюся, слишком высокую, не позволяющую в себя врастать им перевернутыми растресканными стаканами, по которым растекаются наполняющие их чернила: снизу вверх, наоборот. Так действует драгоценная жилка в породе, руде. Так действует вмещающая стружки дерева бумага, когда она пьет чернилал ли, акварельную ли воду... Так я любила эту синюю темноту, искры красные и белые всюду, вспыхивающие, не успевающие обжечь или ослепить, уколоть, а так же рассеянно и без-ко-рыст-но привлекающие. Боярышниковые ягоды, потемневшие и покрытые коркой льда, ягодным дождем блещущие под фонерем возле кинотеатра.
Просто дня зимы я очень давно не видела, со школы, похоже.
А ведь именно зимой я однажды чуть отсюда не вылетела. Просто, вечером десантируясь с платформы (прибыв на электричке, я с платформы прыгаю, много лет), подскользнулась внизу, на смерзшейся щебенке, шпальных ребрах и полетела затылком в бетонную стенку - замуровали они пространство под платформой, где жили кошки, псы... В странном полуприседе на одной ноге качусь затылком в синюю стенку, думаю, вот, сантиметров двадцать еще, вот, кранты. Даже не подумала, как обычно, про то, что в затылочной части области мозга, отвечающие за зрение, про то, что будет, если не. Но в сантиметрах 10 застыла в той позе, в какой, прими ее осознанно и добровольно, никогда бы не удержалась: на корточках, но вытянув одну ногу совсем прямо перед собой, с прямой спиной пареллельно стенке почти вплотную. Выдыхаю. Останавливаю внутреннее в себе движение, которое вокруг еще клубится, испаряется, отлетает от меня. Восстанавливаю зрение. Встаю. И вот тогда, когда еще летела, когда чувствовала тепло своего дыхание, которое не успевало за мной, касающегося и туманящего глаза, было это чувство: будущей, ставшей полной неслучайной остановки. Как будто поймали мою голову. Ладонью придержали затылок.
Тогда же и поняла, кто. Это случилось после 2007-го года, это обязало жить, и стараться жить по-человечески.
Время утекает, нет ничего позади, ни руки, ни стены. Оказалось нормой - жить, понимая, что в любой не зависящий от меня момент могу перестать быть тем, кем являюст, всем, чем являюсь. Готовность раздвоиться, растроиться, наполнить и занять руки, глаза, ум всем, чем - трудно, кажется невыносимо тяжело. Но так уже было, значит, это - моё дело. А всё-таки как тяжело.

---
А еще оказалось возможно что-то делать, зная и понимая, что любое решение, любой бросок тела будет плохим: сделаю я или нет. Это так, потому что плоха причина: я хочу оправдаться перед всеми за всё - я не могу оправдаться. Я не знаю, чьей любви я ищу. Не представляю. С теми, чьей искала, отношения другие.
И как плохо, когда в основе - вина, оброк, отчаяние, негодность, стыд, бессилие, долг - всё вместе.

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 01:26 am
Powered by Dreamwidth Studios