***

Oct. 23rd, 2011 05:26 pm
shlomith_mirka: (Default)
Мой дом построен рядом с железнодорожными путями, "линией". Разделяют их только высаженные тополя и низенькие постройки гаражей. Иногда кажется, что ничего нет, с этого момента мир пуст ("как веревка от змеи" и "как птица" на двух разных языках), от стены с дивана видно только белое-белое небо и одна-единственная голая ветка, которая мотается там, кончиком задевая и мою перспективу в окне. Весной перед тем, как явиться, мир действительно опустевает.

Летом "за линией" белые высотки по вечерам красятся оранжевым, становятся похожими на теплый кирпич их ледяные головы.
Из-за этой железной дороги я знаю, что если сидеть и ждать на подоконнике, взгляд немного ускоряет и перемещает тебя. Потом: "взгляд смотрящего соразмеряет его с летящею птицей", на время уничтожает любое различие.
Когда проезжает электричка, как ознобом охваченный, колотится на четырех ногах сервант, звенит стекло.
Еще я с детства знаю, что существует город Рига. Желтые нарядные поезда тянутся туда по нескольку каждый день.

Поэтому я с детства знаю, как пахнут (чем? дымом? мазутом? варом?) поезда дальнего следования, а еще разъезды, где разгружаются товарняки: щебень, шпалы, плиты, мрамор. Почему-то одно время здесь разгружали именно товарняки с мрамором, я поднимала с земли отшлифованные брусочки с серыми, как будто выдутыми из трубки, дымными линиями и розоватыми изогнуто-круглыми разводами. Так дети акварелью учатся рисовать зиму и весну, розовые нежные рассветы. А бумага упрямится, притворяется наждаком, горбится и собирается черствыми катышками. Мрамор же был идеально гладок, а в руке - еще и тепл.

Сколько ни пытайся, по твоему произволу нельзя никуда вернуться: не только туда, "где был унижен", как сообщал И. Б. в "К Ликомеду, на Скирос", но и где был беспечен, где был прост. Ни в одну книгу (поэтому нельзя перечитывать). Ни в одно место, где был, потому что это ты инфицирован временем, и, придя в него, заразишь и исказишь пространство, лишишь себя даже памяти о том, каким оно было.
Ну, мне-то "хорошо" - для меня вспоминание, как и любой вид формулирования, - это механизм забывания. Тем прочнее...гхм...я не помню - то, о чем со страстью и воодушевлением рассказывала, с желанием вернуться.

Трансцендирование - главная характеристика и определяющая черта религиозного акта (интенциональность, обращенность к sacrum). Мы - слишком греки. И из-за платоновской двухуровневости (из-за самой предпосылки, точки произвольного выбора) мы рассекли себя надвое, узнали о пропасти между временем и вечностью, узнали парадоксальность Инкарнации.

От концепции времени в культуре зависит форма трансцендирования. И сама обращенность, форма молитвы, и лики божеств.
Шива-Рудра мог ворваться на пир богов, сбить с ног Индру и отрубить руки Агни, убить еще кого-то, потому что сменятся кальпы - и боги родятся заново. Хотя это страшная участь - быть смертным богом: родиться снова Индрой, победившим Вритру, помня и понимая это, чтобы сделать то же самое снова. Это - невозможность завершения дел, невозможность - окончания, освобождения себя. "Мы не видим всходов на наших пашнях" - вот что сансара. Святого Георгия призывают в каждой сказке (английской ли, русской), чтобы - сделал тоже самое, Что уже сделал. И не важно, насколько ему это тяжело, не важно, сколько ни плачется и ни отпирается. Отпусков нет.
(Да, я понимаю: это надо как-то изощренно мыслить, чтобы прочувствовать эту вещь через, во-первых, Бродского, а, во-вторых, через полувымышленную агиографию одного любимого персонажа. И личный опыт, конечно.)

А вот древнеегипетское благочестию (работа Ассмана): Сущее не как вневременное, а само время - как Сущее. И я оказалась недостаточно греком. Для меня вещь вызревает во времени и, обретая какую-то иную сущность, самосущность, не стареет во времени, а выпадает из него в вечность. Да, отсекая часть моего существования.

То есть из этого становится понятно, как обращатся с вещами (мыслью, словами, образами, вещами зрения) этого мира. Как их терять и не терять себя с этой потерей.
Но непонятно именно что с Сущим. Потому что дальше логический ход - из тождества Сущего и Времени - это эманации и уплотнение.

Как выразилась Наталья Михайловна Киреева об авторе книги Экклезиаста, "в Средние века скорее бы всего сожгли, в библейские времена побили бы камнями."

***

Oct. 23rd, 2011 05:26 pm
shlomith_mirka: (Default)
Мой дом построен рядом с железнодорожными путями, "линией". Разделяют их только высаженные тополя и низенькие постройки гаражей. Иногда кажется, что ничего нет, с этого момента мир пуст ("как веревка от змеи" и "как птица" на двух разных языках), от стены с дивана видно только белое-белое небо и одна-единственная голая ветка, которая мотается там, кончиком задевая и мою перспективу в окне. Весной перед тем, как явиться, мир действительно опустевает.

Летом "за линией" белые высотки по вечерам красятся оранжевым, становятся похожими на теплый кирпич их ледяные головы.
Из-за этой железной дороги я знаю, что если сидеть и ждать на подоконнике, взгляд немного ускоряет и перемещает тебя. Потом: "взгляд смотрящего соразмеряет его с летящею птицей", на время уничтожает любое различие.
Когда проезжает электричка, как ознобом охваченный, колотится на четырех ногах сервант, звенит стекло.
Еще я с детства знаю, что существует город Рига. Желтые нарядные поезда тянутся туда по нескольку каждый день.

Поэтому я с детства знаю, как пахнут (чем? дымом? мазутом? варом?) поезда дальнего следования, а еще разъезды, где разгружаются товарняки: щебень, шпалы, плиты, мрамор. Почему-то одно время здесь разгружали именно товарняки с мрамором, я поднимала с земли отшлифованные брусочки с серыми, как будто выдутыми из трубки, дымными линиями и розоватыми изогнуто-круглыми разводами. Так дети акварелью учатся рисовать зиму и весну, розовые нежные рассветы. А бумага упрямится, притворяется наждаком, горбится и собирается черствыми катышками. Мрамор же был идеально гладок, а в руке - еще и тепл.

Сколько ни пытайся, по твоему произволу нельзя никуда вернуться: не только туда, "где был унижен", как сообщал И. Б. в "К Ликомеду, на Скирос", но и где был беспечен, где был прост. Ни в одну книгу (поэтому нельзя перечитывать). Ни в одно место, где был, потому что это ты инфицирован временем, и, придя в него, заразишь и исказишь пространство, лишишь себя даже памяти о том, каким оно было.
Ну, мне-то "хорошо" - для меня вспоминание, как и любой вид формулирования, - это механизм забывания. Тем прочнее...гхм...я не помню - то, о чем со страстью и воодушевлением рассказывала, с желанием вернуться.

Трансцендирование - главная характеристика и определяющая черта религиозного акта (интенциональность, обращенность к sacrum). Мы - слишком греки. И из-за платоновской двухуровневости (из-за самой предпосылки, точки произвольного выбора) мы рассекли себя надвое, узнали о пропасти между временем и вечностью, узнали парадоксальность Инкарнации.

От концепции времени в культуре зависит форма трансцендирования. И сама обращенность, форма молитвы, и лики божеств.
Шива-Рудра мог ворваться на пир богов, сбить с ног Индру и отрубить руки Агни, убить еще кого-то, потому что сменятся кальпы - и боги родятся заново. Хотя это страшная участь - быть смертным богом: родиться снова Индрой, победившим Вритру, помня и понимая это, чтобы сделать то же самое снова. Это - невозможность завершения дел, невозможность - окончания, освобождения себя. "Мы не видим всходов на наших пашнях" - вот что сансара. Святого Георгия призывают в каждой сказке (английской ли, русской), чтобы - сделал тоже самое, Что уже сделал. И не важно, насколько ему это тяжело, не важно, сколько ни плачется и ни отпирается. Отпусков нет.
(Да, я понимаю: это надо как-то изощренно мыслить, чтобы прочувствовать эту вещь через, во-первых, Бродского, а, во-вторых, через полувымышленную агиографию одного любимого персонажа. И личный опыт, конечно.)

А вот древнеегипетское благочестию (работа Ассмана): Сущее не как вневременное, а само время - как Сущее. И я оказалась недостаточно греком. Для меня вещь вызревает во времени и, обретая какую-то иную сущность, самосущность, не стареет во времени, а выпадает из него в вечность. Да, отсекая часть моего существования.

То есть из этого становится понятно, как обращатся с вещами (мыслью, словами, образами, вещами зрения) этого мира. Как их терять и не терять себя с этой потерей.
Но непонятно именно что с Сущим. Потому что дальше логический ход - из тождества Сущего и Времени - это эманации и уплотнение.

Как выразилась Наталья Михайловна Киреева об авторе книги Экклезиаста, "в Средние века скорее бы всего сожгли, в библейские времена побили бы камнями."

***

Oct. 23rd, 2011 05:26 pm
shlomith_mirka: (Default)
Мой дом построен рядом с железнодорожными путями, "линией". Разделяют их только высаженные тополя и низенькие постройки гаражей. Иногда кажется, что ничего нет, с этого момента мир пуст ("как веревка от змеи" и "как птица" на двух разных языках), от стены с дивана видно только белое-белое небо и одна-единственная голая ветка, которая мотается там, кончиком задевая и мою перспективу в окне. Весной перед тем, как явиться, мир действительно опустевает.

Летом "за линией" белые высотки по вечерам красятся оранжевым, становятся похожими на теплый кирпич их ледяные головы.
Из-за этой железной дороги я знаю, что если сидеть и ждать на подоконнике, взгляд немного ускоряет и перемещает тебя. Потом: "взгляд смотрящего соразмеряет его с летящею птицей", на время уничтожает любое различие.
Когда проезжает электричка, как ознобом охваченный, колотится на четырех ногах сервант, звенит стекло.
Еще я с детства знаю, что существует город Рига. Желтые нарядные поезда тянутся туда по нескольку каждый день.

Поэтому я с детства знаю, как пахнут (чем? дымом? мазутом? варом?) поезда дальнего следования, а еще разъезды, где разгружаются товарняки: щебень, шпалы, плиты, мрамор. Почему-то одно время здесь разгружали именно товарняки с мрамором, я поднимала с земли отшлифованные брусочки с серыми, как будто выдутыми из трубки, дымными линиями и розоватыми изогнуто-круглыми разводами. Так дети акварелью учатся рисовать зиму и весну, розовые нежные рассветы. А бумага упрямится, притворяется наждаком, горбится и собирается черствыми катышками. Мрамор же был идеально гладок, а в руке - еще и тепл.

Сколько ни пытайся, по твоему произволу нельзя никуда вернуться: не только туда, "где был унижен", как сообщал И. Б. в "К Ликомеду, на Скирос", но и где был беспечен, где был прост. Ни в одну книгу (поэтому нельзя перечитывать). Ни в одно место, где был, потому что это ты инфицирован временем, и, придя в него, заразишь и исказишь пространство, лишишь себя даже памяти о том, каким оно было.
Ну, мне-то "хорошо" - для меня вспоминание, как и любой вид формулирования, - это механизм забывания. Тем прочнее...гхм...я не помню - то, о чем со страстью и воодушевлением рассказывала, с желанием вернуться.

Трансцендирование - главная характеристика и определяющая черта религиозного акта (интенциональность, обращенность к sacrum). Мы - слишком греки. И из-за платоновской двухуровневости (из-за самой предпосылки, точки произвольного выбора) мы рассекли себя надвое, узнали о пропасти между временем и вечностью, узнали парадоксальность Инкарнации.

От концепции времени в культуре зависит форма трансцендирования. И сама обращенность, форма молитвы, и лики божеств.
Шива-Рудра мог ворваться на пир богов, сбить с ног Индру и отрубить руки Агни, убить еще кого-то, потому что сменятся кальпы - и боги родятся заново. Хотя это страшная участь - быть смертным богом: родиться снова Индрой, победившим Вритру, помня и понимая это, чтобы сделать то же самое снова. Это - невозможность завершения дел, невозможность - окончания, освобождения себя. "Мы не видим всходов на наших пашнях" - вот что сансара. Святого Георгия призывают в каждой сказке (английской ли, русской), чтобы - сделал тоже самое, Что уже сделал. И не важно, насколько ему это тяжело, не важно, сколько ни плачется и ни отпирается. Отпусков нет.
(Да, я понимаю: это надо как-то изощренно мыслить, чтобы прочувствовать эту вещь через, во-первых, Бродского, а, во-вторых, через полувымышленную агиографию одного любимого персонажа. И личный опыт, конечно.)

А вот древнеегипетское благочестию (работа Ассмана): Сущее не как вневременное, а само время - как Сущее. И я оказалась недостаточно греком. Для меня вещь вызревает во времени и, обретая какую-то иную сущность, самосущность, не стареет во времени, а выпадает из него в вечность. Да, отсекая часть моего существования.

То есть из этого становится понятно, как обращатся с вещами (мыслью, словами, образами, вещами зрения) этого мира. Как их терять и не терять себя с этой потерей.
Но непонятно именно что с Сущим. Потому что дальше логический ход - из тождества Сущего и Времени - это эманации и уплотнение.

Как выразилась Наталья Михайловна Киреева об авторе книги Экклезиаста, "в Средние века скорее бы всего сожгли, в библейские времена побили бы камнями."

Cielo

Oct. 17th, 2011 01:33 am
shlomith_mirka: (Default)


"Вероятно, небо."

Одна фотография - вот примерно из такого ракурса наблюдал жизнь в последних строках стихотворения один герой, "жизнь не задалась". Это какое-то давнее лето, Покровское-Стрешнево, вечереет.
Другая - сделана 1 января 2010. Этой дорогой я ходила на электричку. Теперь там не пройти. Вот такая новогодняя открытка, к тем моим печалям, которые со временем превратились в тихую жизнь, в переживание самой простой беспредметной тишины, способной еще наполниться. Весенней водой ли подняться, родить льва лета. Когда еще не было тьмы, даже Жоржа де Ла Тура с его свечкой не было. Не было, не создался еще (срок строительства такого - неделя) кафедрал, и я не стояла на платформе, ежась от налетающих за поднятый воротник снежинок, поглядывая на круглые белые часы. И земля была белая, и ветер одергивал всем прохожим пальто и куртки, и - вот впервые? - я уезжала, не спросясь и поссорившись, и слезы - по ощущению - корочками на лице замерзали.
Как давно.

Cielo

Oct. 17th, 2011 01:33 am
shlomith_mirka: (Default)


"Вероятно, небо."

Одна фотография - вот примерно из такого ракурса наблюдал жизнь в последних строках стихотворения один герой, "жизнь не задалась". Это какое-то давнее лето, Покровское-Стрешнево, вечереет.
Другая - сделана 1 января 2010. Этой дорогой я ходила на электричку. Теперь там не пройти. Вот такая новогодняя открытка, к тем моим печалям, которые со временем превратились в тихую жизнь, в переживание самой простой беспредметной тишины, способной еще наполниться. Весенней водой ли подняться, родить льва лета. Когда еще не было тьмы, даже Жоржа де Ла Тура с его свечкой не было. Не было, не создался еще (срок строительства такого - неделя) кафедрал, и я не стояла на платформе, ежась от налетающих за поднятый воротник снежинок, поглядывая на круглые белые часы. И земля была белая, и ветер одергивал всем прохожим пальто и куртки, и - вот впервые? - я уезжала, не спросясь и поссорившись, и слезы - по ощущению - корочками на лице замерзали.
Как давно.

Cielo

Oct. 17th, 2011 01:33 am
shlomith_mirka: (Default)


"Вероятно, небо."

Одна фотография - вот примерно из такого ракурса наблюдал жизнь в последних строках стихотворения один герой, "жизнь не задалась". Это какое-то давнее лето, Покровское-Стрешнево, вечереет.
Другая - сделана 1 января 2010. Этой дорогой я ходила на электричку. Теперь там не пройти. Вот такая новогодняя открытка, к тем моим печалям, которые со временем превратились в тихую жизнь, в переживание самой простой беспредметной тишины, способной еще наполниться. Весенней водой ли подняться, родить льва лета. Когда еще не было тьмы, даже Жоржа де Ла Тура с его свечкой не было. Не было, не создался еще (срок строительства такого - неделя) кафедрал, и я не стояла на платформе, ежась от налетающих за поднятый воротник снежинок, поглядывая на круглые белые часы. И земля была белая, и ветер одергивал всем прохожим пальто и куртки, и - вот впервые? - я уезжала, не спросясь и поссорившись, и слезы - по ощущению - корочками на лице замерзали.
Как давно.

shlomith_mirka: (Default)
Ну вот, разделываюсь со своим прошлым.
Чтобы ничего больше не осталось: ни в одном слове. Ничего "от головы", никаких откровений о себе, ничего не надо, хочу, чтобы ничего не осталось в этом, ничего, кроме меня. Наверное, так лучше. Если видишь - листья, то это только - листья, о них же и говори. Ничего более не надо. Прав Роальд.
shlomith_mirka: (Default)
Ну вот, разделываюсь со своим прошлым.
Чтобы ничего больше не осталось: ни в одном слове. Ничего "от головы", никаких откровений о себе, ничего не надо, хочу, чтобы ничего не осталось в этом, ничего, кроме меня. Наверное, так лучше. Если видишь - листья, то это только - листья, о них же и говори. Ничего более не надо. Прав Роальд.
shlomith_mirka: (Default)
Ну вот, разделываюсь со своим прошлым.
Чтобы ничего больше не осталось: ни в одном слове. Ничего "от головы", никаких откровений о себе, ничего не надо, хочу, чтобы ничего не осталось в этом, ничего, кроме меня. Наверное, так лучше. Если видишь - листья, то это только - листья, о них же и говори. Ничего более не надо. Прав Роальд.

***

Oct. 14th, 2011 05:20 pm
shlomith_mirka: (Default)
Не надо откладывать, не надо спешить. Я всегда слишком надолго откладывала, оставляла вещь спать - потому и выпали из моей жизни года 2008, 2009 - и она осыпается, истирается. Я не то что не узнаю ее - она не обо мне, не для меня, не имеет ко мне никакого отношения. Я смотрю теперь на это, как на высохшие листы, и чувствую в этом какую-то опасность. Неужели мне так важно сейчас помнить, ясно проживать, отдавать себе отчет в каждом дне? Даже если так, прожитых бесценных осеней и зим это никак не вернет. Лет и весен - нет, я почти не помню, только самые границы зим и осеней; потому что они и так слишком наполнены собой, куда уж мне - еще и мне - в них вместиться. От весен - одни детские воспоминания о карабликах. От лет - жуткая тоска бесконечного ада, с некоторыми перерывами: на выходные и праздники. Летом - утраты. И меня в них нет. И даже конца у лета нет, и сна летом нет. Просто в один миг все обрубается, то ли ключ в замке поворачивается и меня выпускают, то ли занавес и глубина меняются, и я выхожу. Май - это еще последнее, что радует, перед этим забытьем: когда впервые на ночь остается открытым балкон, и всю ночь слышишь и видишь, как листья касаются дорожки фонарного света, которая протягивается в наш дом, между наших кроватей, как листья ступают и сходят с нее. По ней и правда можно войти. А можно лежать и ждать.

И поторопиться - тоже нельзя. Нельзя спешить бросить, забыть, вынести за пределы себя то, что не успело еще завершиться. Нельзя что бы то ни было закончить по своему желанию, избыть. А для меня единственный механизм забывания, единственный работающий - это формулировка, определение. Я совершенно точно не смогу вспомнить близко хотя бы - то, что четко было сформулировани, абсолютно, для меня - универсально. Всё, это - затворяющая надпись. Камень над мечом и т.п. Смывающая вода. И, к сожалению, это не только средство спасения, это маховик, раскрутив который, становишься его жертвой, как Дон Кихот своих мельниц. Это самостоятельная вещь - и ее нельзя слишком усердно кормить.
Она не освобождает места для чего-то иного, она занимает его собой.

И самое важное - не торопиться говорить, пока не вызреют слова, не станут завершенной сущностью и абсолютной твоей истиной. Предметом абсолютной веры, не интеллектуальной убежденности. Как и следует читать, чтобы понять, что "ветер гонит волны от порога, омывая стопы у деревьев " и "стрелы растут, как орешник" - нужно просто этому абсолютно поверить.

И - вопрос самосохранения. Опережая это время - не изживаешь переживание, а не панически и бессмысленно сбрасываешь с себя первые признаки, первые меты, то есть - не его. Нельзя сказать, что ветка, ломающаяся под тяжестью завязи, принесла земле яблоко.

Неточно, неистинно, неправильно, недостоверно это все сказано. Это тоже не - завершилось.

***
Не нужно ничего искать, сейчас, намеренно, опасаясь не нейти. Самый верный способ не найти. Слова, становящиеся твоей абсолютной правдой, являются сами. Вообще не к тебе, ничуть не через тебя. Просто лучащийся поток. И каким-то чудесным образом он оказывается говорящим что-то важное и о тебе. И даже всецело понятным, в полноте своей принимаемым тобой. Проходящим через эту узкую щель, замочную скважину, не искажаясь и не расщепляясь, как настоящий луч света. То есть эти слова не были ни искусственными, ни "придуманными". Эти-то, протаскиваемые сквозь скважину в "реальность", в оформленность - ломаются, как ломаются игрушки. Хлам.

Это именно нашлись - затерянные, из множества вариантов - их место (материя, тело) и время (звук, этот вариант протяженности, способ соизмерения с твоей жизнью).

Я не знаю, как это происходит. И не знаю, кончно, критерия, как это - "чему абсолютно веришь". Но таких оживших моментов много, они чаще рассыпаны, но иногда сконцентрированы, собраны в одну святящуюся нить. И когда нанизываешь на нее, как бусины, свои руки одну за другой, как шаги, свою жизь воспринимаешь как чудо, веришь и не веришь ей.

Куда там Ариадне- жизнеспасительнице.

***
А собиралась вообще-то всего лишь отыскать и положить здесь, как я переводила (пересказывала, таргум получился, даже не околоперевод) Яцека Качмарского.
Не могу искать.
"Лежу, болею, сам себя жалею."
Нифига не понимаю, не прихожу в сознание, глаза не разлепляю.

***

Oct. 14th, 2011 05:20 pm
shlomith_mirka: (Default)
Не надо откладывать, не надо спешить. Я всегда слишком надолго откладывала, оставляла вещь спать - потому и выпали из моей жизни года 2008, 2009 - и она осыпается, истирается. Я не то что не узнаю ее - она не обо мне, не для меня, не имеет ко мне никакого отношения. Я смотрю теперь на это, как на высохшие листы, и чувствую в этом какую-то опасность. Неужели мне так важно сейчас помнить, ясно проживать, отдавать себе отчет в каждом дне? Даже если так, прожитых бесценных осеней и зим это никак не вернет. Лет и весен - нет, я почти не помню, только самые границы зим и осеней; потому что они и так слишком наполнены собой, куда уж мне - еще и мне - в них вместиться. От весен - одни детские воспоминания о карабликах. От лет - жуткая тоска бесконечного ада, с некоторыми перерывами: на выходные и праздники. Летом - утраты. И меня в них нет. И даже конца у лета нет, и сна летом нет. Просто в один миг все обрубается, то ли ключ в замке поворачивается и меня выпускают, то ли занавес и глубина меняются, и я выхожу. Май - это еще последнее, что радует, перед этим забытьем: когда впервые на ночь остается открытым балкон, и всю ночь слышишь и видишь, как листья касаются дорожки фонарного света, которая протягивается в наш дом, между наших кроватей, как листья ступают и сходят с нее. По ней и правда можно войти. А можно лежать и ждать.

И поторопиться - тоже нельзя. Нельзя спешить бросить, забыть, вынести за пределы себя то, что не успело еще завершиться. Нельзя что бы то ни было закончить по своему желанию, избыть. А для меня единственный механизм забывания, единственный работающий - это формулировка, определение. Я совершенно точно не смогу вспомнить близко хотя бы - то, что четко было сформулировани, абсолютно, для меня - универсально. Всё, это - затворяющая надпись. Камень над мечом и т.п. Смывающая вода. И, к сожалению, это не только средство спасения, это маховик, раскрутив который, становишься его жертвой, как Дон Кихот своих мельниц. Это самостоятельная вещь - и ее нельзя слишком усердно кормить.
Она не освобождает места для чего-то иного, она занимает его собой.

И самое важное - не торопиться говорить, пока не вызреют слова, не станут завершенной сущностью и абсолютной твоей истиной. Предметом абсолютной веры, не интеллектуальной убежденности. Как и следует читать, чтобы понять, что "ветер гонит волны от порога, омывая стопы у деревьев " и "стрелы растут, как орешник" - нужно просто этому абсолютно поверить.

И - вопрос самосохранения. Опережая это время - не изживаешь переживание, а не панически и бессмысленно сбрасываешь с себя первые признаки, первые меты, то есть - не его. Нельзя сказать, что ветка, ломающаяся под тяжестью завязи, принесла земле яблоко.

Неточно, неистинно, неправильно, недостоверно это все сказано. Это тоже не - завершилось.

***
Не нужно ничего искать, сейчас, намеренно, опасаясь не нейти. Самый верный способ не найти. Слова, становящиеся твоей абсолютной правдой, являются сами. Вообще не к тебе, ничуть не через тебя. Просто лучащийся поток. И каким-то чудесным образом он оказывается говорящим что-то важное и о тебе. И даже всецело понятным, в полноте своей принимаемым тобой. Проходящим через эту узкую щель, замочную скважину, не искажаясь и не расщепляясь, как настоящий луч света. То есть эти слова не были ни искусственными, ни "придуманными". Эти-то, протаскиваемые сквозь скважину в "реальность", в оформленность - ломаются, как ломаются игрушки. Хлам.

Это именно нашлись - затерянные, из множества вариантов - их место (материя, тело) и время (звук, этот вариант протяженности, способ соизмерения с твоей жизнью).

Я не знаю, как это происходит. И не знаю, кончно, критерия, как это - "чему абсолютно веришь". Но таких оживших моментов много, они чаще рассыпаны, но иногда сконцентрированы, собраны в одну святящуюся нить. И когда нанизываешь на нее, как бусины, свои руки одну за другой, как шаги, свою жизь воспринимаешь как чудо, веришь и не веришь ей.

Куда там Ариадне- жизнеспасительнице.

***
А собиралась вообще-то всего лишь отыскать и положить здесь, как я переводила (пересказывала, таргум получился, даже не околоперевод) Яцека Качмарского.
Не могу искать.
"Лежу, болею, сам себя жалею."
Нифига не понимаю, не прихожу в сознание, глаза не разлепляю.

***

Oct. 14th, 2011 05:20 pm
shlomith_mirka: (Default)
Не надо откладывать, не надо спешить. Я всегда слишком надолго откладывала, оставляла вещь спать - потому и выпали из моей жизни года 2008, 2009 - и она осыпается, истирается. Я не то что не узнаю ее - она не обо мне, не для меня, не имеет ко мне никакого отношения. Я смотрю теперь на это, как на высохшие листы, и чувствую в этом какую-то опасность. Неужели мне так важно сейчас помнить, ясно проживать, отдавать себе отчет в каждом дне? Даже если так, прожитых бесценных осеней и зим это никак не вернет. Лет и весен - нет, я почти не помню, только самые границы зим и осеней; потому что они и так слишком наполнены собой, куда уж мне - еще и мне - в них вместиться. От весен - одни детские воспоминания о карабликах. От лет - жуткая тоска бесконечного ада, с некоторыми перерывами: на выходные и праздники. Летом - утраты. И меня в них нет. И даже конца у лета нет, и сна летом нет. Просто в один миг все обрубается, то ли ключ в замке поворачивается и меня выпускают, то ли занавес и глубина меняются, и я выхожу. Май - это еще последнее, что радует, перед этим забытьем: когда впервые на ночь остается открытым балкон, и всю ночь слышишь и видишь, как листья касаются дорожки фонарного света, которая протягивается в наш дом, между наших кроватей, как листья ступают и сходят с нее. По ней и правда можно войти. А можно лежать и ждать.

И поторопиться - тоже нельзя. Нельзя спешить бросить, забыть, вынести за пределы себя то, что не успело еще завершиться. Нельзя что бы то ни было закончить по своему желанию, избыть. А для меня единственный механизм забывания, единственный работающий - это формулировка, определение. Я совершенно точно не смогу вспомнить близко хотя бы - то, что четко было сформулировани, абсолютно, для меня - универсально. Всё, это - затворяющая надпись. Камень над мечом и т.п. Смывающая вода. И, к сожалению, это не только средство спасения, это маховик, раскрутив который, становишься его жертвой, как Дон Кихот своих мельниц. Это самостоятельная вещь - и ее нельзя слишком усердно кормить.
Она не освобождает места для чего-то иного, она занимает его собой.

И самое важное - не торопиться говорить, пока не вызреют слова, не станут завершенной сущностью и абсолютной твоей истиной. Предметом абсолютной веры, не интеллектуальной убежденности. Как и следует читать, чтобы понять, что "ветер гонит волны от порога, омывая стопы у деревьев " и "стрелы растут, как орешник" - нужно просто этому абсолютно поверить.

И - вопрос самосохранения. Опережая это время - не изживаешь переживание, а не панически и бессмысленно сбрасываешь с себя первые признаки, первые меты, то есть - не его. Нельзя сказать, что ветка, ломающаяся под тяжестью завязи, принесла земле яблоко.

Неточно, неистинно, неправильно, недостоверно это все сказано. Это тоже не - завершилось.

***
Не нужно ничего искать, сейчас, намеренно, опасаясь не нейти. Самый верный способ не найти. Слова, становящиеся твоей абсолютной правдой, являются сами. Вообще не к тебе, ничуть не через тебя. Просто лучащийся поток. И каким-то чудесным образом он оказывается говорящим что-то важное и о тебе. И даже всецело понятным, в полноте своей принимаемым тобой. Проходящим через эту узкую щель, замочную скважину, не искажаясь и не расщепляясь, как настоящий луч света. То есть эти слова не были ни искусственными, ни "придуманными". Эти-то, протаскиваемые сквозь скважину в "реальность", в оформленность - ломаются, как ломаются игрушки. Хлам.

Это именно нашлись - затерянные, из множества вариантов - их место (материя, тело) и время (звук, этот вариант протяженности, способ соизмерения с твоей жизнью).

Я не знаю, как это происходит. И не знаю, кончно, критерия, как это - "чему абсолютно веришь". Но таких оживших моментов много, они чаще рассыпаны, но иногда сконцентрированы, собраны в одну святящуюся нить. И когда нанизываешь на нее, как бусины, свои руки одну за другой, как шаги, свою жизь воспринимаешь как чудо, веришь и не веришь ей.

Куда там Ариадне- жизнеспасительнице.

***
А собиралась вообще-то всего лишь отыскать и положить здесь, как я переводила (пересказывала, таргум получился, даже не околоперевод) Яцека Качмарского.
Не могу искать.
"Лежу, болею, сам себя жалею."
Нифига не понимаю, не прихожу в сознание, глаза не разлепляю.

***

Oct. 14th, 2011 04:55 pm
shlomith_mirka: (Default)
Ночной бред, не сплю же. И не читаю.

***
Первое понимание, чувствование "есть", "пребывает" - все же не камни или деревья, они-то как вечность (явленная) в детстве не воспринимаются, - а люди. Родители, бабушка. И со временем не меняется, ничем не подменяется эта первая "привязь": что такое жизнь и что такое твоя вечность. Любимые мной люди - они ведь для меня просто "есть". Как Б-г. Никаким иным словом не описать ни эту связанность, обусловленность меня ими, ни мою надежду: никакой надежды нет. Нет ничего, что я хотела бы каким-то образом иметь, получить, как принимают вещь - из рук в руки. Не потому, что выпросить ее или выпросить ее опустошенную копию - нельзя. Просто нет ничего, что требовало бы заполнения - чем-то. "Есть" - и это все, абсолютное.

И они для меня - непонятны, неизвестны. Непредсказуемы во всем, и не оттого ли я так смотрю на них, на каждый поворот головы, на взлет голоса - с изумлением, обновляемым ежесекундно, с восхищением таким, как будто сама к этому причастна? Так не любуются людьми, так нельзя; тем более, что по умолчанию для меня неизвестны и непредсказуемы все - и я смотреть на них начинаю с почти таким же отнесенным на дальние мили, божественным удивлением, радостным и готовым рассыпаться смехом. А мне от этого становится жутко. Пока они, чужие, не заговорят, и так сильно не изменятся во всем, всем лицом и телом, всем. Пока голос не назовет их полными именами. Как правило, они страшны. Вот была же обезьянья фуга у меня за окнами...

А ведь "свои", мои - я представить не могу, что случится, если они не будут для меня той неизвестностью, которой являются. Не знаю; ужасаюсь представить. Я не ищу себя, я не желаю видеть себя в ком-либо, и я не отражаю никого, позволяя другу видеть себя. Я не умею ничего этого. И мне кажется, что они таковы. То есть мне кажется, что я их вижу. Не столь важно вот сейчас, насколько соприкасаются то, что вижу я, и что знают они. Но если вдруг этого не будет, и это место займу я - это будет самоубийство эллипса, прозрачной оболочки эго. Ужас солипсиста, в общем, обретение объективной реальностью черт субъективной. Логика дурного кошмара, которую не то что не переубедишь, но и не переиграешь.

***

Oct. 14th, 2011 04:55 pm
shlomith_mirka: (Default)
Ночной бред, не сплю же. И не читаю.

***
Первое понимание, чувствование "есть", "пребывает" - все же не камни или деревья, они-то как вечность (явленная) в детстве не воспринимаются, - а люди. Родители, бабушка. И со временем не меняется, ничем не подменяется эта первая "привязь": что такое жизнь и что такое твоя вечность. Любимые мной люди - они ведь для меня просто "есть". Как Б-г. Никаким иным словом не описать ни эту связанность, обусловленность меня ими, ни мою надежду: никакой надежды нет. Нет ничего, что я хотела бы каким-то образом иметь, получить, как принимают вещь - из рук в руки. Не потому, что выпросить ее или выпросить ее опустошенную копию - нельзя. Просто нет ничего, что требовало бы заполнения - чем-то. "Есть" - и это все, абсолютное.

И они для меня - непонятны, неизвестны. Непредсказуемы во всем, и не оттого ли я так смотрю на них, на каждый поворот головы, на взлет голоса - с изумлением, обновляемым ежесекундно, с восхищением таким, как будто сама к этому причастна? Так не любуются людьми, так нельзя; тем более, что по умолчанию для меня неизвестны и непредсказуемы все - и я смотреть на них начинаю с почти таким же отнесенным на дальние мили, божественным удивлением, радостным и готовым рассыпаться смехом. А мне от этого становится жутко. Пока они, чужие, не заговорят, и так сильно не изменятся во всем, всем лицом и телом, всем. Пока голос не назовет их полными именами. Как правило, они страшны. Вот была же обезьянья фуга у меня за окнами...

А ведь "свои", мои - я представить не могу, что случится, если они не будут для меня той неизвестностью, которой являются. Не знаю; ужасаюсь представить. Я не ищу себя, я не желаю видеть себя в ком-либо, и я не отражаю никого, позволяя другу видеть себя. Я не умею ничего этого. И мне кажется, что они таковы. То есть мне кажется, что я их вижу. Не столь важно вот сейчас, насколько соприкасаются то, что вижу я, и что знают они. Но если вдруг этого не будет, и это место займу я - это будет самоубийство эллипса, прозрачной оболочки эго. Ужас солипсиста, в общем, обретение объективной реальностью черт субъективной. Логика дурного кошмара, которую не то что не переубедишь, но и не переиграешь.

***

Oct. 14th, 2011 04:55 pm
shlomith_mirka: (Default)
Ночной бред, не сплю же. И не читаю.

***
Первое понимание, чувствование "есть", "пребывает" - все же не камни или деревья, они-то как вечность (явленная) в детстве не воспринимаются, - а люди. Родители, бабушка. И со временем не меняется, ничем не подменяется эта первая "привязь": что такое жизнь и что такое твоя вечность. Любимые мной люди - они ведь для меня просто "есть". Как Б-г. Никаким иным словом не описать ни эту связанность, обусловленность меня ими, ни мою надежду: никакой надежды нет. Нет ничего, что я хотела бы каким-то образом иметь, получить, как принимают вещь - из рук в руки. Не потому, что выпросить ее или выпросить ее опустошенную копию - нельзя. Просто нет ничего, что требовало бы заполнения - чем-то. "Есть" - и это все, абсолютное.

И они для меня - непонятны, неизвестны. Непредсказуемы во всем, и не оттого ли я так смотрю на них, на каждый поворот головы, на взлет голоса - с изумлением, обновляемым ежесекундно, с восхищением таким, как будто сама к этому причастна? Так не любуются людьми, так нельзя; тем более, что по умолчанию для меня неизвестны и непредсказуемы все - и я смотреть на них начинаю с почти таким же отнесенным на дальние мили, божественным удивлением, радостным и готовым рассыпаться смехом. А мне от этого становится жутко. Пока они, чужие, не заговорят, и так сильно не изменятся во всем, всем лицом и телом, всем. Пока голос не назовет их полными именами. Как правило, они страшны. Вот была же обезьянья фуга у меня за окнами...

А ведь "свои", мои - я представить не могу, что случится, если они не будут для меня той неизвестностью, которой являются. Не знаю; ужасаюсь представить. Я не ищу себя, я не желаю видеть себя в ком-либо, и я не отражаю никого, позволяя другу видеть себя. Я не умею ничего этого. И мне кажется, что они таковы. То есть мне кажется, что я их вижу. Не столь важно вот сейчас, насколько соприкасаются то, что вижу я, и что знают они. Но если вдруг этого не будет, и это место займу я - это будет самоубийство эллипса, прозрачной оболочки эго. Ужас солипсиста, в общем, обретение объективной реальностью черт субъективной. Логика дурного кошмара, которую не то что не переубедишь, но и не переиграешь.

***

Oct. 13th, 2011 12:28 am
shlomith_mirka: (Default)
Речь об онтологическо-гносеологическом вопросе. Вещь для меня существует, если определена зрением, уловлена - и через то определена. Чтобы остаться в памяти и обрести какое-то независимое от первообраза существование, подобие вечности (соразмерной с моей жизнью), подобие неравного двойника, плода во мне - она требует облечься словами, быть названной особым образом, для меня истинным. Названной мною. А для меня, похоже, познание возможно только по аналогии. Это не простое сравнение, это не именование через метафору. Это продолжение одной вещи в другой, не всегда однозначное, осуществляемое разными путями, множеством вариантов сцеплений (сходств-несходств по самому мельчайшему, несущественному), или нахождение в одной вещи среды для другой, ее воды. Ни одно из пришедших, обнаруживших жизнь решений не является единственным, необходимым и обязательным. И эта принципиальная возможность множественного существования вещи, необусловленность вещи мной, моим знанием и состоянием и в то же время моя свобода (я не ищу заложенного кем-то ответа в задаче с небесспорными условиями)- чуть ли не доказательство бытия вещи и бытия меня, по крайней мере - принцип гармонии. Взаимных точек, встретившихся глаз - моих и вещи. Моей свободы, все-таки, в конце концов. Мир, проецирующийся по другую сторону хрусталика, не совершенно произволен, но и не вполне обусловлен мной, моей способностью вместить вещь: хорошо это понимать, видеть там неправильных, невозможных, как в снах, зверей.

***

Oct. 13th, 2011 12:28 am
shlomith_mirka: (Default)
Речь об онтологическо-гносеологическом вопросе. Вещь для меня существует, если определена зрением, уловлена - и через то определена. Чтобы остаться в памяти и обрести какое-то независимое от первообраза существование, подобие вечности (соразмерной с моей жизнью), подобие неравного двойника, плода во мне - она требует облечься словами, быть названной особым образом, для меня истинным. Названной мною. А для меня, похоже, познание возможно только по аналогии. Это не простое сравнение, это не именование через метафору. Это продолжение одной вещи в другой, не всегда однозначное, осуществляемое разными путями, множеством вариантов сцеплений (сходств-несходств по самому мельчайшему, несущественному), или нахождение в одной вещи среды для другой, ее воды. Ни одно из пришедших, обнаруживших жизнь решений не является единственным, необходимым и обязательным. И эта принципиальная возможность множественного существования вещи, необусловленность вещи мной, моим знанием и состоянием и в то же время моя свобода (я не ищу заложенного кем-то ответа в задаче с небесспорными условиями)- чуть ли не доказательство бытия вещи и бытия меня, по крайней мере - принцип гармонии. Взаимных точек, встретившихся глаз - моих и вещи. Моей свободы, все-таки, в конце концов. Мир, проецирующийся по другую сторону хрусталика, не совершенно произволен, но и не вполне обусловлен мной, моей способностью вместить вещь: хорошо это понимать, видеть там неправильных, невозможных, как в снах, зверей.

***

Oct. 13th, 2011 12:28 am
shlomith_mirka: (Default)
Речь об онтологическо-гносеологическом вопросе. Вещь для меня существует, если определена зрением, уловлена - и через то определена. Чтобы остаться в памяти и обрести какое-то независимое от первообраза существование, подобие вечности (соразмерной с моей жизнью), подобие неравного двойника, плода во мне - она требует облечься словами, быть названной особым образом, для меня истинным. Названной мною. А для меня, похоже, познание возможно только по аналогии. Это не простое сравнение, это не именование через метафору. Это продолжение одной вещи в другой, не всегда однозначное, осуществляемое разными путями, множеством вариантов сцеплений (сходств-несходств по самому мельчайшему, несущественному), или нахождение в одной вещи среды для другой, ее воды. Ни одно из пришедших, обнаруживших жизнь решений не является единственным, необходимым и обязательным. И эта принципиальная возможность множественного существования вещи, необусловленность вещи мной, моим знанием и состоянием и в то же время моя свобода (я не ищу заложенного кем-то ответа в задаче с небесспорными условиями)- чуть ли не доказательство бытия вещи и бытия меня, по крайней мере - принцип гармонии. Взаимных точек, встретившихся глаз - моих и вещи. Моей свободы, все-таки, в конце концов. Мир, проецирующийся по другую сторону хрусталика, не совершенно произволен, но и не вполне обусловлен мной, моей способностью вместить вещь: хорошо это понимать, видеть там неправильных, невозможных, как в снах, зверей.

***

Oct. 11th, 2011 01:45 am
shlomith_mirka: (Default)
Разбирала письма, загрустила.

Ну вот что в них в том числе было сформулировано.

***
У меня острое переживание своей смертности: такое радостное(?) непонятное(?) воодушевление(?) Хочется идти на улицу и смотреть, просто на деревья и цвет неба смотреть. Хочется разобрать свои записи. Хочется друзей давних-давних, давно не виденных случайно в электричке встретить. Эйфория, полубезумие.

***
О, это совсем не болезнь! Это круто))) Она же не истощает меня, это не страх. А как-то напротив придает сил и уверенности, торопит, будит, как будят спящих, когда спать нельзя. Мне радостно от этого, хоть пой и танцуй. Я только недавно поняла, что это такое, что с такой силой поднимает меня на ноги, заставляет не идти, а бежать, пританцовывая. Не огорчаться, что мне нагрубили в автобусе, например. Радоваться как-то очень по-особенному , что, вот, прыгая с платформы, подскользнулась и могла бы удариться затылком в бетонную стену (и всё, привет), а вот не ударилась: как будто поймали мою голову в полете. В общем, многое побуждает делать. <...>

***
Нет, не совсем так.
Ощущение собственной смертности еще и жуткое. Я иногда просыпаться стала от него и с ним. Но одновременно совершенно захватывающее: так на сторожевой башне стояла, над голой сленящей, как перламутр, скалой, а на уровне глаз горизонтали режут ласточки. Дух замирает. Там, за спиной - море. Впереди - падай, очень высоко. И здесь так же. Холодное, охватывающее меня восхищение. Я просыпаюсь - и...
Не знаю, с чем сравнить. Только однажды, когда стихотворение было очень ясной для меня правдой, соответствием. И словом мне, вестью.
Я несколько вестей за этот август нашла.
Мне снится море, вчера снилось. Я упала на дно, песчинки поднялись. Я смотрела наверх, там люди ходили и плавали, на бирюзово-зеленой воде лежало дерево. Очень красиво было виденное отсюда, со дна, сквозь воду. Как будто можно было и не дышать. И я обрадовалась этому. Я думала: "Всего-то десять метров. Может, подняться? " Оттолкнулась руками и спиной и стала подниматься. Воздуха сразу стало мучительно не хватать. Но я поднялась наверх и ушла по этому дереву от моря.

Говорю же, я спать ложусь в надежде, что приснится что-нибудь очень хорошее.

***
Cказать бесспорно точно, с внутренним осознанием наивозможной для тебя полноты тождества вещи и имени - это сделать наималейшее из деяний (и это труднее сделать, чем наивеличайшее), это СДЕЛАТЬ МАЛО, это жестом пальцев измолоть меловую гору. СДЕЛАТЬ МАЛО - это ценно. Это - также долг чести: это дать максимальную свободу другому действовать, как того требует его природа. Я человек словесной культуры; это моя природа. <...> Это надо иметь в виду, говоря со мной или слушая меня. Для меня крайне важно - сказанное. Есть причины у того, почему я говорю так, а не иначе, поэтому писать, именно произность, составлять многое и на многие вроде бы ясные темы - мне так трудно.

Между двумя предложениями может стоять оставленный не озвученным смысл. Одно предложение может не оканчиваться в самом себе или быть продолжением предыдущего, произнесенного год назад. Для меня речь превратилась в ребус. Я не знаю, кто, что вступает в нее новым голосом, когда говорит вроде бы один рассказчик, но я явно слышу многих других людей, греческий хор или "перебрасыватель", жонглар или прохожий ("привет вам, прохожий берсеркер"). Ребус, лабиринт, который горожу я сама и сама же в нем должна находить способ выйти - мне. Строки висят в воздухе, каждая обладает самостоятельным значением, абсолютным, не нуждающимся ни в чем, никакой связью с предыдущим и последующим эти строки не вынуждены. И при этом они так впаиваются друг в друга, что мне мешают знаки препинания: они искажают интонацию, которая меняет смысл в зависимости от способа произнесения. Я оставляю возможными все альтернативы: крути рулетку назад или вперед, читай строку выше или ниже, исход будет иным, исход будет разным. Эта вещь, в которую читающий вовлекается. Для меня - не игра. В его руках - опасная игрушка. Любой читатель - соучастник игры, часто нехорошей, с непредсказуемыми последствиям: вступаешь в круг, не подозревая о том, что играть придется с завязанными глазами, в темноте, с неизвестным и на жизнь. А он пока стоит с идиотской смелой - решившейся - улыбкой.
Образец такой вещи - хочешь - покажу.

Как для художника может быть важна проблема соотнесения цвета и формы, это важно для меня. <...> Вполне можно бы этот кусок пропустить. Совершенно нормально, что другому безразлично то, что условие и способ моей жизни. Вполне. <...>

Слово для меня единственный способ чувство пережить. Не говоря о том, чтобы понять что-либо, кроме чувств. Не назвав - я не понимаю; более того, вещь не названная мною для меня не существует. Я люблю свою вишню во дворе, липовую аллею, кошек с пакгауза, свернутые шуршащие листья, похожие на морские ракушки, черную собаку, электрички, темноту, верхушки деревьев - потому, что эти вещи были мной названы. Это условие их жизни во мне и моей привязанности к ним. Люди, которых я люблю, и мои звери - остались без моих слов, не поименованными, потому что мне не хватает масштаба меня - их назвать. Их назвал Б-г.

***
Я не имела права отказаться, когда ко мне обращались, уйти внутрь себя, как уходят в свою комнату. Мне некуда было уйти. Теперь и всегда - мне необходимо одиночество: место и время - там, где никто бы от меня ничего не хотел.Это может быть даже многолюдный метрополитен: там никто ко мне не обратится и не отвлечет, разве что дорогу спросит, которой я все равно не знаю и не могу знать: я по другой дороге блуждаю. Им пожертвовать совсем я не могу, я мечусь и схожу с ума, когда я не успеваю всей собой пережить и уместить вещь, пейзаж, лицо, слово - внутрь себя. Для этого нужно время и пространство тишины.

***
Стратегия "сделаю себе так плохо, как никто другой не сможет" - вещь потрясающая по своей антиэффективности. Автоматически за другим не признается право сделать мне "плохо", потому что это моя личная прерогатива, суровее, чем я с собой, никто поступить в принципе не может, потому что я cебе - и стражник, и судья, и палач. Высшая мера, что там. Дальше - любое прикосновение к тебе другого, тем более его апелляция к морали мной начинает восприниматься как посягательство на "сделать мне плохо". Так это ж моё дело! И на выходе имеем непропорциональную агрессивность к только попытавшемуся меня потрогать.
Вот всем этим я занималась долго и упорно, с рвением, достойным лучшего применения. Бей своих, короче. Чтоб вообще все боялись. Прикасаться, как к электрическому скату.

***

***

Oct. 11th, 2011 01:45 am
shlomith_mirka: (Default)
Разбирала письма, загрустила.

Ну вот что в них в том числе было сформулировано.

***
У меня острое переживание своей смертности: такое радостное(?) непонятное(?) воодушевление(?) Хочется идти на улицу и смотреть, просто на деревья и цвет неба смотреть. Хочется разобрать свои записи. Хочется друзей давних-давних, давно не виденных случайно в электричке встретить. Эйфория, полубезумие.

***
О, это совсем не болезнь! Это круто))) Она же не истощает меня, это не страх. А как-то напротив придает сил и уверенности, торопит, будит, как будят спящих, когда спать нельзя. Мне радостно от этого, хоть пой и танцуй. Я только недавно поняла, что это такое, что с такой силой поднимает меня на ноги, заставляет не идти, а бежать, пританцовывая. Не огорчаться, что мне нагрубили в автобусе, например. Радоваться как-то очень по-особенному , что, вот, прыгая с платформы, подскользнулась и могла бы удариться затылком в бетонную стену (и всё, привет), а вот не ударилась: как будто поймали мою голову в полете. В общем, многое побуждает делать. <...>

***
Нет, не совсем так.
Ощущение собственной смертности еще и жуткое. Я иногда просыпаться стала от него и с ним. Но одновременно совершенно захватывающее: так на сторожевой башне стояла, над голой сленящей, как перламутр, скалой, а на уровне глаз горизонтали режут ласточки. Дух замирает. Там, за спиной - море. Впереди - падай, очень высоко. И здесь так же. Холодное, охватывающее меня восхищение. Я просыпаюсь - и...
Не знаю, с чем сравнить. Только однажды, когда стихотворение было очень ясной для меня правдой, соответствием. И словом мне, вестью.
Я несколько вестей за этот август нашла.
Мне снится море, вчера снилось. Я упала на дно, песчинки поднялись. Я смотрела наверх, там люди ходили и плавали, на бирюзово-зеленой воде лежало дерево. Очень красиво было виденное отсюда, со дна, сквозь воду. Как будто можно было и не дышать. И я обрадовалась этому. Я думала: "Всего-то десять метров. Может, подняться? " Оттолкнулась руками и спиной и стала подниматься. Воздуха сразу стало мучительно не хватать. Но я поднялась наверх и ушла по этому дереву от моря.

Говорю же, я спать ложусь в надежде, что приснится что-нибудь очень хорошее.

***
Cказать бесспорно точно, с внутренним осознанием наивозможной для тебя полноты тождества вещи и имени - это сделать наималейшее из деяний (и это труднее сделать, чем наивеличайшее), это СДЕЛАТЬ МАЛО, это жестом пальцев измолоть меловую гору. СДЕЛАТЬ МАЛО - это ценно. Это - также долг чести: это дать максимальную свободу другому действовать, как того требует его природа. Я человек словесной культуры; это моя природа. <...> Это надо иметь в виду, говоря со мной или слушая меня. Для меня крайне важно - сказанное. Есть причины у того, почему я говорю так, а не иначе, поэтому писать, именно произность, составлять многое и на многие вроде бы ясные темы - мне так трудно.

Между двумя предложениями может стоять оставленный не озвученным смысл. Одно предложение может не оканчиваться в самом себе или быть продолжением предыдущего, произнесенного год назад. Для меня речь превратилась в ребус. Я не знаю, кто, что вступает в нее новым голосом, когда говорит вроде бы один рассказчик, но я явно слышу многих других людей, греческий хор или "перебрасыватель", жонглар или прохожий ("привет вам, прохожий берсеркер"). Ребус, лабиринт, который горожу я сама и сама же в нем должна находить способ выйти - мне. Строки висят в воздухе, каждая обладает самостоятельным значением, абсолютным, не нуждающимся ни в чем, никакой связью с предыдущим и последующим эти строки не вынуждены. И при этом они так впаиваются друг в друга, что мне мешают знаки препинания: они искажают интонацию, которая меняет смысл в зависимости от способа произнесения. Я оставляю возможными все альтернативы: крути рулетку назад или вперед, читай строку выше или ниже, исход будет иным, исход будет разным. Эта вещь, в которую читающий вовлекается. Для меня - не игра. В его руках - опасная игрушка. Любой читатель - соучастник игры, часто нехорошей, с непредсказуемыми последствиям: вступаешь в круг, не подозревая о том, что играть придется с завязанными глазами, в темноте, с неизвестным и на жизнь. А он пока стоит с идиотской смелой - решившейся - улыбкой.
Образец такой вещи - хочешь - покажу.

Как для художника может быть важна проблема соотнесения цвета и формы, это важно для меня. <...> Вполне можно бы этот кусок пропустить. Совершенно нормально, что другому безразлично то, что условие и способ моей жизни. Вполне. <...>

Слово для меня единственный способ чувство пережить. Не говоря о том, чтобы понять что-либо, кроме чувств. Не назвав - я не понимаю; более того, вещь не названная мною для меня не существует. Я люблю свою вишню во дворе, липовую аллею, кошек с пакгауза, свернутые шуршащие листья, похожие на морские ракушки, черную собаку, электрички, темноту, верхушки деревьев - потому, что эти вещи были мной названы. Это условие их жизни во мне и моей привязанности к ним. Люди, которых я люблю, и мои звери - остались без моих слов, не поименованными, потому что мне не хватает масштаба меня - их назвать. Их назвал Б-г.

***
Я не имела права отказаться, когда ко мне обращались, уйти внутрь себя, как уходят в свою комнату. Мне некуда было уйти. Теперь и всегда - мне необходимо одиночество: место и время - там, где никто бы от меня ничего не хотел.Это может быть даже многолюдный метрополитен: там никто ко мне не обратится и не отвлечет, разве что дорогу спросит, которой я все равно не знаю и не могу знать: я по другой дороге блуждаю. Им пожертвовать совсем я не могу, я мечусь и схожу с ума, когда я не успеваю всей собой пережить и уместить вещь, пейзаж, лицо, слово - внутрь себя. Для этого нужно время и пространство тишины.

***
Стратегия "сделаю себе так плохо, как никто другой не сможет" - вещь потрясающая по своей антиэффективности. Автоматически за другим не признается право сделать мне "плохо", потому что это моя личная прерогатива, суровее, чем я с собой, никто поступить в принципе не может, потому что я cебе - и стражник, и судья, и палач. Высшая мера, что там. Дальше - любое прикосновение к тебе другого, тем более его апелляция к морали мной начинает восприниматься как посягательство на "сделать мне плохо". Так это ж моё дело! И на выходе имеем непропорциональную агрессивность к только попытавшемуся меня потрогать.
Вот всем этим я занималась долго и упорно, с рвением, достойным лучшего применения. Бей своих, короче. Чтоб вообще все боялись. Прикасаться, как к электрическому скату.

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 27th, 2017 08:46 pm
Powered by Dreamwidth Studios