Aug. 3rd, 2012

shlomith_mirka: (Default)
Джива.

***

…Море: огромное, чёрное, жаркое.
Пересыпается, мелется, барабанно стучит
В перепонку ушную и тела огарок
Заново лепит из рёбер, дыхания, выжатых чьих-то амрит,

Фокусной майи… Его подпалить, не оставить в покое -
Солоно, солоно, солоно – в голову лупит, как в мяч.
Тени текут, утекая ужами от зноя,
Мошками небо искусано, камень горяч.

Выше скользят, трепыхаясь слепящими свистами,
Серпантинные ленты, воздушная чешуя.
Пощечиной вспарывать, придыханием взвизгивать:
Джива – ты, пламя, ты ара, бумажная ты змея.

1-2 августа 2012.

***
Ара - просто попугай.
shlomith_mirka: (Default)
Джива.

***

…Море: огромное, чёрное, жаркое.
Пересыпается, мелется, барабанно стучит
В перепонку ушную и тела огарок
Заново лепит из рёбер, дыхания, выжатых чьих-то амрит,

Фокусной майи… Его подпалить, не оставить в покое -
Солоно, солоно, солоно – в голову лупит, как в мяч.
Тени текут, утекая ужами от зноя,
Мошками небо искусано, камень горяч.

Выше скользят, трепыхаясь слепящими свистами,
Серпантинные ленты, воздушная чешуя.
Пощечиной вспарывать, придыханием взвизгивать:
Джива – ты, пламя, ты ара, бумажная ты змея.

1-2 августа 2012.

***
Ара - просто попугай.
shlomith_mirka: (Default)
Джива.

***

…Море: огромное, чёрное, жаркое.
Пересыпается, мелется, барабанно стучит
В перепонку ушную и тела огарок
Заново лепит из рёбер, дыхания, выжатых чьих-то амрит,

Фокусной майи… Его подпалить, не оставить в покое -
Солоно, солоно, солоно – в голову лупит, как в мяч.
Тени текут, утекая ужами от зноя,
Мошками небо искусано, камень горяч.

Выше скользят, трепыхаясь слепящими свистами,
Серпантинные ленты, воздушная чешуя.
Пощечиной вспарывать, придыханием взвизгивать:
Джива – ты, пламя, ты ара, бумажная ты змея.

1-2 августа 2012.

***
Ара - просто попугай.
shlomith_mirka: (Default)
25 июля 2012.

Заскучала по ледяным дорогам, разъезженным колесами, исчерченным, крошащимся и блестящим, как крыши или жженый сахар.

***
Пахнет жарой - даже не колкой низкорослой, не сладким клеверным духом над ней, не свешиваюшимися изъязвленными солнцем яблоками, а чем-то еще. Летают красные вертолеты, огарком чернее большая бабочка, летят, распрямив крылья, черные грязные голуби. Завязнув, плутает самолет в большой - на весь запад - туче. Резко, остро смотрится покрасневшая рябина - на голубом. В небе - шитье каких-то нарядных рубашек, стягиваются края. Наверху дышат сухо и остро серая полынь и едкая пижма, сладко и тихо пахнет мышиный горошек, я думала, я забыла его запах. У реки - душно и жарко, все заросло красными водянистыми башмачками. Трава ребристая и ярко-зеленая, не то вылепленная из стынущей краски, не то вырезанная. Единственное, что огорчает: к реке можно спуститься только по одной дороге, мимо четырех лежащих собак, и я с тоской оглядываюсь - для меня это как мимо Цербера в Аид.

***
Камешек выскакивает из-под ноги: то ли паук, маленький белый краб. Проносятся машины, таща шлейф одеколонного запаха. Похоже на старый дешевый юг. А ведь иду я сейчас мимо котельной, во дворе ее растет елка, и каждый Новый год ее наряжают - наверное, работники котельной. Я, возвращаясь от автобусной остановки, в 11 часов вижу эти красные огни посреди снежного двора и черного воздуха.

***
26 июля 2012.

Разбудил звонок - выдрал из темноты, спеленутой, отсыревшей. Спала мало - и не выбираясь в сон из своей кровати, с двух сторон стенки. Потом слушала чудовищные песни из окна: разговоры, ор, детский плач, хохот, грохот, смешки.
---
И Лена - всегда так появляется: взмахивая крыльями, ослепляет, сваливается, как Черный Плащ. Может, просто оттого, что я плохо вижу, люди для меня вырастают из-под земли, рушатся с неба, оказываются во плоти передо мной. В лучшем случае - дают мне увидеть, что проходят по земле - вот, передо мной, - шага четыре.

***
Ночью вышла на балкон - слышу по синему полиэтилену какой-то шелест, посмотрела: паук переступает - отодвинулась с уважением. Ушла с балкона, оставив его идти дальше на свою Фудзияму.

***
Черная собака в жару тяжело дышит, вывесив язык, поглядывает на меня, распласталась на асфальте. Рядом в подоржниках сидит серая кошка.

Какой-то лохматый таксик на своих маленьких ногах (гусеничном ходу) влез в самую грязную лужу: не вода - высыхающая густая вакса. Залез, прополз брюхом, вышел - шерсть свешивается, язык свешивается - смотрит на хозяев. Огорченные.

В прудах появились какие-то странные рыбки, новые. Поворачиваются, блестят боком, как лезвием. Я думала, это пузырьки воздуха со дна.

Донным илом, конечно, пахнет, камышами. Собака бегает с мячиком. Удержаться невозможно: полежала на земле, посмотрев немного на все с точки зренья жуков. Трава, небо, камыши, ветер, детская коляска, сам карапуз, собака с мячиком. Понравилось. Только читать неудобно: глаза смыкаются, голова кружится. Делать ничего не хочется.

Кастор и Поллукс умудрились сесть на одно бревно совершенно зеркально - две сгорбленные кариатиды для некого круглого входа, - и громко загрызли семечки.

О, с каким непередаваемым тихим свистом говорили мне "здрасссьте" мужчины на беговой дорожке вокруг прудов. В Бухаре фунт изюма.

***
Играли в "тарелочку", так смеялись друг на друга.

И вот - темно, пустые детские площадки, пустые качели, пустой паровоз, стадионный прожектор у станции, можно идти по поваленому столбу, никто не смотрит, можно идти походочкой Чарли Чаплина. Листья снизу блестят, как мокрые. Несколько звезд, один яркий, увешанный огнями самолет.

***
27 июля 2012.

***
Лодки привязаны к колышкам, каждая - к четырем, рассохшимся, расщепленным. Выглядит как непреднамеренная часть пейзажа, выросшее из дна самотворение, с которым человеческим рукам не справиться. Только что лодки привязать, трепыхающиеся. Растянуть, как паруса.

***
29 июля 2012.

***
Гуляли по улице, в жарком фиолетовом воздухе, гуляли, как в Одессе, только в этой пустой миражной Одессе, новой Одессе никуда нельзя было прийти. Воздух несет ноги над асфальтом, горячий, делаем в этом низком полете петли, дуги - а все идем по крыше выстроенных на склоне гаражей, по шершавому этому языку со стекающим битумом, и только какое-то восьмое чувство достраивает эти повороты, шум моря, нависающие акациевые тени. Шум, шум, а потом в тишине и запах, и холод - когда становится темнее. В городе никого нет, кроме собак и сверчков, и так еще тепло этими остаточками дня, рассеянными, сворачивмюшимися в воздухе лоскутками сиреневого и розоватого тепла. Сверчки высоко в древесной темноте. Город не тот. Собаки убегают, только во второй половине ночи две стаи будут петь на два хора. Выруливают на машинах люди, хлопает в воздухе неопрятность и брань. Бензинные шлейфы, дымные перетяжки.

Сверху видно, как на площадке для катания верхом на низком велосипеде сидит парень, сгорбившись, как в ожидании дождя. Птенец.

Только луна вчера стояла желтой вертикальной половинкой, а сегодня явилась изрытой глазными голубыми океанами кисейной планетой. А так - только окно захлопнуть.
Еще нашла здесь - те акации. С такими коричневыми стручками как из выдубленной кожи, шклестящими и сухими, и с одной веточкой белых цветов. Не решилась потрогать.

***
30 июля 2012.

***
Александр на скамейке, хоть и заводил глаза в какое-то занебесье, раньше был полон готовности встать, а нынче что-то сгорблен, укутан в непогодный плащ, укатан. Хоть и луч солнца на нем. "Хотите жить один раз?" - спрашивает девочка, запыхавшись, слезая с карусели. Хотя нет - все же веселее вблизи: весел, весел, что ему! Давно знаем друг друга, давно он все про меня знает. Нашла я его в самый одинокий и печальный период, меня даже выгнали с кладбища же... А вот он, солнечно-утешен, немного похож на гуся вблизи, снизу вверх. Мимо скачет черная гладкая кошка, молния. Играют возле в футбол крошечные дети, бледнокожие здесь, в тени, молочные белоголовые котята. Пушкина, впрочем, никто не трогает. Клумбы давно заросли травой. Конечно, не удержусь, поглажу руку, лежащую у него колене, ртутно блестящую, лунную.

***
shlomith_mirka: (Default)
25 июля 2012.

Заскучала по ледяным дорогам, разъезженным колесами, исчерченным, крошащимся и блестящим, как крыши или жженый сахар.

***
Пахнет жарой - даже не колкой низкорослой, не сладким клеверным духом над ней, не свешиваюшимися изъязвленными солнцем яблоками, а чем-то еще. Летают красные вертолеты, огарком чернее большая бабочка, летят, распрямив крылья, черные грязные голуби. Завязнув, плутает самолет в большой - на весь запад - туче. Резко, остро смотрится покрасневшая рябина - на голубом. В небе - шитье каких-то нарядных рубашек, стягиваются края. Наверху дышат сухо и остро серая полынь и едкая пижма, сладко и тихо пахнет мышиный горошек, я думала, я забыла его запах. У реки - душно и жарко, все заросло красными водянистыми башмачками. Трава ребристая и ярко-зеленая, не то вылепленная из стынущей краски, не то вырезанная. Единственное, что огорчает: к реке можно спуститься только по одной дороге, мимо четырех лежащих собак, и я с тоской оглядываюсь - для меня это как мимо Цербера в Аид.

***
Камешек выскакивает из-под ноги: то ли паук, маленький белый краб. Проносятся машины, таща шлейф одеколонного запаха. Похоже на старый дешевый юг. А ведь иду я сейчас мимо котельной, во дворе ее растет елка, и каждый Новый год ее наряжают - наверное, работники котельной. Я, возвращаясь от автобусной остановки, в 11 часов вижу эти красные огни посреди снежного двора и черного воздуха.

***
26 июля 2012.

Разбудил звонок - выдрал из темноты, спеленутой, отсыревшей. Спала мало - и не выбираясь в сон из своей кровати, с двух сторон стенки. Потом слушала чудовищные песни из окна: разговоры, ор, детский плач, хохот, грохот, смешки.
---
И Лена - всегда так появляется: взмахивая крыльями, ослепляет, сваливается, как Черный Плащ. Может, просто оттого, что я плохо вижу, люди для меня вырастают из-под земли, рушатся с неба, оказываются во плоти передо мной. В лучшем случае - дают мне увидеть, что проходят по земле - вот, передо мной, - шага четыре.

***
Ночью вышла на балкон - слышу по синему полиэтилену какой-то шелест, посмотрела: паук переступает - отодвинулась с уважением. Ушла с балкона, оставив его идти дальше на свою Фудзияму.

***
Черная собака в жару тяжело дышит, вывесив язык, поглядывает на меня, распласталась на асфальте. Рядом в подоржниках сидит серая кошка.

Какой-то лохматый таксик на своих маленьких ногах (гусеничном ходу) влез в самую грязную лужу: не вода - высыхающая густая вакса. Залез, прополз брюхом, вышел - шерсть свешивается, язык свешивается - смотрит на хозяев. Огорченные.

В прудах появились какие-то странные рыбки, новые. Поворачиваются, блестят боком, как лезвием. Я думала, это пузырьки воздуха со дна.

Донным илом, конечно, пахнет, камышами. Собака бегает с мячиком. Удержаться невозможно: полежала на земле, посмотрев немного на все с точки зренья жуков. Трава, небо, камыши, ветер, детская коляска, сам карапуз, собака с мячиком. Понравилось. Только читать неудобно: глаза смыкаются, голова кружится. Делать ничего не хочется.

Кастор и Поллукс умудрились сесть на одно бревно совершенно зеркально - две сгорбленные кариатиды для некого круглого входа, - и громко загрызли семечки.

О, с каким непередаваемым тихим свистом говорили мне "здрасссьте" мужчины на беговой дорожке вокруг прудов. В Бухаре фунт изюма.

***
Играли в "тарелочку", так смеялись друг на друга.

И вот - темно, пустые детские площадки, пустые качели, пустой паровоз, стадионный прожектор у станции, можно идти по поваленому столбу, никто не смотрит, можно идти походочкой Чарли Чаплина. Листья снизу блестят, как мокрые. Несколько звезд, один яркий, увешанный огнями самолет.

***
27 июля 2012.

***
Лодки привязаны к колышкам, каждая - к четырем, рассохшимся, расщепленным. Выглядит как непреднамеренная часть пейзажа, выросшее из дна самотворение, с которым человеческим рукам не справиться. Только что лодки привязать, трепыхающиеся. Растянуть, как паруса.

***
29 июля 2012.

***
Гуляли по улице, в жарком фиолетовом воздухе, гуляли, как в Одессе, только в этой пустой миражной Одессе, новой Одессе никуда нельзя было прийти. Воздух несет ноги над асфальтом, горячий, делаем в этом низком полете петли, дуги - а все идем по крыше выстроенных на склоне гаражей, по шершавому этому языку со стекающим битумом, и только какое-то восьмое чувство достраивает эти повороты, шум моря, нависающие акациевые тени. Шум, шум, а потом в тишине и запах, и холод - когда становится темнее. В городе никого нет, кроме собак и сверчков, и так еще тепло этими остаточками дня, рассеянными, сворачивмюшимися в воздухе лоскутками сиреневого и розоватого тепла. Сверчки высоко в древесной темноте. Город не тот. Собаки убегают, только во второй половине ночи две стаи будут петь на два хора. Выруливают на машинах люди, хлопает в воздухе неопрятность и брань. Бензинные шлейфы, дымные перетяжки.

Сверху видно, как на площадке для катания верхом на низком велосипеде сидит парень, сгорбившись, как в ожидании дождя. Птенец.

Только луна вчера стояла желтой вертикальной половинкой, а сегодня явилась изрытой глазными голубыми океанами кисейной планетой. А так - только окно захлопнуть.
Еще нашла здесь - те акации. С такими коричневыми стручками как из выдубленной кожи, шклестящими и сухими, и с одной веточкой белых цветов. Не решилась потрогать.

***
30 июля 2012.

***
Александр на скамейке, хоть и заводил глаза в какое-то занебесье, раньше был полон готовности встать, а нынче что-то сгорблен, укутан в непогодный плащ, укатан. Хоть и луч солнца на нем. "Хотите жить один раз?" - спрашивает девочка, запыхавшись, слезая с карусели. Хотя нет - все же веселее вблизи: весел, весел, что ему! Давно знаем друг друга, давно он все про меня знает. Нашла я его в самый одинокий и печальный период, меня даже выгнали с кладбища же... А вот он, солнечно-утешен, немного похож на гуся вблизи, снизу вверх. Мимо скачет черная гладкая кошка, молния. Играют возле в футбол крошечные дети, бледнокожие здесь, в тени, молочные белоголовые котята. Пушкина, впрочем, никто не трогает. Клумбы давно заросли травой. Конечно, не удержусь, поглажу руку, лежащую у него колене, ртутно блестящую, лунную.

***
shlomith_mirka: (Default)
25 июля 2012.

Заскучала по ледяным дорогам, разъезженным колесами, исчерченным, крошащимся и блестящим, как крыши или жженый сахар.

***
Пахнет жарой - даже не колкой низкорослой, не сладким клеверным духом над ней, не свешиваюшимися изъязвленными солнцем яблоками, а чем-то еще. Летают красные вертолеты, огарком чернее большая бабочка, летят, распрямив крылья, черные грязные голуби. Завязнув, плутает самолет в большой - на весь запад - туче. Резко, остро смотрится покрасневшая рябина - на голубом. В небе - шитье каких-то нарядных рубашек, стягиваются края. Наверху дышат сухо и остро серая полынь и едкая пижма, сладко и тихо пахнет мышиный горошек, я думала, я забыла его запах. У реки - душно и жарко, все заросло красными водянистыми башмачками. Трава ребристая и ярко-зеленая, не то вылепленная из стынущей краски, не то вырезанная. Единственное, что огорчает: к реке можно спуститься только по одной дороге, мимо четырех лежащих собак, и я с тоской оглядываюсь - для меня это как мимо Цербера в Аид.

***
Камешек выскакивает из-под ноги: то ли паук, маленький белый краб. Проносятся машины, таща шлейф одеколонного запаха. Похоже на старый дешевый юг. А ведь иду я сейчас мимо котельной, во дворе ее растет елка, и каждый Новый год ее наряжают - наверное, работники котельной. Я, возвращаясь от автобусной остановки, в 11 часов вижу эти красные огни посреди снежного двора и черного воздуха.

***
26 июля 2012.

Разбудил звонок - выдрал из темноты, спеленутой, отсыревшей. Спала мало - и не выбираясь в сон из своей кровати, с двух сторон стенки. Потом слушала чудовищные песни из окна: разговоры, ор, детский плач, хохот, грохот, смешки.
---
И Лена - всегда так появляется: взмахивая крыльями, ослепляет, сваливается, как Черный Плащ. Может, просто оттого, что я плохо вижу, люди для меня вырастают из-под земли, рушатся с неба, оказываются во плоти передо мной. В лучшем случае - дают мне увидеть, что проходят по земле - вот, передо мной, - шага четыре.

***
Ночью вышла на балкон - слышу по синему полиэтилену какой-то шелест, посмотрела: паук переступает - отодвинулась с уважением. Ушла с балкона, оставив его идти дальше на свою Фудзияму.

***
Черная собака в жару тяжело дышит, вывесив язык, поглядывает на меня, распласталась на асфальте. Рядом в подоржниках сидит серая кошка.

Какой-то лохматый таксик на своих маленьких ногах (гусеничном ходу) влез в самую грязную лужу: не вода - высыхающая густая вакса. Залез, прополз брюхом, вышел - шерсть свешивается, язык свешивается - смотрит на хозяев. Огорченные.

В прудах появились какие-то странные рыбки, новые. Поворачиваются, блестят боком, как лезвием. Я думала, это пузырьки воздуха со дна.

Донным илом, конечно, пахнет, камышами. Собака бегает с мячиком. Удержаться невозможно: полежала на земле, посмотрев немного на все с точки зренья жуков. Трава, небо, камыши, ветер, детская коляска, сам карапуз, собака с мячиком. Понравилось. Только читать неудобно: глаза смыкаются, голова кружится. Делать ничего не хочется.

Кастор и Поллукс умудрились сесть на одно бревно совершенно зеркально - две сгорбленные кариатиды для некого круглого входа, - и громко загрызли семечки.

О, с каким непередаваемым тихим свистом говорили мне "здрасссьте" мужчины на беговой дорожке вокруг прудов. В Бухаре фунт изюма.

***
Играли в "тарелочку", так смеялись друг на друга.

И вот - темно, пустые детские площадки, пустые качели, пустой паровоз, стадионный прожектор у станции, можно идти по поваленому столбу, никто не смотрит, можно идти походочкой Чарли Чаплина. Листья снизу блестят, как мокрые. Несколько звезд, один яркий, увешанный огнями самолет.

***
27 июля 2012.

***
Лодки привязаны к колышкам, каждая - к четырем, рассохшимся, расщепленным. Выглядит как непреднамеренная часть пейзажа, выросшее из дна самотворение, с которым человеческим рукам не справиться. Только что лодки привязать, трепыхающиеся. Растянуть, как паруса.

***
29 июля 2012.

***
Гуляли по улице, в жарком фиолетовом воздухе, гуляли, как в Одессе, только в этой пустой миражной Одессе, новой Одессе никуда нельзя было прийти. Воздух несет ноги над асфальтом, горячий, делаем в этом низком полете петли, дуги - а все идем по крыше выстроенных на склоне гаражей, по шершавому этому языку со стекающим битумом, и только какое-то восьмое чувство достраивает эти повороты, шум моря, нависающие акациевые тени. Шум, шум, а потом в тишине и запах, и холод - когда становится темнее. В городе никого нет, кроме собак и сверчков, и так еще тепло этими остаточками дня, рассеянными, сворачивмюшимися в воздухе лоскутками сиреневого и розоватого тепла. Сверчки высоко в древесной темноте. Город не тот. Собаки убегают, только во второй половине ночи две стаи будут петь на два хора. Выруливают на машинах люди, хлопает в воздухе неопрятность и брань. Бензинные шлейфы, дымные перетяжки.

Сверху видно, как на площадке для катания верхом на низком велосипеде сидит парень, сгорбившись, как в ожидании дождя. Птенец.

Только луна вчера стояла желтой вертикальной половинкой, а сегодня явилась изрытой глазными голубыми океанами кисейной планетой. А так - только окно захлопнуть.
Еще нашла здесь - те акации. С такими коричневыми стручками как из выдубленной кожи, шклестящими и сухими, и с одной веточкой белых цветов. Не решилась потрогать.

***
30 июля 2012.

***
Александр на скамейке, хоть и заводил глаза в какое-то занебесье, раньше был полон готовности встать, а нынче что-то сгорблен, укутан в непогодный плащ, укатан. Хоть и луч солнца на нем. "Хотите жить один раз?" - спрашивает девочка, запыхавшись, слезая с карусели. Хотя нет - все же веселее вблизи: весел, весел, что ему! Давно знаем друг друга, давно он все про меня знает. Нашла я его в самый одинокий и печальный период, меня даже выгнали с кладбища же... А вот он, солнечно-утешен, немного похож на гуся вблизи, снизу вверх. Мимо скачет черная гладкая кошка, молния. Играют возле в футбол крошечные дети, бледнокожие здесь, в тени, молочные белоголовые котята. Пушкина, впрочем, никто не трогает. Клумбы давно заросли травой. Конечно, не удержусь, поглажу руку, лежащую у него колене, ртутно блестящую, лунную.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 1 августа 2012.

Там и той ночью: в темноте мир кажется перевернутым, так, как будто ты подскользнулся и поехал вниз к реке по черно-блистающей ледяной дороге, полетел лицом вверх в исколотое звездчатое небо, но затылком вперед. Мир точно перевернулся, и даже церковь стала воронкой, замерзшей от холода реки и заиндевевшей, через которую в землю льется и свистит небо. Оврага не видно, края не видно, не видно реки. Всё - перебрасываемая из руки в руку темнота, головокружительная, вся в рубиновой, глубинной синей, белой вспархивающей пыли. Смейся, дыши ею, глотай. Мы действительно смеялись, пока наши шаги множились квартетами под аркой, пока мы озирались и видели над плечом белую мглистую ель церкви, - над рекой притихли. Реки, собственно, не было: черное внизу стало белым, а потом белое внизу стало черным. Остров: отсеки и падай, плыви. Мы отчалили. Зимой n-го года. Мы ничего не сказали друг другу. Я тогда впервые обернулась с тем, чтобы "сразу увидеть много"; потом узнала, что так бывает, когда отплываешь на лодке. Увидела много километров Москвы, расстилающегося полотна, леса, дорог, вращающихся вокруг этой оси и покидающих этот центр, точку нуля, иглу, у которой мы стоим. Любой звук взлетал невысоко и отпадал, отразившись от стен шатрового верха, падал в снег, оставив лунку - вроде следа ноги.
Но не это главное, не то, что я увидела, как можно видеть. Это была радость перед расхождением. Женился и вышла замуж - но союз был заключен не между нами. Я сделала вообще нечто третье.
Но как же мы были воодушевлены и полны друг другом: для этого не требовалось даже знать и понимать отдельно каждого из нас. На обратном пути, закоченевшие, мы бегали и хлопали друг друга по спине - вдоль пустой трассы, по которой ветер мел нас, в глазах кололо от этих красных огоньков от земли, черного льда, взвеси под фонарями, от варежек. Дошли, попрощались. Как будто не мы - а сорокалетние - тогда.

***
2 августа 2012,

***
Солнце жарит уже тихо, устало. Так же ржаво-бархатная бабочка перемахивает над низкой растительностью школьного двора. Листья сморщенные шаркают по асфальту, подвигаемые ветром; на слух кажется, что подошла робкая собака и остановилась за спиной. Ветер вообще двигает много разных фигур: облачных, теневых, более плотных, вот как эти жесткие растительные ракушки, а еще - фигуры запахов. Сейчас сдвинулся свет, деревья показались поделтевшими и поредевшими, а запахло нежным и сладким - что тише, чем липы.
Рано, раньше срока созели березовые семена, запеклись розоватым и рыжим. Ими заполнены трещины в асфальте. Можно нагнуться и проследить, какие озера, какие скалы и каньоны испещрили, расскли школьный двор. Пустые окна, блестящие прохладно и зелено. Отощавшие кусты, безмолвные, над низкими яркими оранжевыми клумбами. Мел и асфальт, крошки и щели. Тени - оттуда туда - отовсюду, как протянутые полотна, снизки огромных простыней, белья наоборот. Странно, что во дворе сейчас почти никто не играет. Желтые полоски по земле и налетающий сухой древесный свист, блестит полоса препятствий.
Мне сегодня приснилось, что я сбежала из дома, без вещей, в джинсах и майке, и в пустом синем вечере стояла на крыльце школы и, задрав голову, слушала гудки в телефоне. Я звонила в школу и искала новую работу. А еще кто-то гадал мне, невидимый, и я слышала: ты не слива, ты - абрикосовая косточка.

Валяются уже помягчевшие, ухмылющиеся печеными земляными боками яблоки. Когда идешь, свет через решетку школьного забора ослепляет тебя и меняет лица идущих навстречу; как в кинофильме братьев Люмьер. Дымит двор пылью; но и правда пахнет первыми осенними дымками. Скребет голубь на карнизе пятого этажа - заставляет посмотреть на себя высотник.
Между нижним краем дышащих яблонь и белым клевером золотится мошкара.

***
Последнее время почти каждую ночь, когда я лежу и не сплю, мне хочется собраться, одеться и тихонько выйти на улицу. Сначала пройти по зеленому коридору, сырому и тихому, как будто им не на свет выходишь, а скользишь на дно, прямо с каждой покатой ступеньки, каждым шагом. Потом - идти по улицам, тихим, не имеющим еще ясного цвета и вовсе никакого запаха, идти, идти, вынужденно беззвучно, а потом, может быть, бежать. По гравию, по школьному стадиону, по асфальту.
А среди яркого дня выйдя на железнодорожную насыпь, рельсы, мне хочется танцевать, и я не удерживаюсь, слежу за тенями своих рук, останавливаюсь и смотрю на их течение, на ослепленные облака, у меня в этом грохоте поездов и осыпающейся щебенке почему-то включается мелодичная, слабая музыка.
А, встречаясь с людьми, мне хочется язвить, высовываться в форточку, с кем-нибудь громко смеяться, скаля зубы, - и этим веселиться.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 1 августа 2012.

Там и той ночью: в темноте мир кажется перевернутым, так, как будто ты подскользнулся и поехал вниз к реке по черно-блистающей ледяной дороге, полетел лицом вверх в исколотое звездчатое небо, но затылком вперед. Мир точно перевернулся, и даже церковь стала воронкой, замерзшей от холода реки и заиндевевшей, через которую в землю льется и свистит небо. Оврага не видно, края не видно, не видно реки. Всё - перебрасываемая из руки в руку темнота, головокружительная, вся в рубиновой, глубинной синей, белой вспархивающей пыли. Смейся, дыши ею, глотай. Мы действительно смеялись, пока наши шаги множились квартетами под аркой, пока мы озирались и видели над плечом белую мглистую ель церкви, - над рекой притихли. Реки, собственно, не было: черное внизу стало белым, а потом белое внизу стало черным. Остров: отсеки и падай, плыви. Мы отчалили. Зимой n-го года. Мы ничего не сказали друг другу. Я тогда впервые обернулась с тем, чтобы "сразу увидеть много"; потом узнала, что так бывает, когда отплываешь на лодке. Увидела много километров Москвы, расстилающегося полотна, леса, дорог, вращающихся вокруг этой оси и покидающих этот центр, точку нуля, иглу, у которой мы стоим. Любой звук взлетал невысоко и отпадал, отразившись от стен шатрового верха, падал в снег, оставив лунку - вроде следа ноги.
Но не это главное, не то, что я увидела, как можно видеть. Это была радость перед расхождением. Женился и вышла замуж - но союз был заключен не между нами. Я сделала вообще нечто третье.
Но как же мы были воодушевлены и полны друг другом: для этого не требовалось даже знать и понимать отдельно каждого из нас. На обратном пути, закоченевшие, мы бегали и хлопали друг друга по спине - вдоль пустой трассы, по которой ветер мел нас, в глазах кололо от этих красных огоньков от земли, черного льда, взвеси под фонарями, от варежек. Дошли, попрощались. Как будто не мы - а сорокалетние - тогда.

***
2 августа 2012,

***
Солнце жарит уже тихо, устало. Так же ржаво-бархатная бабочка перемахивает над низкой растительностью школьного двора. Листья сморщенные шаркают по асфальту, подвигаемые ветром; на слух кажется, что подошла робкая собака и остановилась за спиной. Ветер вообще двигает много разных фигур: облачных, теневых, более плотных, вот как эти жесткие растительные ракушки, а еще - фигуры запахов. Сейчас сдвинулся свет, деревья показались поделтевшими и поредевшими, а запахло нежным и сладким - что тише, чем липы.
Рано, раньше срока созели березовые семена, запеклись розоватым и рыжим. Ими заполнены трещины в асфальте. Можно нагнуться и проследить, какие озера, какие скалы и каньоны испещрили, расскли школьный двор. Пустые окна, блестящие прохладно и зелено. Отощавшие кусты, безмолвные, над низкими яркими оранжевыми клумбами. Мел и асфальт, крошки и щели. Тени - оттуда туда - отовсюду, как протянутые полотна, снизки огромных простыней, белья наоборот. Странно, что во дворе сейчас почти никто не играет. Желтые полоски по земле и налетающий сухой древесный свист, блестит полоса препятствий.
Мне сегодня приснилось, что я сбежала из дома, без вещей, в джинсах и майке, и в пустом синем вечере стояла на крыльце школы и, задрав голову, слушала гудки в телефоне. Я звонила в школу и искала новую работу. А еще кто-то гадал мне, невидимый, и я слышала: ты не слива, ты - абрикосовая косточка.

Валяются уже помягчевшие, ухмылющиеся печеными земляными боками яблоки. Когда идешь, свет через решетку школьного забора ослепляет тебя и меняет лица идущих навстречу; как в кинофильме братьев Люмьер. Дымит двор пылью; но и правда пахнет первыми осенними дымками. Скребет голубь на карнизе пятого этажа - заставляет посмотреть на себя высотник.
Между нижним краем дышащих яблонь и белым клевером золотится мошкара.

***
Последнее время почти каждую ночь, когда я лежу и не сплю, мне хочется собраться, одеться и тихонько выйти на улицу. Сначала пройти по зеленому коридору, сырому и тихому, как будто им не на свет выходишь, а скользишь на дно, прямо с каждой покатой ступеньки, каждым шагом. Потом - идти по улицам, тихим, не имеющим еще ясного цвета и вовсе никакого запаха, идти, идти, вынужденно беззвучно, а потом, может быть, бежать. По гравию, по школьному стадиону, по асфальту.
А среди яркого дня выйдя на железнодорожную насыпь, рельсы, мне хочется танцевать, и я не удерживаюсь, слежу за тенями своих рук, останавливаюсь и смотрю на их течение, на ослепленные облака, у меня в этом грохоте поездов и осыпающейся щебенке почему-то включается мелодичная, слабая музыка.
А, встречаясь с людьми, мне хочется язвить, высовываться в форточку, с кем-нибудь громко смеяться, скаля зубы, - и этим веселиться.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 1 августа 2012.

Там и той ночью: в темноте мир кажется перевернутым, так, как будто ты подскользнулся и поехал вниз к реке по черно-блистающей ледяной дороге, полетел лицом вверх в исколотое звездчатое небо, но затылком вперед. Мир точно перевернулся, и даже церковь стала воронкой, замерзшей от холода реки и заиндевевшей, через которую в землю льется и свистит небо. Оврага не видно, края не видно, не видно реки. Всё - перебрасываемая из руки в руку темнота, головокружительная, вся в рубиновой, глубинной синей, белой вспархивающей пыли. Смейся, дыши ею, глотай. Мы действительно смеялись, пока наши шаги множились квартетами под аркой, пока мы озирались и видели над плечом белую мглистую ель церкви, - над рекой притихли. Реки, собственно, не было: черное внизу стало белым, а потом белое внизу стало черным. Остров: отсеки и падай, плыви. Мы отчалили. Зимой n-го года. Мы ничего не сказали друг другу. Я тогда впервые обернулась с тем, чтобы "сразу увидеть много"; потом узнала, что так бывает, когда отплываешь на лодке. Увидела много километров Москвы, расстилающегося полотна, леса, дорог, вращающихся вокруг этой оси и покидающих этот центр, точку нуля, иглу, у которой мы стоим. Любой звук взлетал невысоко и отпадал, отразившись от стен шатрового верха, падал в снег, оставив лунку - вроде следа ноги.
Но не это главное, не то, что я увидела, как можно видеть. Это была радость перед расхождением. Женился и вышла замуж - но союз был заключен не между нами. Я сделала вообще нечто третье.
Но как же мы были воодушевлены и полны друг другом: для этого не требовалось даже знать и понимать отдельно каждого из нас. На обратном пути, закоченевшие, мы бегали и хлопали друг друга по спине - вдоль пустой трассы, по которой ветер мел нас, в глазах кололо от этих красных огоньков от земли, черного льда, взвеси под фонарями, от варежек. Дошли, попрощались. Как будто не мы - а сорокалетние - тогда.

***
2 августа 2012,

***
Солнце жарит уже тихо, устало. Так же ржаво-бархатная бабочка перемахивает над низкой растительностью школьного двора. Листья сморщенные шаркают по асфальту, подвигаемые ветром; на слух кажется, что подошла робкая собака и остановилась за спиной. Ветер вообще двигает много разных фигур: облачных, теневых, более плотных, вот как эти жесткие растительные ракушки, а еще - фигуры запахов. Сейчас сдвинулся свет, деревья показались поделтевшими и поредевшими, а запахло нежным и сладким - что тише, чем липы.
Рано, раньше срока созели березовые семена, запеклись розоватым и рыжим. Ими заполнены трещины в асфальте. Можно нагнуться и проследить, какие озера, какие скалы и каньоны испещрили, расскли школьный двор. Пустые окна, блестящие прохладно и зелено. Отощавшие кусты, безмолвные, над низкими яркими оранжевыми клумбами. Мел и асфальт, крошки и щели. Тени - оттуда туда - отовсюду, как протянутые полотна, снизки огромных простыней, белья наоборот. Странно, что во дворе сейчас почти никто не играет. Желтые полоски по земле и налетающий сухой древесный свист, блестит полоса препятствий.
Мне сегодня приснилось, что я сбежала из дома, без вещей, в джинсах и майке, и в пустом синем вечере стояла на крыльце школы и, задрав голову, слушала гудки в телефоне. Я звонила в школу и искала новую работу. А еще кто-то гадал мне, невидимый, и я слышала: ты не слива, ты - абрикосовая косточка.

Валяются уже помягчевшие, ухмылющиеся печеными земляными боками яблоки. Когда идешь, свет через решетку школьного забора ослепляет тебя и меняет лица идущих навстречу; как в кинофильме братьев Люмьер. Дымит двор пылью; но и правда пахнет первыми осенними дымками. Скребет голубь на карнизе пятого этажа - заставляет посмотреть на себя высотник.
Между нижним краем дышащих яблонь и белым клевером золотится мошкара.

***
Последнее время почти каждую ночь, когда я лежу и не сплю, мне хочется собраться, одеться и тихонько выйти на улицу. Сначала пройти по зеленому коридору, сырому и тихому, как будто им не на свет выходишь, а скользишь на дно, прямо с каждой покатой ступеньки, каждым шагом. Потом - идти по улицам, тихим, не имеющим еще ясного цвета и вовсе никакого запаха, идти, идти, вынужденно беззвучно, а потом, может быть, бежать. По гравию, по школьному стадиону, по асфальту.
А среди яркого дня выйдя на железнодорожную насыпь, рельсы, мне хочется танцевать, и я не удерживаюсь, слежу за тенями своих рук, останавливаюсь и смотрю на их течение, на ослепленные облака, у меня в этом грохоте поездов и осыпающейся щебенке почему-то включается мелодичная, слабая музыка.
А, встречаясь с людьми, мне хочется язвить, высовываться в форточку, с кем-нибудь громко смеяться, скаля зубы, - и этим веселиться.

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 06:37 pm
Powered by Dreamwidth Studios