Jul. 20th, 2012

***

Jul. 20th, 2012 03:29 pm
shlomith_mirka: (Default)
***
Из-за дверных петель,
Из-за твоих заушин –
Скворечным скрипом звук,
Cкрипичным знаком - тень.
Исхлёстанный судьбой,
Измучен и задушен,
И вот уже идёшь
И валишься в постель.

Какие ещё сны,
Какое зимой лето.
Сугробно валит снег,
И оплеухой хмель.
Разобранный мотор,
Разбитая комета,
И непонятно как
Ложатся стопки дней.

Когда-нибудь поймешь -
И райские растяжки
Минуешь, вовсе не
За яблоками тщась
Проникнуть. Просто нож,
Избитые баклажки,
И солнце по стене
Отматывает час.

Двор, выйти как всегда,
Бездельно руки в брюки.
Крошится вещества
Прозрачная слюда.
То ли в глазах песок,
Но, взятый на поруки,
Не вовремя нырыть,
Где дышит круг – вода.

И сколько можешь лет
Следишь: оно восходит,
И лекарь чумовой
На маскарад спешит.
И скусывать юнцом
Фонарика смородин,
Когда на берегу
Лежишь, лежишь, лежишь.

И лекарь с хитрецой
Монетой в кружке звякнет.
Учился плавать – вот,
И от воды болит.
Он обнимал рукой
И понимал без знака
Уменье плыть и течь –
И в жабры вдунул им.

Какой-нибудь зарок,
Остаток донных кладов,
В гирляндах сад и парк -
И город штормовой.
А ты опять во сне
Учился в детстве плавать
И шлёпал по воде,
Крича, как чумовой.

Из тени в новый свет
Колумбовой награды,
И солнца решето
Мелькает и пылит.
По лестницам беги
Быстрее их распада,
От старых, старых снов
Беги, от старых лип.

17 июля 2012.

***

Jul. 20th, 2012 03:29 pm
shlomith_mirka: (Default)
***
Из-за дверных петель,
Из-за твоих заушин –
Скворечным скрипом звук,
Cкрипичным знаком - тень.
Исхлёстанный судьбой,
Измучен и задушен,
И вот уже идёшь
И валишься в постель.

Какие ещё сны,
Какое зимой лето.
Сугробно валит снег,
И оплеухой хмель.
Разобранный мотор,
Разбитая комета,
И непонятно как
Ложатся стопки дней.

Когда-нибудь поймешь -
И райские растяжки
Минуешь, вовсе не
За яблоками тщась
Проникнуть. Просто нож,
Избитые баклажки,
И солнце по стене
Отматывает час.

Двор, выйти как всегда,
Бездельно руки в брюки.
Крошится вещества
Прозрачная слюда.
То ли в глазах песок,
Но, взятый на поруки,
Не вовремя нырыть,
Где дышит круг – вода.

И сколько можешь лет
Следишь: оно восходит,
И лекарь чумовой
На маскарад спешит.
И скусывать юнцом
Фонарика смородин,
Когда на берегу
Лежишь, лежишь, лежишь.

И лекарь с хитрецой
Монетой в кружке звякнет.
Учился плавать – вот,
И от воды болит.
Он обнимал рукой
И понимал без знака
Уменье плыть и течь –
И в жабры вдунул им.

Какой-нибудь зарок,
Остаток донных кладов,
В гирляндах сад и парк -
И город штормовой.
А ты опять во сне
Учился в детстве плавать
И шлёпал по воде,
Крича, как чумовой.

Из тени в новый свет
Колумбовой награды,
И солнца решето
Мелькает и пылит.
По лестницам беги
Быстрее их распада,
От старых, старых снов
Беги, от старых лип.

17 июля 2012.

***

Jul. 20th, 2012 03:29 pm
shlomith_mirka: (Default)
***
Из-за дверных петель,
Из-за твоих заушин –
Скворечным скрипом звук,
Cкрипичным знаком - тень.
Исхлёстанный судьбой,
Измучен и задушен,
И вот уже идёшь
И валишься в постель.

Какие ещё сны,
Какое зимой лето.
Сугробно валит снег,
И оплеухой хмель.
Разобранный мотор,
Разбитая комета,
И непонятно как
Ложатся стопки дней.

Когда-нибудь поймешь -
И райские растяжки
Минуешь, вовсе не
За яблоками тщась
Проникнуть. Просто нож,
Избитые баклажки,
И солнце по стене
Отматывает час.

Двор, выйти как всегда,
Бездельно руки в брюки.
Крошится вещества
Прозрачная слюда.
То ли в глазах песок,
Но, взятый на поруки,
Не вовремя нырыть,
Где дышит круг – вода.

И сколько можешь лет
Следишь: оно восходит,
И лекарь чумовой
На маскарад спешит.
И скусывать юнцом
Фонарика смородин,
Когда на берегу
Лежишь, лежишь, лежишь.

И лекарь с хитрецой
Монетой в кружке звякнет.
Учился плавать – вот,
И от воды болит.
Он обнимал рукой
И понимал без знака
Уменье плыть и течь –
И в жабры вдунул им.

Какой-нибудь зарок,
Остаток донных кладов,
В гирляндах сад и парк -
И город штормовой.
А ты опять во сне
Учился в детстве плавать
И шлёпал по воде,
Крича, как чумовой.

Из тени в новый свет
Колумбовой награды,
И солнца решето
Мелькает и пылит.
По лестницам беги
Быстрее их распада,
От старых, старых снов
Беги, от старых лип.

17 июля 2012.
shlomith_mirka: (Default)
***
2 июля 2012.

Судак.
Про ту армянскую церковку, не работающую, но с не сбитым крестом над дверью, неповрежденным, не битым ликом. Я увидела из сплетения кустов и повалившегося забора, от солнечного дуба, под которым стояла, ослепленная, радужной завернутая паутиной: я слепну от солнца, а оно течет стекольными сколами, вулканическим стынущим жаром, по лицу, глазам, загоревшим рукам. То солнце было сладким, как шелковица, хлестким, как шелковица. Тянулось реками из досок заборов, сверху, упадало впереди на дорогу, как мяч, превращало пыль дорожную в вязкий мед, жалящий, но он вился вокруг ног и ноги легко носили его.
Я свернула. Прошла по колючей траве, бетонным лежащим плитам, на которых - камешки, прутья арматуры - как прутья куста, пыль, стеклышки. Прошла. Перед церковкой - пусто, наглухо закрыты все поверхности: стой на желтой площадке перед, гладь стену (и не бери из нее гвоздя), поднимай голову у ворот. Там за пустырем можно было увидеть - и горб горы, и крепость, уже темно-отдаленные, уже пахнущие здешними ягодами видения, тоже темно-красными, сморщенными. Ни кузнечиков, ни змей. Только маленькое кладбище, может быть, семьи, - тесно вплотную за заборчиком, закрытом на замок. Если и были цветы, то они были высушены до папиросной легкости и унесены совсем - в траву, в землю, к крепости, в море, в соль воздуха. Я поняла, что многие вывороченные плиты - должны быть с именами. Так и есть - нашла пальцами на боку, имена, отчества, фамилии - семьи.
Так на ощупь я читала только еще один раз, на одном камне - в парке на Соколе, студенту Сергею Александровичу. Я потом ему привезла свои выпускные тюльпаны, вернее, один - мой, а два других мне подарили девушки. Февраль, рыхлый черный снег, былые подвявшие тюльпаны, ну я обещала.

Это была вторая маленькая армянская церковь - из того же камня, что и крепость. От которого не осыпается песок, не скрипит, даже если вести по шву пальцами, и падает черная тень - легким прямоугольником. Первая была открыта.

***
2 июля 2012.

***
Проза милосердна, стихи безжалостны. К читающему. К произносящему впервые - странным образом тоже. Из-за того, что ты не хочешь, а оно становится тем и таким, чего ты не хочешь. Читающий видит это: чем стало.
Перенося максимумы разнородного минимальным количеством слов, сражает разверткой. Молниеносны, свернуты, как динамит.

Проснулась как больная, в жару, с мутным сознанием, помнящим другие слова и в четвертьсне видящим еще некую третью историю. С сырой головой.

Вспомнила Арсения. Даже имя вспомнила. Как фотоснимок, сделанный в другом месте, свете, жизни, в другом случае жизни. Так похож, как негатив. Потому темноволос.

***
Ростропович на своем столбе - распахнувший локти, крылья фрака, пронизывает смычком и собственные бесстекольные очки, и провода - они ему и виолончель воздушная, огромная, как город, они ему и нотные линейки для музыки. Склонился хищно и предполетно, скрипит наклонившися остроногим стулом. Очкастое лицо с клювом, очки над впалыми щеками.
Кто-то положил Ростроповичу на постамент конфетку в золотистой обёртке.
А льву под ноги насыпали мелких монет. Передо львом, оказывается, растут его цветы - ромашки, и пахнет ими вяжуще-сладко, если наступить, ходят голуби у его ног, собаки. "Гуляют там животные..."
Мальчик на льве подрос. Волосы убрал с лица, по-взрослому за спиной. И лицо все больше похоже на лунный ограненый камешек, только темный, нос все тоньше - как-то спокоен он стал с безнадежной своей миссией, видно, так и надо понимать. Крылья не настоящие, не взлетит. Не удержалась, погладила его по пальцам свесившейся с львиного бока ноги.
Невдалеке азербайджаеский поэт в садике сидит один, на скале, как будто ни для кого, молча составляет свою нагорную проповедь. Чалму бы я не заметила. Сцепленные руки и книга и птичье лицо.
"Птицей, птицей" и он был.

***

4 июля 2012.

***
Как тяжело и все-таки как сладко, приехав, вымыться холодной и теплой водой, лечь ввиду кошки, собравшейся в три комочка. С отяжелевшей от жары головой с как будто снятым верхом, а в этот верх насыпаны семена, и из них прорастают деревья и колышат тенями и ветками, теми, за окном. С горящими, как натертыми горячим песком, ступными, ставшими тонкими, плоскими и ватными. И по спине как будто холодок, как память о тополином пухе, уже давно, месяц как улетевшем, смытом дождем июня, пробегает, рябью гребет. Так еще кошка лапой ступает.
И облака плывут: "Dona, dona, dona, dona..." И зеленое что-то пламенеет и шелестит неслышно, одним высоким движением, какое-то речное дерево, выросшее, как перевитая жилами сильная рука, плоть, с пылающей на пальцах горючей, эфирной музыкой; запах ее, течение ее, зеленая плоть ее протяжённая - сонные и в этом ослепительно быстрые, валящие с ног тельца - ударом молота. Это, конечно, грань. Осыпание, засыпание, но дерево реально. Кто купины не видел - увидеть может.
И облака: "Dona, dona, dona, dona..."
Всего достаточно, чтобы не сойти с места - или перенестись молниеносно в другое.

***
shlomith_mirka: (Default)
***
2 июля 2012.

Судак.
Про ту армянскую церковку, не работающую, но с не сбитым крестом над дверью, неповрежденным, не битым ликом. Я увидела из сплетения кустов и повалившегося забора, от солнечного дуба, под которым стояла, ослепленная, радужной завернутая паутиной: я слепну от солнца, а оно течет стекольными сколами, вулканическим стынущим жаром, по лицу, глазам, загоревшим рукам. То солнце было сладким, как шелковица, хлестким, как шелковица. Тянулось реками из досок заборов, сверху, упадало впереди на дорогу, как мяч, превращало пыль дорожную в вязкий мед, жалящий, но он вился вокруг ног и ноги легко носили его.
Я свернула. Прошла по колючей траве, бетонным лежащим плитам, на которых - камешки, прутья арматуры - как прутья куста, пыль, стеклышки. Прошла. Перед церковкой - пусто, наглухо закрыты все поверхности: стой на желтой площадке перед, гладь стену (и не бери из нее гвоздя), поднимай голову у ворот. Там за пустырем можно было увидеть - и горб горы, и крепость, уже темно-отдаленные, уже пахнущие здешними ягодами видения, тоже темно-красными, сморщенными. Ни кузнечиков, ни змей. Только маленькое кладбище, может быть, семьи, - тесно вплотную за заборчиком, закрытом на замок. Если и были цветы, то они были высушены до папиросной легкости и унесены совсем - в траву, в землю, к крепости, в море, в соль воздуха. Я поняла, что многие вывороченные плиты - должны быть с именами. Так и есть - нашла пальцами на боку, имена, отчества, фамилии - семьи.
Так на ощупь я читала только еще один раз, на одном камне - в парке на Соколе, студенту Сергею Александровичу. Я потом ему привезла свои выпускные тюльпаны, вернее, один - мой, а два других мне подарили девушки. Февраль, рыхлый черный снег, былые подвявшие тюльпаны, ну я обещала.

Это была вторая маленькая армянская церковь - из того же камня, что и крепость. От которого не осыпается песок, не скрипит, даже если вести по шву пальцами, и падает черная тень - легким прямоугольником. Первая была открыта.

***
2 июля 2012.

***
Проза милосердна, стихи безжалостны. К читающему. К произносящему впервые - странным образом тоже. Из-за того, что ты не хочешь, а оно становится тем и таким, чего ты не хочешь. Читающий видит это: чем стало.
Перенося максимумы разнородного минимальным количеством слов, сражает разверткой. Молниеносны, свернуты, как динамит.

Проснулась как больная, в жару, с мутным сознанием, помнящим другие слова и в четвертьсне видящим еще некую третью историю. С сырой головой.

Вспомнила Арсения. Даже имя вспомнила. Как фотоснимок, сделанный в другом месте, свете, жизни, в другом случае жизни. Так похож, как негатив. Потому темноволос.

***
Ростропович на своем столбе - распахнувший локти, крылья фрака, пронизывает смычком и собственные бесстекольные очки, и провода - они ему и виолончель воздушная, огромная, как город, они ему и нотные линейки для музыки. Склонился хищно и предполетно, скрипит наклонившися остроногим стулом. Очкастое лицо с клювом, очки над впалыми щеками.
Кто-то положил Ростроповичу на постамент конфетку в золотистой обёртке.
А льву под ноги насыпали мелких монет. Передо львом, оказывается, растут его цветы - ромашки, и пахнет ими вяжуще-сладко, если наступить, ходят голуби у его ног, собаки. "Гуляют там животные..."
Мальчик на льве подрос. Волосы убрал с лица, по-взрослому за спиной. И лицо все больше похоже на лунный ограненый камешек, только темный, нос все тоньше - как-то спокоен он стал с безнадежной своей миссией, видно, так и надо понимать. Крылья не настоящие, не взлетит. Не удержалась, погладила его по пальцам свесившейся с львиного бока ноги.
Невдалеке азербайджаеский поэт в садике сидит один, на скале, как будто ни для кого, молча составляет свою нагорную проповедь. Чалму бы я не заметила. Сцепленные руки и книга и птичье лицо.
"Птицей, птицей" и он был.

***

4 июля 2012.

***
Как тяжело и все-таки как сладко, приехав, вымыться холодной и теплой водой, лечь ввиду кошки, собравшейся в три комочка. С отяжелевшей от жары головой с как будто снятым верхом, а в этот верх насыпаны семена, и из них прорастают деревья и колышат тенями и ветками, теми, за окном. С горящими, как натертыми горячим песком, ступными, ставшими тонкими, плоскими и ватными. И по спине как будто холодок, как память о тополином пухе, уже давно, месяц как улетевшем, смытом дождем июня, пробегает, рябью гребет. Так еще кошка лапой ступает.
И облака плывут: "Dona, dona, dona, dona..." И зеленое что-то пламенеет и шелестит неслышно, одним высоким движением, какое-то речное дерево, выросшее, как перевитая жилами сильная рука, плоть, с пылающей на пальцах горючей, эфирной музыкой; запах ее, течение ее, зеленая плоть ее протяжённая - сонные и в этом ослепительно быстрые, валящие с ног тельца - ударом молота. Это, конечно, грань. Осыпание, засыпание, но дерево реально. Кто купины не видел - увидеть может.
И облака: "Dona, dona, dona, dona..."
Всего достаточно, чтобы не сойти с места - или перенестись молниеносно в другое.

***
shlomith_mirka: (Default)
***
2 июля 2012.

Судак.
Про ту армянскую церковку, не работающую, но с не сбитым крестом над дверью, неповрежденным, не битым ликом. Я увидела из сплетения кустов и повалившегося забора, от солнечного дуба, под которым стояла, ослепленная, радужной завернутая паутиной: я слепну от солнца, а оно течет стекольными сколами, вулканическим стынущим жаром, по лицу, глазам, загоревшим рукам. То солнце было сладким, как шелковица, хлестким, как шелковица. Тянулось реками из досок заборов, сверху, упадало впереди на дорогу, как мяч, превращало пыль дорожную в вязкий мед, жалящий, но он вился вокруг ног и ноги легко носили его.
Я свернула. Прошла по колючей траве, бетонным лежащим плитам, на которых - камешки, прутья арматуры - как прутья куста, пыль, стеклышки. Прошла. Перед церковкой - пусто, наглухо закрыты все поверхности: стой на желтой площадке перед, гладь стену (и не бери из нее гвоздя), поднимай голову у ворот. Там за пустырем можно было увидеть - и горб горы, и крепость, уже темно-отдаленные, уже пахнущие здешними ягодами видения, тоже темно-красными, сморщенными. Ни кузнечиков, ни змей. Только маленькое кладбище, может быть, семьи, - тесно вплотную за заборчиком, закрытом на замок. Если и были цветы, то они были высушены до папиросной легкости и унесены совсем - в траву, в землю, к крепости, в море, в соль воздуха. Я поняла, что многие вывороченные плиты - должны быть с именами. Так и есть - нашла пальцами на боку, имена, отчества, фамилии - семьи.
Так на ощупь я читала только еще один раз, на одном камне - в парке на Соколе, студенту Сергею Александровичу. Я потом ему привезла свои выпускные тюльпаны, вернее, один - мой, а два других мне подарили девушки. Февраль, рыхлый черный снег, былые подвявшие тюльпаны, ну я обещала.

Это была вторая маленькая армянская церковь - из того же камня, что и крепость. От которого не осыпается песок, не скрипит, даже если вести по шву пальцами, и падает черная тень - легким прямоугольником. Первая была открыта.

***
2 июля 2012.

***
Проза милосердна, стихи безжалостны. К читающему. К произносящему впервые - странным образом тоже. Из-за того, что ты не хочешь, а оно становится тем и таким, чего ты не хочешь. Читающий видит это: чем стало.
Перенося максимумы разнородного минимальным количеством слов, сражает разверткой. Молниеносны, свернуты, как динамит.

Проснулась как больная, в жару, с мутным сознанием, помнящим другие слова и в четвертьсне видящим еще некую третью историю. С сырой головой.

Вспомнила Арсения. Даже имя вспомнила. Как фотоснимок, сделанный в другом месте, свете, жизни, в другом случае жизни. Так похож, как негатив. Потому темноволос.

***
Ростропович на своем столбе - распахнувший локти, крылья фрака, пронизывает смычком и собственные бесстекольные очки, и провода - они ему и виолончель воздушная, огромная, как город, они ему и нотные линейки для музыки. Склонился хищно и предполетно, скрипит наклонившися остроногим стулом. Очкастое лицо с клювом, очки над впалыми щеками.
Кто-то положил Ростроповичу на постамент конфетку в золотистой обёртке.
А льву под ноги насыпали мелких монет. Передо львом, оказывается, растут его цветы - ромашки, и пахнет ими вяжуще-сладко, если наступить, ходят голуби у его ног, собаки. "Гуляют там животные..."
Мальчик на льве подрос. Волосы убрал с лица, по-взрослому за спиной. И лицо все больше похоже на лунный ограненый камешек, только темный, нос все тоньше - как-то спокоен он стал с безнадежной своей миссией, видно, так и надо понимать. Крылья не настоящие, не взлетит. Не удержалась, погладила его по пальцам свесившейся с львиного бока ноги.
Невдалеке азербайджаеский поэт в садике сидит один, на скале, как будто ни для кого, молча составляет свою нагорную проповедь. Чалму бы я не заметила. Сцепленные руки и книга и птичье лицо.
"Птицей, птицей" и он был.

***

4 июля 2012.

***
Как тяжело и все-таки как сладко, приехав, вымыться холодной и теплой водой, лечь ввиду кошки, собравшейся в три комочка. С отяжелевшей от жары головой с как будто снятым верхом, а в этот верх насыпаны семена, и из них прорастают деревья и колышат тенями и ветками, теми, за окном. С горящими, как натертыми горячим песком, ступными, ставшими тонкими, плоскими и ватными. И по спине как будто холодок, как память о тополином пухе, уже давно, месяц как улетевшем, смытом дождем июня, пробегает, рябью гребет. Так еще кошка лапой ступает.
И облака плывут: "Dona, dona, dona, dona..." И зеленое что-то пламенеет и шелестит неслышно, одним высоким движением, какое-то речное дерево, выросшее, как перевитая жилами сильная рука, плоть, с пылающей на пальцах горючей, эфирной музыкой; запах ее, течение ее, зеленая плоть ее протяжённая - сонные и в этом ослепительно быстрые, валящие с ног тельца - ударом молота. Это, конечно, грань. Осыпание, засыпание, но дерево реально. Кто купины не видел - увидеть может.
И облака: "Dona, dona, dona, dona..."
Всего достаточно, чтобы не сойти с места - или перенестись молниеносно в другое.

***
shlomith_mirka: (Default)
6 июля 2012.

***
Мы с Леной М. однажды гуляли в Сокольниках, или в Кусково, или в Коломенском... Не вспомнить. Я фотографировала ее возле цветущего боярышника, белого, душного, Лена говорила: "Поторопись! Я тут конкурирую со шмелем!".
А потом пошел дождь, несильный, а мы сидели на невысоких остатках кирпичной стены, горбясь, как кошки, и слушали, как в на сцене за оградой мальчик играет на фортепиано. Капли падали на нас, метили нам спины, на лице рисовали точками то, что не успело дорисовать солнце. Мы долго слушали, долго темнел воздух и темнела трава, по небу сминались шелково-синие облака. И так шелестела трава - как будто длинная, как будто она росла, вот сейчас под нашими ногами, возле них, пустилась в рост.
Так тихо свистели кусты за спиной. Я отвлекалась от музыки, не смотрела на мальчика, смотрела на Лену. Потом как-то мы поднялись и ушли. Перевертывался, скрипел под ногами битый кирпич.
Сейчас бы - я не ушла. Мне хотелось там остаться до темноты: за забором, на кирпичной стене. С неуверенным дождем, с погоняемыми поверху темными облаками, с дорастающей до колен травой, бледным лицом Л.
Вот странно, мы ушли - а это есть. Мы много из чего уходим, почти из всего; наверное, к счастью. А слайды времени - больше, чем мы, чем пересечение места и времени, вмещающее нас, пропускающее и выпускающее, - остаются предметами вечности. Обычные такие предметы, в карман клади и из кармана бери, только природы не временного мира, а другого. Может быть, когда-нибудь и они мне будут не нужны.

А еще я помню - в другом месте, другое время - Лидию радовали цветы, вырастющие около ее дома. Каждое утро они раскрывали новыми цветами, маленькие, приземистые, бархатистые. Она сеяла их в ящике на крыльце дома. И так радовалась им: нежно, восхищенно...
А ведь это - свидетельство времени, одно из его тел.
Мне почему-то надо видеть многое, хочется видеть многое. Даже если это просто капли, стена, тень. Для этого ничего не нужно. Нужно только время. Время, чтобы смотреть на стену. И вот я хочу знать - это - бескорыстно? Или я ищу движения и его остановки? Я это хочу решить? Или просто в это время прекращаю осознавать себя отдельным сознанием и телом, хочу быть просто вещью из ряда вещей: стены, тени, облака. Второе - и предпочтительнее, и точно бескорыстнее. Вероятно, так живут кошки. Кузнечики. Формы света.

***
Мне стало казаться - все время, все время! - что мимо окон кто-то проходит, что делает шаг под ясенными ветками. Все время ловлю скакнувшие вбок глаза. Конечно - слабым ветерко тянет кусок полиэтилена, слепота в сумерках.
Со времени открытия поблизости магазина почти каждый час под окнами кто-то останавливается, говорит громко в трубку или кому-то прямо в лицо. Так до меня долетают обрывки чужих историй, хочу я этого или нет, я просыпаюсь с ними, с женским чьим-нибудь голосом, с детским визгом. Каждое утро - сотворение не мира, ну так человека: детство, зрелость... Но чаще, чаще всего они ругаются: непотребно, женщины - истерично, мужчины - устало, так, как недобрый хозяин кричит на скотину, так он на подругу. Она визжит, исходит бранью. Он подходит и обнимает ее.
Я никогда не вижу этого, но слышу. И они молча уходят.
А он ведь пользуется. Вот так...

***
shlomith_mirka: (Default)
6 июля 2012.

***
Мы с Леной М. однажды гуляли в Сокольниках, или в Кусково, или в Коломенском... Не вспомнить. Я фотографировала ее возле цветущего боярышника, белого, душного, Лена говорила: "Поторопись! Я тут конкурирую со шмелем!".
А потом пошел дождь, несильный, а мы сидели на невысоких остатках кирпичной стены, горбясь, как кошки, и слушали, как в на сцене за оградой мальчик играет на фортепиано. Капли падали на нас, метили нам спины, на лице рисовали точками то, что не успело дорисовать солнце. Мы долго слушали, долго темнел воздух и темнела трава, по небу сминались шелково-синие облака. И так шелестела трава - как будто длинная, как будто она росла, вот сейчас под нашими ногами, возле них, пустилась в рост.
Так тихо свистели кусты за спиной. Я отвлекалась от музыки, не смотрела на мальчика, смотрела на Лену. Потом как-то мы поднялись и ушли. Перевертывался, скрипел под ногами битый кирпич.
Сейчас бы - я не ушла. Мне хотелось там остаться до темноты: за забором, на кирпичной стене. С неуверенным дождем, с погоняемыми поверху темными облаками, с дорастающей до колен травой, бледным лицом Л.
Вот странно, мы ушли - а это есть. Мы много из чего уходим, почти из всего; наверное, к счастью. А слайды времени - больше, чем мы, чем пересечение места и времени, вмещающее нас, пропускающее и выпускающее, - остаются предметами вечности. Обычные такие предметы, в карман клади и из кармана бери, только природы не временного мира, а другого. Может быть, когда-нибудь и они мне будут не нужны.

А еще я помню - в другом месте, другое время - Лидию радовали цветы, вырастющие около ее дома. Каждое утро они раскрывали новыми цветами, маленькие, приземистые, бархатистые. Она сеяла их в ящике на крыльце дома. И так радовалась им: нежно, восхищенно...
А ведь это - свидетельство времени, одно из его тел.
Мне почему-то надо видеть многое, хочется видеть многое. Даже если это просто капли, стена, тень. Для этого ничего не нужно. Нужно только время. Время, чтобы смотреть на стену. И вот я хочу знать - это - бескорыстно? Или я ищу движения и его остановки? Я это хочу решить? Или просто в это время прекращаю осознавать себя отдельным сознанием и телом, хочу быть просто вещью из ряда вещей: стены, тени, облака. Второе - и предпочтительнее, и точно бескорыстнее. Вероятно, так живут кошки. Кузнечики. Формы света.

***
Мне стало казаться - все время, все время! - что мимо окон кто-то проходит, что делает шаг под ясенными ветками. Все время ловлю скакнувшие вбок глаза. Конечно - слабым ветерко тянет кусок полиэтилена, слепота в сумерках.
Со времени открытия поблизости магазина почти каждый час под окнами кто-то останавливается, говорит громко в трубку или кому-то прямо в лицо. Так до меня долетают обрывки чужих историй, хочу я этого или нет, я просыпаюсь с ними, с женским чьим-нибудь голосом, с детским визгом. Каждое утро - сотворение не мира, ну так человека: детство, зрелость... Но чаще, чаще всего они ругаются: непотребно, женщины - истерично, мужчины - устало, так, как недобрый хозяин кричит на скотину, так он на подругу. Она визжит, исходит бранью. Он подходит и обнимает ее.
Я никогда не вижу этого, но слышу. И они молча уходят.
А он ведь пользуется. Вот так...

***
shlomith_mirka: (Default)
6 июля 2012.

***
Мы с Леной М. однажды гуляли в Сокольниках, или в Кусково, или в Коломенском... Не вспомнить. Я фотографировала ее возле цветущего боярышника, белого, душного, Лена говорила: "Поторопись! Я тут конкурирую со шмелем!".
А потом пошел дождь, несильный, а мы сидели на невысоких остатках кирпичной стены, горбясь, как кошки, и слушали, как в на сцене за оградой мальчик играет на фортепиано. Капли падали на нас, метили нам спины, на лице рисовали точками то, что не успело дорисовать солнце. Мы долго слушали, долго темнел воздух и темнела трава, по небу сминались шелково-синие облака. И так шелестела трава - как будто длинная, как будто она росла, вот сейчас под нашими ногами, возле них, пустилась в рост.
Так тихо свистели кусты за спиной. Я отвлекалась от музыки, не смотрела на мальчика, смотрела на Лену. Потом как-то мы поднялись и ушли. Перевертывался, скрипел под ногами битый кирпич.
Сейчас бы - я не ушла. Мне хотелось там остаться до темноты: за забором, на кирпичной стене. С неуверенным дождем, с погоняемыми поверху темными облаками, с дорастающей до колен травой, бледным лицом Л.
Вот странно, мы ушли - а это есть. Мы много из чего уходим, почти из всего; наверное, к счастью. А слайды времени - больше, чем мы, чем пересечение места и времени, вмещающее нас, пропускающее и выпускающее, - остаются предметами вечности. Обычные такие предметы, в карман клади и из кармана бери, только природы не временного мира, а другого. Может быть, когда-нибудь и они мне будут не нужны.

А еще я помню - в другом месте, другое время - Лидию радовали цветы, вырастющие около ее дома. Каждое утро они раскрывали новыми цветами, маленькие, приземистые, бархатистые. Она сеяла их в ящике на крыльце дома. И так радовалась им: нежно, восхищенно...
А ведь это - свидетельство времени, одно из его тел.
Мне почему-то надо видеть многое, хочется видеть многое. Даже если это просто капли, стена, тень. Для этого ничего не нужно. Нужно только время. Время, чтобы смотреть на стену. И вот я хочу знать - это - бескорыстно? Или я ищу движения и его остановки? Я это хочу решить? Или просто в это время прекращаю осознавать себя отдельным сознанием и телом, хочу быть просто вещью из ряда вещей: стены, тени, облака. Второе - и предпочтительнее, и точно бескорыстнее. Вероятно, так живут кошки. Кузнечики. Формы света.

***
Мне стало казаться - все время, все время! - что мимо окон кто-то проходит, что делает шаг под ясенными ветками. Все время ловлю скакнувшие вбок глаза. Конечно - слабым ветерко тянет кусок полиэтилена, слепота в сумерках.
Со времени открытия поблизости магазина почти каждый час под окнами кто-то останавливается, говорит громко в трубку или кому-то прямо в лицо. Так до меня долетают обрывки чужих историй, хочу я этого или нет, я просыпаюсь с ними, с женским чьим-нибудь голосом, с детским визгом. Каждое утро - сотворение не мира, ну так человека: детство, зрелость... Но чаще, чаще всего они ругаются: непотребно, женщины - истерично, мужчины - устало, так, как недобрый хозяин кричит на скотину, так он на подругу. Она визжит, исходит бранью. Он подходит и обнимает ее.
Я никогда не вижу этого, но слышу. И они молча уходят.
А он ведь пользуется. Вот так...

***
shlomith_mirka: (Default)
7 июля 2012.

***
В метро утром субботы пусто, ветры только с запахом пыли летают, с запахом земли, из которой никогда ничего не росло. В вагоне зацепляешься рукой за никелево блестящую трубу, качаешься, уклоняешься, как минутная стрелка, соответствуя движению своим танцем. Взмах - шаг назад, взмах - шаг.
Несколько пассажиров, и на всем - налет невозможности. Вариант мира, который исчезнет, когда моргнешь, и с неизменным удивлением смотришь, как он и на сотой минуте не сна выстраивается заново - из пыли этой подземной, что ли, из сундучков желтых сна в глазах...
Едет дедушка и поет, поет что-то бессловесно и непрерывно. В руках у него верхняя часть желтой лампы - голова и корешок, обвитый проводом. Он упирает его в сиденье, достает карандаш и рисует на желтом абажуре то ли машинку с кузовом, то ли кирпичную стенку, не прекращая напевать. Убирает карандаш.
Едет дама с высокой седой прической, с коричневыми тяжелыми бусинами вплотную на шее, величественно-прямая, как Революция, но без двух младенцев, новых Ромула - Рема, а с бадминтонной ракеткой.
Едет парень с прической под Элвиса и татуированным пауком на запястье - сам весь какой-то паутинный, жуткий.
И я, в зимней бархатной юбке в пол. Безумие. New Алиса, вагончик едет на чаепитие. Хорошо, на следующей выходить, - выскакиваю, поднявшись, выпуская поручень.

***

10 июля 2012.

***
Когда я была маленькой, совсем маленькой, такой, для каких время еще не существовало, только зима сменяла лето - и так бесконечно, я смеялась и бесилась от радости, могла кричать и, взмахнув, поднять вверх руки и танцевать ими, прыгать, спотыкаться, натыкаться... Вот, и каждый раз это был плотно сворачивающий меня смерч, как Элли в сказке. Это могло быть утром, как только я просыпалась, вечером, когда мы сидели за столом и я могла опрокинуть, порушить посуду. И папа мне говорил, он просил меня тихо: "Не смейся, не кричи так сейчас - иначе потом будушь плакать. Не надо, будешь плакать." И действительно, совсем скоро, но я быстро переставала, вытирала руками лицо и спрашивала: "Откуда ты знал? Откуда ты знаешь?" Папа улыбался. Он знал, как во мне всё это плещется и перехлестывает за край, как увлеченность и восхищение переходит по необходимости в разочарование, поскольку остры, заострены чувства, как кончиками пальцев, глазами, ступнями, голосом, ищешь счастье - а потом иссякают силы, и ребенок плачет просто так. Мне казалось, что папа знает будущее и знает что-то важное обо мне. А что я этого не узнаю - ну и что, ведь это в руках у папы. Его детство, возможно, было похоже на мое, он был таким же, он был в том же времени - и так это знал. Как будущее.

***
Жарко, и от жары, в безветрие, когда остановишься, продирает озноб. Глаза мутятся, мир вокруг зеленый скруживается. Пахнет сохнущей травой, даже пахнет остро и колко, и немного - яблоками. Они малы и зелены, и падают, не вызрев, только самые круглые успели покрыться белым налетом на ветках, и в прорехах листвы - как звезды. Солнце пробегает, тени - как вода.
Пахнет одновременно этой назревающей сладостью, водно-зеленой, пахнет дымом и потом.

Дали немного воздуха, но жарко и неподвижно, как в Одессе бывает перед последней темнотой. Рыжая собака с завешанными шерстью черными круглыми глазами зевает, заворачивая язык, как дракон.

***

11 июля 2012.

***
---
В вагоне метро напротив на скамье - старенький дед и молодой казах. У деда широко открытые зеленые глаза, круглые по-птичьи, по-лисьи, под кустистыми бровями. Он смотрит долго, неподвижно, чуть движется только рот. У казаха - глиняные веки, бойницы, под ними черные раскосые глаза-стрелы. Он сидит, скрестив ноги и руки, и перебирает пальцами руки: так молитвы произносят - или думают - или тренируют музыкальные пальцы. Точно так же - зеркально - перебирает пальцами дед. Они сидят тесно на пустой лавке и кажутся родственниками: усыновленными друг другом.

А я потом тянусь вверх к знакомой вишне, ее темно-восковые ягоды созрели и светятся лунно в темноте из листвы, глазно.

***
12 июля 2012.

***
И вот - все же в кафедрал прихожу как домой. Домой. В пустой базилике, даже за порогом, после этого шага - отсвеченной летней жарой, белой, витражной по стенам и полу, играет орган. Для нескольких сидящих на скамьях ли, или просто репетирует, играет сам себе музыкант. Без голоса орган кажется почти немым, почти бессловесным - китом с переборками уса, рифом с острыми наростами раковин, кажется животным. Нефы необыкновенны светлы - Италия: свет зернами перебирает гранит. Жёлто, бело, коричнево, песчано, скально, зелено. Идешь - и не кончается, как будто не через эту дверь выйдешь, не на ступени выйдешь, недаром собор мне так часто снился. А сидеть в полутемноте в нем за занавесом и учиться - почти сбылось, вчера, но в церкви у о. Михаила Ардова. Здесь - серо-пегий и как-то растерянный итальянский священник, со знакомыми интонациями учителя, ведущего серьезный урок у шумных детей, а в окна одноэтажного дома сушашимися полотнами забрасывается свет, перекручивается, не сминаясь, как штора, стелится по доскам, и доски и перила скрипят - хотя их и выпустили уже хваткие детские руки, пробежали по ним и отпустили их ноги. Зеленый мрамор. Почти трава.

У памятника Шота Руставели, красивейшего, отлитого из бронзовой плоти, человека с прикрытыми орешинами глаз, сидят красивые немолодой холодной красотой грузинки. Голубь решается сесть ему на плечо, косится, смотрит вместе с воином-мужем на свиток, который держит как меч.
В грузинской церкви - по горам, по горам едет ослик, кто-то пластается по земле, обеспокоенно слушает, согнув колени, приоткрыв рот, постелив длинную седую бороду. Кто-то - вот точно так же, свечным желтым воском тая - поет, подняв ладони и изумленные глаза открытые, как морские глубины, радужные. Цок-цок. Песчаного цвета ослик, песчаные пешеры. На кур похожие херувимы, родственник им - орел. Но нежные и прекрасные лица над алтарем. И Георгий - чуть склонивший плечи, прислушивающийся, - в красно-медном доспехе, нарядном, как в чешуе, уже просто радостный, не обязательный и не сосредоточенный, просто пребывающий в доме, вместе со всеми, как в саду, как в самом начале, чему он не был свидетель, как один из первых учеников. Как один из первых, счастливый. Вот я не видела, чтобы так улыбались с алтарной стены.
И темная опушка - на подбородке, на горле; сам похож на певчего щегла, рыжегорлого, свистящего и щелкающего, с вишневой пьяной косточкой в горле - кадыком. В другом месте - с Пантелеймоном, как братом. И Марк - с астролябией, циркулем, глобусом - отчего-то. Лука в пещере беседует с кем-то, присевшим на горку камней, кем-то молодым и хрупким.
И темно-курчавые лобастые грузины, светлолобые, повзрослевшие агнцы, бычки (белый бычок с пятнышком на лбу - кто?), пораженный светом - монах уходит в тень, а лоб его продолжает тихо светиться, а глаза - гореть, очень чёрно, очень быстро сгорая.

***
shlomith_mirka: (Default)
7 июля 2012.

***
В метро утром субботы пусто, ветры только с запахом пыли летают, с запахом земли, из которой никогда ничего не росло. В вагоне зацепляешься рукой за никелево блестящую трубу, качаешься, уклоняешься, как минутная стрелка, соответствуя движению своим танцем. Взмах - шаг назад, взмах - шаг.
Несколько пассажиров, и на всем - налет невозможности. Вариант мира, который исчезнет, когда моргнешь, и с неизменным удивлением смотришь, как он и на сотой минуте не сна выстраивается заново - из пыли этой подземной, что ли, из сундучков желтых сна в глазах...
Едет дедушка и поет, поет что-то бессловесно и непрерывно. В руках у него верхняя часть желтой лампы - голова и корешок, обвитый проводом. Он упирает его в сиденье, достает карандаш и рисует на желтом абажуре то ли машинку с кузовом, то ли кирпичную стенку, не прекращая напевать. Убирает карандаш.
Едет дама с высокой седой прической, с коричневыми тяжелыми бусинами вплотную на шее, величественно-прямая, как Революция, но без двух младенцев, новых Ромула - Рема, а с бадминтонной ракеткой.
Едет парень с прической под Элвиса и татуированным пауком на запястье - сам весь какой-то паутинный, жуткий.
И я, в зимней бархатной юбке в пол. Безумие. New Алиса, вагончик едет на чаепитие. Хорошо, на следующей выходить, - выскакиваю, поднявшись, выпуская поручень.

***

10 июля 2012.

***
Когда я была маленькой, совсем маленькой, такой, для каких время еще не существовало, только зима сменяла лето - и так бесконечно, я смеялась и бесилась от радости, могла кричать и, взмахнув, поднять вверх руки и танцевать ими, прыгать, спотыкаться, натыкаться... Вот, и каждый раз это был плотно сворачивающий меня смерч, как Элли в сказке. Это могло быть утром, как только я просыпалась, вечером, когда мы сидели за столом и я могла опрокинуть, порушить посуду. И папа мне говорил, он просил меня тихо: "Не смейся, не кричи так сейчас - иначе потом будушь плакать. Не надо, будешь плакать." И действительно, совсем скоро, но я быстро переставала, вытирала руками лицо и спрашивала: "Откуда ты знал? Откуда ты знаешь?" Папа улыбался. Он знал, как во мне всё это плещется и перехлестывает за край, как увлеченность и восхищение переходит по необходимости в разочарование, поскольку остры, заострены чувства, как кончиками пальцев, глазами, ступнями, голосом, ищешь счастье - а потом иссякают силы, и ребенок плачет просто так. Мне казалось, что папа знает будущее и знает что-то важное обо мне. А что я этого не узнаю - ну и что, ведь это в руках у папы. Его детство, возможно, было похоже на мое, он был таким же, он был в том же времени - и так это знал. Как будущее.

***
Жарко, и от жары, в безветрие, когда остановишься, продирает озноб. Глаза мутятся, мир вокруг зеленый скруживается. Пахнет сохнущей травой, даже пахнет остро и колко, и немного - яблоками. Они малы и зелены, и падают, не вызрев, только самые круглые успели покрыться белым налетом на ветках, и в прорехах листвы - как звезды. Солнце пробегает, тени - как вода.
Пахнет одновременно этой назревающей сладостью, водно-зеленой, пахнет дымом и потом.

Дали немного воздуха, но жарко и неподвижно, как в Одессе бывает перед последней темнотой. Рыжая собака с завешанными шерстью черными круглыми глазами зевает, заворачивая язык, как дракон.

***

11 июля 2012.

***
---
В вагоне метро напротив на скамье - старенький дед и молодой казах. У деда широко открытые зеленые глаза, круглые по-птичьи, по-лисьи, под кустистыми бровями. Он смотрит долго, неподвижно, чуть движется только рот. У казаха - глиняные веки, бойницы, под ними черные раскосые глаза-стрелы. Он сидит, скрестив ноги и руки, и перебирает пальцами руки: так молитвы произносят - или думают - или тренируют музыкальные пальцы. Точно так же - зеркально - перебирает пальцами дед. Они сидят тесно на пустой лавке и кажутся родственниками: усыновленными друг другом.

А я потом тянусь вверх к знакомой вишне, ее темно-восковые ягоды созрели и светятся лунно в темноте из листвы, глазно.

***
12 июля 2012.

***
И вот - все же в кафедрал прихожу как домой. Домой. В пустой базилике, даже за порогом, после этого шага - отсвеченной летней жарой, белой, витражной по стенам и полу, играет орган. Для нескольких сидящих на скамьях ли, или просто репетирует, играет сам себе музыкант. Без голоса орган кажется почти немым, почти бессловесным - китом с переборками уса, рифом с острыми наростами раковин, кажется животным. Нефы необыкновенны светлы - Италия: свет зернами перебирает гранит. Жёлто, бело, коричнево, песчано, скально, зелено. Идешь - и не кончается, как будто не через эту дверь выйдешь, не на ступени выйдешь, недаром собор мне так часто снился. А сидеть в полутемноте в нем за занавесом и учиться - почти сбылось, вчера, но в церкви у о. Михаила Ардова. Здесь - серо-пегий и как-то растерянный итальянский священник, со знакомыми интонациями учителя, ведущего серьезный урок у шумных детей, а в окна одноэтажного дома сушашимися полотнами забрасывается свет, перекручивается, не сминаясь, как штора, стелится по доскам, и доски и перила скрипят - хотя их и выпустили уже хваткие детские руки, пробежали по ним и отпустили их ноги. Зеленый мрамор. Почти трава.

У памятника Шота Руставели, красивейшего, отлитого из бронзовой плоти, человека с прикрытыми орешинами глаз, сидят красивые немолодой холодной красотой грузинки. Голубь решается сесть ему на плечо, косится, смотрит вместе с воином-мужем на свиток, который держит как меч.
В грузинской церкви - по горам, по горам едет ослик, кто-то пластается по земле, обеспокоенно слушает, согнув колени, приоткрыв рот, постелив длинную седую бороду. Кто-то - вот точно так же, свечным желтым воском тая - поет, подняв ладони и изумленные глаза открытые, как морские глубины, радужные. Цок-цок. Песчаного цвета ослик, песчаные пешеры. На кур похожие херувимы, родственник им - орел. Но нежные и прекрасные лица над алтарем. И Георгий - чуть склонивший плечи, прислушивающийся, - в красно-медном доспехе, нарядном, как в чешуе, уже просто радостный, не обязательный и не сосредоточенный, просто пребывающий в доме, вместе со всеми, как в саду, как в самом начале, чему он не был свидетель, как один из первых учеников. Как один из первых, счастливый. Вот я не видела, чтобы так улыбались с алтарной стены.
И темная опушка - на подбородке, на горле; сам похож на певчего щегла, рыжегорлого, свистящего и щелкающего, с вишневой пьяной косточкой в горле - кадыком. В другом месте - с Пантелеймоном, как братом. И Марк - с астролябией, циркулем, глобусом - отчего-то. Лука в пещере беседует с кем-то, присевшим на горку камней, кем-то молодым и хрупким.
И темно-курчавые лобастые грузины, светлолобые, повзрослевшие агнцы, бычки (белый бычок с пятнышком на лбу - кто?), пораженный светом - монах уходит в тень, а лоб его продолжает тихо светиться, а глаза - гореть, очень чёрно, очень быстро сгорая.

***
shlomith_mirka: (Default)
7 июля 2012.

***
В метро утром субботы пусто, ветры только с запахом пыли летают, с запахом земли, из которой никогда ничего не росло. В вагоне зацепляешься рукой за никелево блестящую трубу, качаешься, уклоняешься, как минутная стрелка, соответствуя движению своим танцем. Взмах - шаг назад, взмах - шаг.
Несколько пассажиров, и на всем - налет невозможности. Вариант мира, который исчезнет, когда моргнешь, и с неизменным удивлением смотришь, как он и на сотой минуте не сна выстраивается заново - из пыли этой подземной, что ли, из сундучков желтых сна в глазах...
Едет дедушка и поет, поет что-то бессловесно и непрерывно. В руках у него верхняя часть желтой лампы - голова и корешок, обвитый проводом. Он упирает его в сиденье, достает карандаш и рисует на желтом абажуре то ли машинку с кузовом, то ли кирпичную стенку, не прекращая напевать. Убирает карандаш.
Едет дама с высокой седой прической, с коричневыми тяжелыми бусинами вплотную на шее, величественно-прямая, как Революция, но без двух младенцев, новых Ромула - Рема, а с бадминтонной ракеткой.
Едет парень с прической под Элвиса и татуированным пауком на запястье - сам весь какой-то паутинный, жуткий.
И я, в зимней бархатной юбке в пол. Безумие. New Алиса, вагончик едет на чаепитие. Хорошо, на следующей выходить, - выскакиваю, поднявшись, выпуская поручень.

***

10 июля 2012.

***
Когда я была маленькой, совсем маленькой, такой, для каких время еще не существовало, только зима сменяла лето - и так бесконечно, я смеялась и бесилась от радости, могла кричать и, взмахнув, поднять вверх руки и танцевать ими, прыгать, спотыкаться, натыкаться... Вот, и каждый раз это был плотно сворачивающий меня смерч, как Элли в сказке. Это могло быть утром, как только я просыпалась, вечером, когда мы сидели за столом и я могла опрокинуть, порушить посуду. И папа мне говорил, он просил меня тихо: "Не смейся, не кричи так сейчас - иначе потом будушь плакать. Не надо, будешь плакать." И действительно, совсем скоро, но я быстро переставала, вытирала руками лицо и спрашивала: "Откуда ты знал? Откуда ты знаешь?" Папа улыбался. Он знал, как во мне всё это плещется и перехлестывает за край, как увлеченность и восхищение переходит по необходимости в разочарование, поскольку остры, заострены чувства, как кончиками пальцев, глазами, ступнями, голосом, ищешь счастье - а потом иссякают силы, и ребенок плачет просто так. Мне казалось, что папа знает будущее и знает что-то важное обо мне. А что я этого не узнаю - ну и что, ведь это в руках у папы. Его детство, возможно, было похоже на мое, он был таким же, он был в том же времени - и так это знал. Как будущее.

***
Жарко, и от жары, в безветрие, когда остановишься, продирает озноб. Глаза мутятся, мир вокруг зеленый скруживается. Пахнет сохнущей травой, даже пахнет остро и колко, и немного - яблоками. Они малы и зелены, и падают, не вызрев, только самые круглые успели покрыться белым налетом на ветках, и в прорехах листвы - как звезды. Солнце пробегает, тени - как вода.
Пахнет одновременно этой назревающей сладостью, водно-зеленой, пахнет дымом и потом.

Дали немного воздуха, но жарко и неподвижно, как в Одессе бывает перед последней темнотой. Рыжая собака с завешанными шерстью черными круглыми глазами зевает, заворачивая язык, как дракон.

***

11 июля 2012.

***
---
В вагоне метро напротив на скамье - старенький дед и молодой казах. У деда широко открытые зеленые глаза, круглые по-птичьи, по-лисьи, под кустистыми бровями. Он смотрит долго, неподвижно, чуть движется только рот. У казаха - глиняные веки, бойницы, под ними черные раскосые глаза-стрелы. Он сидит, скрестив ноги и руки, и перебирает пальцами руки: так молитвы произносят - или думают - или тренируют музыкальные пальцы. Точно так же - зеркально - перебирает пальцами дед. Они сидят тесно на пустой лавке и кажутся родственниками: усыновленными друг другом.

А я потом тянусь вверх к знакомой вишне, ее темно-восковые ягоды созрели и светятся лунно в темноте из листвы, глазно.

***
12 июля 2012.

***
И вот - все же в кафедрал прихожу как домой. Домой. В пустой базилике, даже за порогом, после этого шага - отсвеченной летней жарой, белой, витражной по стенам и полу, играет орган. Для нескольких сидящих на скамьях ли, или просто репетирует, играет сам себе музыкант. Без голоса орган кажется почти немым, почти бессловесным - китом с переборками уса, рифом с острыми наростами раковин, кажется животным. Нефы необыкновенны светлы - Италия: свет зернами перебирает гранит. Жёлто, бело, коричнево, песчано, скально, зелено. Идешь - и не кончается, как будто не через эту дверь выйдешь, не на ступени выйдешь, недаром собор мне так часто снился. А сидеть в полутемноте в нем за занавесом и учиться - почти сбылось, вчера, но в церкви у о. Михаила Ардова. Здесь - серо-пегий и как-то растерянный итальянский священник, со знакомыми интонациями учителя, ведущего серьезный урок у шумных детей, а в окна одноэтажного дома сушашимися полотнами забрасывается свет, перекручивается, не сминаясь, как штора, стелится по доскам, и доски и перила скрипят - хотя их и выпустили уже хваткие детские руки, пробежали по ним и отпустили их ноги. Зеленый мрамор. Почти трава.

У памятника Шота Руставели, красивейшего, отлитого из бронзовой плоти, человека с прикрытыми орешинами глаз, сидят красивые немолодой холодной красотой грузинки. Голубь решается сесть ему на плечо, косится, смотрит вместе с воином-мужем на свиток, который держит как меч.
В грузинской церкви - по горам, по горам едет ослик, кто-то пластается по земле, обеспокоенно слушает, согнув колени, приоткрыв рот, постелив длинную седую бороду. Кто-то - вот точно так же, свечным желтым воском тая - поет, подняв ладони и изумленные глаза открытые, как морские глубины, радужные. Цок-цок. Песчаного цвета ослик, песчаные пешеры. На кур похожие херувимы, родственник им - орел. Но нежные и прекрасные лица над алтарем. И Георгий - чуть склонивший плечи, прислушивающийся, - в красно-медном доспехе, нарядном, как в чешуе, уже просто радостный, не обязательный и не сосредоточенный, просто пребывающий в доме, вместе со всеми, как в саду, как в самом начале, чему он не был свидетель, как один из первых учеников. Как один из первых, счастливый. Вот я не видела, чтобы так улыбались с алтарной стены.
И темная опушка - на подбородке, на горле; сам похож на певчего щегла, рыжегорлого, свистящего и щелкающего, с вишневой пьяной косточкой в горле - кадыком. В другом месте - с Пантелеймоном, как братом. И Марк - с астролябией, циркулем, глобусом - отчего-то. Лука в пещере беседует с кем-то, присевшим на горку камней, кем-то молодым и хрупким.
И темно-курчавые лобастые грузины, светлолобые, повзрослевшие агнцы, бычки (белый бычок с пятнышком на лбу - кто?), пораженный светом - монах уходит в тень, а лоб его продолжает тихо светиться, а глаза - гореть, очень чёрно, очень быстро сгорая.

***
shlomith_mirka: (Default)
12 июля 2012.

***
Во дворе в сумерках - что-то белое, что-то манное, что-то крупинчатое - то ли свет пластается, разливается лужами, то ли снег. Вспыхивает сигнализация, освещает красным зазор между домами. Шатаясь, бредет там худая рукастая фигура, безмолвная. У меня от этих дней усталости и жары вечером кружится голова, а днем болит. Я выбралась спасать кричащую кошку, но ее позвали те самые хозяйки, потряся коробкой китикета. Кошка побежала за ними гусеничкой, мелко перебирая и низко стелясь. Я все равно, в каком угодно состоянии не могу отойти просто так от качелей. А тут...ну раз уж все равно у меня кружится голова. Посмотрела, как чашка синего стекла еще переливается, выплескивается за головой или под ноги, как по краям врастает в нее чернильная чернота искусных деревьев. Как сигнализации и фары красят улицы, как шуршит собачка чья-то в траве. Кошка шпротных оттенков, я надеюсь, уже грызет свой корм.

***
13 июля 2012.

***
Верно, верными словами, структурами, верными связями по отношению к увиденному и переживаемому написанный текст позволяет еще раз пройти сквозь уникальное переживание, и снова после еще раз - и тоже уникальное. Поэтому так страшна ошибка (ошибка спешки: недозрелость вещей, ошибка недобросовестности: лень памяти) - отрезает возврат, отказывает во вхождении, твердеет, как твердеет вода. Нельзя больше вспомнить вспомненное - если совершаешь ошибку - и так делаешь некое зло себе и вселенной.
Адекаватным описанием может быть - соответствующее тебе и предмету, и более тебе, касающемуся предмета, вас в системе. Я чувствую, как для меня постепенно меняется форма этой адекватности, ее поток. Без наполненности конкретной вещью, тем не менее, это уже структура: говорить, о чем угодно, что угодно создавая, цвет описывая, звук, сущность - глаголами и только глаголами, производя их от других частей, они и движут, и держат речь: дом на сваях, лодка. Это, конечно, продолжение познания "что через что", но я не знаю, как иначе создавать это движение, качение времени, вещей.

***
У светофора совсем мокрые от дождя мальчик девочка, маленькие, как единоутробные друг с другом и со всем, что вокруг. Три собаки собираются перебежать дорогу, ждут зеленого, бегают вокруг, голенастые, отмахивают хвостами. И мальчик и девочка обнимают друг друга, гаснет красный, и несколько шагов они так и бегут, не отпуская друг друга. Я никогда такого не видела.
Яблони зеленые и тяжелые стали меньше похожи на статуэтки Шивы - как было зимой на белом снегу, с изогнутыми черными телами, ладонями и длинными предплечьями, суставами длинных рук. Под ними катаются яблоки, матово-белые и розовые, пахнет почему-то грибно и совсем слабо - пряно-яблочно, кисло-сладко, тихо-тихо. Пахнет детским одиночеством, то есть родством с землей, травой, пауками, плеском воды и собаками. Дождевыми червяками. Эта странная самодостаточность, не знающая, счастливая ли она, не знающая имени предметов, о каких она думает. В детском саду единственное, что я делала: стояла на краю асфальтовой дорожки и смотрела на то, как после асфальта из земли растет зеленая и островерхая, ниточки, копьеца, как течет дождевая вода с асфальта жгутиками - в землю и траву. Почему-то вверх я тогда не любила смотреть - слишком высоко было?
Я взяла два яблока, хотелось этой твердой зеленой круглостью наполнить ладони, сжать, понюхать. В горле слева шип, простудилась вчера. Вот собака плюхается в воду. На ощупь ничего не понять: пульсирует выступ, пульсирует канавка - и больше ничего. Вода плещет, когда наступаешь, в канавке течет, топит траву; растущая еще вверх - сбрасывает воду; яблони поливают меня, дернувшись ветром; плитка кажется отполированно гладкой, лужи теплы и шелковы, песок разбит лунками и шершав: карта-снимок очень-очень старых городов, с колодцами вместо башен, башнями, провалившимися сами в себя. Памяти башен вырастают из луж - куполы-поплавки во время дождя.
Касание чего-либо, хождение всякое - это очень тесное, очень внятное взаимодействие, определенное. Как можно жить, что-то понимать о кошке, не прикасаясь к ней? Совсем нельзя ничего понять, не подержав в руках какую-нибудь казалось бы совсем не относящуюся к вопросу вещь. Думаешь: почему? Не знаю, а все равно перебираю руками предметы, ищу что-то, имеющее поверхность и цвет, чтобы решить некий вопрос, найти какое-то знание на этот момент. Может подсказать лист лопуха, шерсть собаки.
И тем не менее, мы научились любить - не видя, не касаясь. Я ведь влюбилась и каждый отрывок времени влюбляюсь в моих друзей, это очень странные отношения, и, надеюсь, они-то как-нибудь с этим справляются. И при этом - настолько сильно присутствие, что полгода не видеть...год... семь. Живешь.

***
Вечером был дождь, я пошла снимать воду, пошла легко одетая, пошла затем, чтобы ощутить свободу и эту беспорядочность волн, неба, травы и деревьев, вылечить этим глаза. Чтобы, промерзнув одной, подветренной, стороной, ощутить тепло изнутри, сухое тепло сжимающихся высохших пальцев, тепло выдыхающих ноздрей и тепло, смыкающее веки, слабое тепло, дующее из-за ресниц, тепло жизни и усталости. Собаки бегали тоже, радовались дождю, бултыхались в воде канав. Я размахивала зонтиком, как поднимаемым и сбиваемым парусом, он резал воздух и скользил, я резалась о звук. Как можно не любить эту летнюю радость: хаотичность яблок и листьев, воды в канаве и воды вокруг, текущей каплями и потоками, даже уже по спине, по рукам, эту наклоненность всех на свете тротуаров; эта наклоненность, перекошенность мира, не к устью, так хотя бы к какому-нибудь краю наклоненного, направленного. Хаос яблонь, охваченных ветряными объятиями, поднявшихся и открывших свою тыльную светлую сторону, разбросанных разноцветных яблок смешение и качение, грохот, грохот равномерный и постоянный смещающегося мира. Хаос разнородно расчесанной травы, верблюжьей шерсти, зебровой холки. Хлест, свист, клёкот. Вырастающие из воды поплавки, шатерки стеклянные. Я посмотрела на камышовые листья и островок мятлика в овраге - и только и могла подумать: "Полна земля славы Твоей." На мостике через болото не удержалась от того чтобы не попрыгать.
Дома валялись под сохнущим зонтиком вместе с кошкой. Желтый зонтик, серая кошка с шерстяным очень серьезным лицом, маленькая, меньше моей ноги от колена до ступни, вдоль согнутой которой уместилась она.
Кошка спит теперь на стуле, уткнувшись головой в свои коленки, ушками и щеками.

***
Под дождем гуляли двое детей и их мама, постарше и младше, в красных дождевых курточках, играли у самой воды пруда. Пустой пруд, пустые аллеи. Они - у самой воды, мама с маленьким. Постарше, но тоже маленький, в курточке, как маленький гриб в сапогах и капюшоне, нашел сток с дном из камней, по которому вода стекает в пруд, перешел его за мной и стал там играть. Пустой небольшой овражек, за ним сосны, сосны и выше - аллеи парка, с гипсовым Лениным, пограничником с собакой, девочками с мячами и бантами, белыми, тоже гипсовыми, омываемыми текущей сверху водой. Понурые собака, пограничник в огромной меховой шубе... И мальчик внимательно-кареглазый в красной курточке молча ходит по воде. Я попросила его не ходить тут одному, мама ведь не смотрит, не видит его - он даже не поднял на меня головы. А вода хлещет - сверху, вода упирается в его сапоги, он поднимется и обходит овражек и высокий берег, на котором сидят черные Русалка и Пушкин (русалка с зонтиком, русалка глупая, Пушкин сдержано заинтересован). Я постояла, просто глядя туда, где он играет, пока не пришли туда же его мама с братиком. Наверное, это очень счастливая семья. Я очень рада за них. Чтобы дети увидели воду и дождь, пойти гулять, одевшись непромокаемо и тепло, пойти серьезно и надолго. Показать, как живет пруд, как пахнут деревянные доски моста, как вода размывает гипс статуй, как течет, бурлит, белая, вниз. Но почему мальчик не ответил мне, даже не посмотрел? Я не верю, что это "нельзя разговаривать с чужими" или что он не умеет говорить. Просто - он настолько далеко? В этот момент настолько он далеко от меня? Может, может быть. Я рада. Но мне и очень грустно. Он меня не видел.

***
shlomith_mirka: (Default)
12 июля 2012.

***
Во дворе в сумерках - что-то белое, что-то манное, что-то крупинчатое - то ли свет пластается, разливается лужами, то ли снег. Вспыхивает сигнализация, освещает красным зазор между домами. Шатаясь, бредет там худая рукастая фигура, безмолвная. У меня от этих дней усталости и жары вечером кружится голова, а днем болит. Я выбралась спасать кричащую кошку, но ее позвали те самые хозяйки, потряся коробкой китикета. Кошка побежала за ними гусеничкой, мелко перебирая и низко стелясь. Я все равно, в каком угодно состоянии не могу отойти просто так от качелей. А тут...ну раз уж все равно у меня кружится голова. Посмотрела, как чашка синего стекла еще переливается, выплескивается за головой или под ноги, как по краям врастает в нее чернильная чернота искусных деревьев. Как сигнализации и фары красят улицы, как шуршит собачка чья-то в траве. Кошка шпротных оттенков, я надеюсь, уже грызет свой корм.

***
13 июля 2012.

***
Верно, верными словами, структурами, верными связями по отношению к увиденному и переживаемому написанный текст позволяет еще раз пройти сквозь уникальное переживание, и снова после еще раз - и тоже уникальное. Поэтому так страшна ошибка (ошибка спешки: недозрелость вещей, ошибка недобросовестности: лень памяти) - отрезает возврат, отказывает во вхождении, твердеет, как твердеет вода. Нельзя больше вспомнить вспомненное - если совершаешь ошибку - и так делаешь некое зло себе и вселенной.
Адекаватным описанием может быть - соответствующее тебе и предмету, и более тебе, касающемуся предмета, вас в системе. Я чувствую, как для меня постепенно меняется форма этой адекватности, ее поток. Без наполненности конкретной вещью, тем не менее, это уже структура: говорить, о чем угодно, что угодно создавая, цвет описывая, звук, сущность - глаголами и только глаголами, производя их от других частей, они и движут, и держат речь: дом на сваях, лодка. Это, конечно, продолжение познания "что через что", но я не знаю, как иначе создавать это движение, качение времени, вещей.

***
У светофора совсем мокрые от дождя мальчик девочка, маленькие, как единоутробные друг с другом и со всем, что вокруг. Три собаки собираются перебежать дорогу, ждут зеленого, бегают вокруг, голенастые, отмахивают хвостами. И мальчик и девочка обнимают друг друга, гаснет красный, и несколько шагов они так и бегут, не отпуская друг друга. Я никогда такого не видела.
Яблони зеленые и тяжелые стали меньше похожи на статуэтки Шивы - как было зимой на белом снегу, с изогнутыми черными телами, ладонями и длинными предплечьями, суставами длинных рук. Под ними катаются яблоки, матово-белые и розовые, пахнет почему-то грибно и совсем слабо - пряно-яблочно, кисло-сладко, тихо-тихо. Пахнет детским одиночеством, то есть родством с землей, травой, пауками, плеском воды и собаками. Дождевыми червяками. Эта странная самодостаточность, не знающая, счастливая ли она, не знающая имени предметов, о каких она думает. В детском саду единственное, что я делала: стояла на краю асфальтовой дорожки и смотрела на то, как после асфальта из земли растет зеленая и островерхая, ниточки, копьеца, как течет дождевая вода с асфальта жгутиками - в землю и траву. Почему-то вверх я тогда не любила смотреть - слишком высоко было?
Я взяла два яблока, хотелось этой твердой зеленой круглостью наполнить ладони, сжать, понюхать. В горле слева шип, простудилась вчера. Вот собака плюхается в воду. На ощупь ничего не понять: пульсирует выступ, пульсирует канавка - и больше ничего. Вода плещет, когда наступаешь, в канавке течет, топит траву; растущая еще вверх - сбрасывает воду; яблони поливают меня, дернувшись ветром; плитка кажется отполированно гладкой, лужи теплы и шелковы, песок разбит лунками и шершав: карта-снимок очень-очень старых городов, с колодцами вместо башен, башнями, провалившимися сами в себя. Памяти башен вырастают из луж - куполы-поплавки во время дождя.
Касание чего-либо, хождение всякое - это очень тесное, очень внятное взаимодействие, определенное. Как можно жить, что-то понимать о кошке, не прикасаясь к ней? Совсем нельзя ничего понять, не подержав в руках какую-нибудь казалось бы совсем не относящуюся к вопросу вещь. Думаешь: почему? Не знаю, а все равно перебираю руками предметы, ищу что-то, имеющее поверхность и цвет, чтобы решить некий вопрос, найти какое-то знание на этот момент. Может подсказать лист лопуха, шерсть собаки.
И тем не менее, мы научились любить - не видя, не касаясь. Я ведь влюбилась и каждый отрывок времени влюбляюсь в моих друзей, это очень странные отношения, и, надеюсь, они-то как-нибудь с этим справляются. И при этом - настолько сильно присутствие, что полгода не видеть...год... семь. Живешь.

***
Вечером был дождь, я пошла снимать воду, пошла легко одетая, пошла затем, чтобы ощутить свободу и эту беспорядочность волн, неба, травы и деревьев, вылечить этим глаза. Чтобы, промерзнув одной, подветренной, стороной, ощутить тепло изнутри, сухое тепло сжимающихся высохших пальцев, тепло выдыхающих ноздрей и тепло, смыкающее веки, слабое тепло, дующее из-за ресниц, тепло жизни и усталости. Собаки бегали тоже, радовались дождю, бултыхались в воде канав. Я размахивала зонтиком, как поднимаемым и сбиваемым парусом, он резал воздух и скользил, я резалась о звук. Как можно не любить эту летнюю радость: хаотичность яблок и листьев, воды в канаве и воды вокруг, текущей каплями и потоками, даже уже по спине, по рукам, эту наклоненность всех на свете тротуаров; эта наклоненность, перекошенность мира, не к устью, так хотя бы к какому-нибудь краю наклоненного, направленного. Хаос яблонь, охваченных ветряными объятиями, поднявшихся и открывших свою тыльную светлую сторону, разбросанных разноцветных яблок смешение и качение, грохот, грохот равномерный и постоянный смещающегося мира. Хаос разнородно расчесанной травы, верблюжьей шерсти, зебровой холки. Хлест, свист, клёкот. Вырастающие из воды поплавки, шатерки стеклянные. Я посмотрела на камышовые листья и островок мятлика в овраге - и только и могла подумать: "Полна земля славы Твоей." На мостике через болото не удержалась от того чтобы не попрыгать.
Дома валялись под сохнущим зонтиком вместе с кошкой. Желтый зонтик, серая кошка с шерстяным очень серьезным лицом, маленькая, меньше моей ноги от колена до ступни, вдоль согнутой которой уместилась она.
Кошка спит теперь на стуле, уткнувшись головой в свои коленки, ушками и щеками.

***
Под дождем гуляли двое детей и их мама, постарше и младше, в красных дождевых курточках, играли у самой воды пруда. Пустой пруд, пустые аллеи. Они - у самой воды, мама с маленьким. Постарше, но тоже маленький, в курточке, как маленький гриб в сапогах и капюшоне, нашел сток с дном из камней, по которому вода стекает в пруд, перешел его за мной и стал там играть. Пустой небольшой овражек, за ним сосны, сосны и выше - аллеи парка, с гипсовым Лениным, пограничником с собакой, девочками с мячами и бантами, белыми, тоже гипсовыми, омываемыми текущей сверху водой. Понурые собака, пограничник в огромной меховой шубе... И мальчик внимательно-кареглазый в красной курточке молча ходит по воде. Я попросила его не ходить тут одному, мама ведь не смотрит, не видит его - он даже не поднял на меня головы. А вода хлещет - сверху, вода упирается в его сапоги, он поднимется и обходит овражек и высокий берег, на котором сидят черные Русалка и Пушкин (русалка с зонтиком, русалка глупая, Пушкин сдержано заинтересован). Я постояла, просто глядя туда, где он играет, пока не пришли туда же его мама с братиком. Наверное, это очень счастливая семья. Я очень рада за них. Чтобы дети увидели воду и дождь, пойти гулять, одевшись непромокаемо и тепло, пойти серьезно и надолго. Показать, как живет пруд, как пахнут деревянные доски моста, как вода размывает гипс статуй, как течет, бурлит, белая, вниз. Но почему мальчик не ответил мне, даже не посмотрел? Я не верю, что это "нельзя разговаривать с чужими" или что он не умеет говорить. Просто - он настолько далеко? В этот момент настолько он далеко от меня? Может, может быть. Я рада. Но мне и очень грустно. Он меня не видел.

***
shlomith_mirka: (Default)
12 июля 2012.

***
Во дворе в сумерках - что-то белое, что-то манное, что-то крупинчатое - то ли свет пластается, разливается лужами, то ли снег. Вспыхивает сигнализация, освещает красным зазор между домами. Шатаясь, бредет там худая рукастая фигура, безмолвная. У меня от этих дней усталости и жары вечером кружится голова, а днем болит. Я выбралась спасать кричащую кошку, но ее позвали те самые хозяйки, потряся коробкой китикета. Кошка побежала за ними гусеничкой, мелко перебирая и низко стелясь. Я все равно, в каком угодно состоянии не могу отойти просто так от качелей. А тут...ну раз уж все равно у меня кружится голова. Посмотрела, как чашка синего стекла еще переливается, выплескивается за головой или под ноги, как по краям врастает в нее чернильная чернота искусных деревьев. Как сигнализации и фары красят улицы, как шуршит собачка чья-то в траве. Кошка шпротных оттенков, я надеюсь, уже грызет свой корм.

***
13 июля 2012.

***
Верно, верными словами, структурами, верными связями по отношению к увиденному и переживаемому написанный текст позволяет еще раз пройти сквозь уникальное переживание, и снова после еще раз - и тоже уникальное. Поэтому так страшна ошибка (ошибка спешки: недозрелость вещей, ошибка недобросовестности: лень памяти) - отрезает возврат, отказывает во вхождении, твердеет, как твердеет вода. Нельзя больше вспомнить вспомненное - если совершаешь ошибку - и так делаешь некое зло себе и вселенной.
Адекаватным описанием может быть - соответствующее тебе и предмету, и более тебе, касающемуся предмета, вас в системе. Я чувствую, как для меня постепенно меняется форма этой адекватности, ее поток. Без наполненности конкретной вещью, тем не менее, это уже структура: говорить, о чем угодно, что угодно создавая, цвет описывая, звук, сущность - глаголами и только глаголами, производя их от других частей, они и движут, и держат речь: дом на сваях, лодка. Это, конечно, продолжение познания "что через что", но я не знаю, как иначе создавать это движение, качение времени, вещей.

***
У светофора совсем мокрые от дождя мальчик девочка, маленькие, как единоутробные друг с другом и со всем, что вокруг. Три собаки собираются перебежать дорогу, ждут зеленого, бегают вокруг, голенастые, отмахивают хвостами. И мальчик и девочка обнимают друг друга, гаснет красный, и несколько шагов они так и бегут, не отпуская друг друга. Я никогда такого не видела.
Яблони зеленые и тяжелые стали меньше похожи на статуэтки Шивы - как было зимой на белом снегу, с изогнутыми черными телами, ладонями и длинными предплечьями, суставами длинных рук. Под ними катаются яблоки, матово-белые и розовые, пахнет почему-то грибно и совсем слабо - пряно-яблочно, кисло-сладко, тихо-тихо. Пахнет детским одиночеством, то есть родством с землей, травой, пауками, плеском воды и собаками. Дождевыми червяками. Эта странная самодостаточность, не знающая, счастливая ли она, не знающая имени предметов, о каких она думает. В детском саду единственное, что я делала: стояла на краю асфальтовой дорожки и смотрела на то, как после асфальта из земли растет зеленая и островерхая, ниточки, копьеца, как течет дождевая вода с асфальта жгутиками - в землю и траву. Почему-то вверх я тогда не любила смотреть - слишком высоко было?
Я взяла два яблока, хотелось этой твердой зеленой круглостью наполнить ладони, сжать, понюхать. В горле слева шип, простудилась вчера. Вот собака плюхается в воду. На ощупь ничего не понять: пульсирует выступ, пульсирует канавка - и больше ничего. Вода плещет, когда наступаешь, в канавке течет, топит траву; растущая еще вверх - сбрасывает воду; яблони поливают меня, дернувшись ветром; плитка кажется отполированно гладкой, лужи теплы и шелковы, песок разбит лунками и шершав: карта-снимок очень-очень старых городов, с колодцами вместо башен, башнями, провалившимися сами в себя. Памяти башен вырастают из луж - куполы-поплавки во время дождя.
Касание чего-либо, хождение всякое - это очень тесное, очень внятное взаимодействие, определенное. Как можно жить, что-то понимать о кошке, не прикасаясь к ней? Совсем нельзя ничего понять, не подержав в руках какую-нибудь казалось бы совсем не относящуюся к вопросу вещь. Думаешь: почему? Не знаю, а все равно перебираю руками предметы, ищу что-то, имеющее поверхность и цвет, чтобы решить некий вопрос, найти какое-то знание на этот момент. Может подсказать лист лопуха, шерсть собаки.
И тем не менее, мы научились любить - не видя, не касаясь. Я ведь влюбилась и каждый отрывок времени влюбляюсь в моих друзей, это очень странные отношения, и, надеюсь, они-то как-нибудь с этим справляются. И при этом - настолько сильно присутствие, что полгода не видеть...год... семь. Живешь.

***
Вечером был дождь, я пошла снимать воду, пошла легко одетая, пошла затем, чтобы ощутить свободу и эту беспорядочность волн, неба, травы и деревьев, вылечить этим глаза. Чтобы, промерзнув одной, подветренной, стороной, ощутить тепло изнутри, сухое тепло сжимающихся высохших пальцев, тепло выдыхающих ноздрей и тепло, смыкающее веки, слабое тепло, дующее из-за ресниц, тепло жизни и усталости. Собаки бегали тоже, радовались дождю, бултыхались в воде канав. Я размахивала зонтиком, как поднимаемым и сбиваемым парусом, он резал воздух и скользил, я резалась о звук. Как можно не любить эту летнюю радость: хаотичность яблок и листьев, воды в канаве и воды вокруг, текущей каплями и потоками, даже уже по спине, по рукам, эту наклоненность всех на свете тротуаров; эта наклоненность, перекошенность мира, не к устью, так хотя бы к какому-нибудь краю наклоненного, направленного. Хаос яблонь, охваченных ветряными объятиями, поднявшихся и открывших свою тыльную светлую сторону, разбросанных разноцветных яблок смешение и качение, грохот, грохот равномерный и постоянный смещающегося мира. Хаос разнородно расчесанной травы, верблюжьей шерсти, зебровой холки. Хлест, свист, клёкот. Вырастающие из воды поплавки, шатерки стеклянные. Я посмотрела на камышовые листья и островок мятлика в овраге - и только и могла подумать: "Полна земля славы Твоей." На мостике через болото не удержалась от того чтобы не попрыгать.
Дома валялись под сохнущим зонтиком вместе с кошкой. Желтый зонтик, серая кошка с шерстяным очень серьезным лицом, маленькая, меньше моей ноги от колена до ступни, вдоль согнутой которой уместилась она.
Кошка спит теперь на стуле, уткнувшись головой в свои коленки, ушками и щеками.

***
Под дождем гуляли двое детей и их мама, постарше и младше, в красных дождевых курточках, играли у самой воды пруда. Пустой пруд, пустые аллеи. Они - у самой воды, мама с маленьким. Постарше, но тоже маленький, в курточке, как маленький гриб в сапогах и капюшоне, нашел сток с дном из камней, по которому вода стекает в пруд, перешел его за мной и стал там играть. Пустой небольшой овражек, за ним сосны, сосны и выше - аллеи парка, с гипсовым Лениным, пограничником с собакой, девочками с мячами и бантами, белыми, тоже гипсовыми, омываемыми текущей сверху водой. Понурые собака, пограничник в огромной меховой шубе... И мальчик внимательно-кареглазый в красной курточке молча ходит по воде. Я попросила его не ходить тут одному, мама ведь не смотрит, не видит его - он даже не поднял на меня головы. А вода хлещет - сверху, вода упирается в его сапоги, он поднимется и обходит овражек и высокий берег, на котором сидят черные Русалка и Пушкин (русалка с зонтиком, русалка глупая, Пушкин сдержано заинтересован). Я постояла, просто глядя туда, где он играет, пока не пришли туда же его мама с братиком. Наверное, это очень счастливая семья. Я очень рада за них. Чтобы дети увидели воду и дождь, пойти гулять, одевшись непромокаемо и тепло, пойти серьезно и надолго. Показать, как живет пруд, как пахнут деревянные доски моста, как вода размывает гипс статуй, как течет, бурлит, белая, вниз. Но почему мальчик не ответил мне, даже не посмотрел? Я не верю, что это "нельзя разговаривать с чужими" или что он не умеет говорить. Просто - он настолько далеко? В этот момент настолько он далеко от меня? Может, может быть. Я рада. Но мне и очень грустно. Он меня не видел.

***
shlomith_mirka: (Default)
15 июля 2012.

***
Стихи более точны в передаче, чем не организованная ритмом и/или рифмой речь, и тем самым ограничены в объеме передаваемой части. Другая речь менее избирательна, в ней даже проглатываются ошибки, неверности зрения, она позволяет жить другим и многим способам сцепления вещей. Стихотворение может ничего не разрешать, ничего с определенностью не высказывать, но оно есть ландшафт (впечатление, настроение в широком смысле, образ вещей, некая организация мира для зрения), в который помещается читатель. И когда слишком пуст ландшафт, слишком многовещен или универсален, сознание барахоит в растерянности, делает холостые обороты. Когда по ошибке ландшафт затягивает слишком много несвязанных предметов, слишком большую часть мира хочет сказать,- и он не точен.

***
Пошел дождь, разделил людей на тротуарах, разбил пары и четверки, разогнал на две стороны. Поднял жар от асфальта, но его сдул ветер.
Вода прыгает в воздухе, отскакивает от чего-то, улетая вверх; может, делала бы сальто - но исчезает из вида.

Улицы удивительно пустые, влажные, дышащие серым зернистым дном, ручьи изогнуты и красивы - от водостоков, и в них уже - желтые сбитые листья, березовые лапки-семена, сухие отростки - чем же еще указать дереву на воздух и небо в себе и за собой, как не этим птичьим пальцем.
На ходу: ветер поднял перед мной пыльные занавески ремонтируемой церкви, развел и дунул, а с другой стороны - крикнул хрипло и запальчиво в ухо. Я прошло мимо. Грустная церковь.

Улица. Смотрят из витрин призрачные красавицы бледнокожие с искрученными давностью локонами.
В лютеранском соборе. Сдержанно, чисто, но обреченно и горько-горько звучит немецкая молитва под любыми сводами - один голос. И желто-белы пространства, не туманятся в нефах - день! - и не темнеют ребра, усы китовые собора, а камни, кажется, все выходят и стряхивают скреплявший их раствор: серые и угрюмые, как давно истлевшие люди, даже из доспеха вскоре вытряхнутые. Горькие слова, сладкое сердце, в сердце растет, молодое, не зреет, не меняется, только завязь - шиповника, яблока.
Тихие скамьи. Сколько бы ни было - пусто. Желто, тепло.
Пастор уходит, орган выпевает стон сквозь зубы.
Свадьба без невесты, свадьба без жениха.

---
Французская служба. Многоцветные тени, витражи, буквы. Улыбки - потрясающе, безмерно красивые черные лица: так красивы олени, ангелы и зайцы. Робкий, жалобный голос женщины-пастора и счастливая улыбка: Мона Лиза.
Оранжево-быстрый, как солнечный прямоугольник, как вода в бурунах, мальчик, который переводил нам. Сказал, что будет поступать в военную академию - будет французским офицером. Тонкое лицо, почти стеклянное, впадины щек, темнота и глаз и бровей, матовая плотность муранского стекла - кожа. Приседал на корточки, выпрямлялся, руки попадали то в вертикальный жгут тайфуна, то в дрожащее беличье колесо: пальцы - могли бы сами составить флейту, выбить в воздухе из себя любые звуки, музыку. И голос, и свобода - изумительны. Речка. Удивительно: "У меня еще не было конфирмации, мой отец считает, что я не готов," - осанка и походка ломкие, но и то, и другое - непрерывно взрослеющего человека. Не улыбался. Само лицо - улыбка.

----
Добрые, бритые наголо, печальноглазые, говорливые грузинские евреи. Мы налетели птицами - сойками, разорили и ободрали, спутали эту тишину. Нас одарили и отпустили, глупых. В лампочках колеблющееся красное лижет язычок вольфрама, и он похож на наконечник пера, почерневшего наполовину от чернил, досуха, досолена наполовину высушенного искусствененным огнем. Память. Испано-мавританское, растительное царство, папирусные, фисташково-зеленые колонны - соседствующие женщинам, для глаз женщин собранные мастером в пучки, как будто демонстрирующие лучшие прически.
Я глупо опустила монетки - цдаку. Нужно было квитанцию. Они грохнули о дно - все слышали. Я хотела хотя бы отблагодарить...
На пороге дедушка собирал деньги на поездку детей в Цфат. Громко, как бьют стакан, как пьют последнюю красную сладкую, уже с терпкостью и горечью каплю, бил себя по коленям и кричал: "Амен!"

---
Сейчас собор, серость сумерек. Было тихо, теперь гул голосов гуляет, сгущается, приседает где-то за скамьями, проваливается у окон. Здесь можно уснуть - и не заметить времени, остаться сколь угодно - веков. И не будет страха. Программа обещает в июле "Ночь в Соборе". Я гадаю: свадьба Генриха и Маргариты.

----
***
Пытаюсь слушать так, как умею прочитывать, но мне не хватает силы и сосредоточения. Я слышу и люблю вторичные, дальние, посторонние звуки: гул остывающих труб, в которых звук густеет и клубится, как вата, холодеет; клацанье клавиш; дребезжание решеток витражных, резрнанс пола и пустот метро под ним. Мой слух расслаивается, а я радуюсь этому, как зверек, ёж, различивший в траве сосновую иголку.
Я не знаю, что я должна слышать.
Я не знаю, на что мне смотреть, и, чтобя не видеть, глаза разъезжаются и видят обе стороны собора - периферией яблок.
Я вижу, как в сумерках свет лимонно-яблочный устремляется в окошко наверху, ударяет в клавиатуру органа ослепительным круглым пятном, как он лежит на стенке шкафа, на мягком платье девушки, которвя стоит возле, чуть покачиваясь и следит по нотам. Я вижу музыканта - изменившегося, воспламенившегося от брюшины до корней волос. И солнце касается, успокаивая, его живота и рук.
Но я не знаю ничего - в этой счастливой каморке.
Я отвлекаюсь и не понимаю, что слышу. Чтобы читать, например, Кортасара, нужны колоссальные объемы памяти: чтобы все время действовали прошедшие, прокрутившиеся структуры, состояния, настроенности.
Здесь - не хватает.
Пролетел по витражам, раздирая от одежды до нервов и окатывая ознобом, отплясывая с дребезжаньем по стеклам Сен-Санс.
Во мне - одна тема, несколько тактов.
Радостно ручьились и звенели "Сказки венского леса." Во мне - ничего, почти пусто, один слабый их отсвет.

Парящий гул схождения и секунда тишины.
Парящий гул схождения, мучающий невозможностью дышать - страхом вдоха и потери своего в нем нахождения. В секунду, не понимая, находишься вне, боишься ее исчезновения - и иссякания своих сил - быть телом музыки.

Печальные шаги следующего.

Как игральный кубик, кость, перекатывающийся в грудной клетке звук. Звук объятия родного плеча, ключиц, ребер.

Органист худ и черноволос - спустившийся вниз. Девушка стояла и аплодировала у органа.

***
shlomith_mirka: (Default)
15 июля 2012.

***
Стихи более точны в передаче, чем не организованная ритмом и/или рифмой речь, и тем самым ограничены в объеме передаваемой части. Другая речь менее избирательна, в ней даже проглатываются ошибки, неверности зрения, она позволяет жить другим и многим способам сцепления вещей. Стихотворение может ничего не разрешать, ничего с определенностью не высказывать, но оно есть ландшафт (впечатление, настроение в широком смысле, образ вещей, некая организация мира для зрения), в который помещается читатель. И когда слишком пуст ландшафт, слишком многовещен или универсален, сознание барахоит в растерянности, делает холостые обороты. Когда по ошибке ландшафт затягивает слишком много несвязанных предметов, слишком большую часть мира хочет сказать,- и он не точен.

***
Пошел дождь, разделил людей на тротуарах, разбил пары и четверки, разогнал на две стороны. Поднял жар от асфальта, но его сдул ветер.
Вода прыгает в воздухе, отскакивает от чего-то, улетая вверх; может, делала бы сальто - но исчезает из вида.

Улицы удивительно пустые, влажные, дышащие серым зернистым дном, ручьи изогнуты и красивы - от водостоков, и в них уже - желтые сбитые листья, березовые лапки-семена, сухие отростки - чем же еще указать дереву на воздух и небо в себе и за собой, как не этим птичьим пальцем.
На ходу: ветер поднял перед мной пыльные занавески ремонтируемой церкви, развел и дунул, а с другой стороны - крикнул хрипло и запальчиво в ухо. Я прошло мимо. Грустная церковь.

Улица. Смотрят из витрин призрачные красавицы бледнокожие с искрученными давностью локонами.
В лютеранском соборе. Сдержанно, чисто, но обреченно и горько-горько звучит немецкая молитва под любыми сводами - один голос. И желто-белы пространства, не туманятся в нефах - день! - и не темнеют ребра, усы китовые собора, а камни, кажется, все выходят и стряхивают скреплявший их раствор: серые и угрюмые, как давно истлевшие люди, даже из доспеха вскоре вытряхнутые. Горькие слова, сладкое сердце, в сердце растет, молодое, не зреет, не меняется, только завязь - шиповника, яблока.
Тихие скамьи. Сколько бы ни было - пусто. Желто, тепло.
Пастор уходит, орган выпевает стон сквозь зубы.
Свадьба без невесты, свадьба без жениха.

---
Французская служба. Многоцветные тени, витражи, буквы. Улыбки - потрясающе, безмерно красивые черные лица: так красивы олени, ангелы и зайцы. Робкий, жалобный голос женщины-пастора и счастливая улыбка: Мона Лиза.
Оранжево-быстрый, как солнечный прямоугольник, как вода в бурунах, мальчик, который переводил нам. Сказал, что будет поступать в военную академию - будет французским офицером. Тонкое лицо, почти стеклянное, впадины щек, темнота и глаз и бровей, матовая плотность муранского стекла - кожа. Приседал на корточки, выпрямлялся, руки попадали то в вертикальный жгут тайфуна, то в дрожащее беличье колесо: пальцы - могли бы сами составить флейту, выбить в воздухе из себя любые звуки, музыку. И голос, и свобода - изумительны. Речка. Удивительно: "У меня еще не было конфирмации, мой отец считает, что я не готов," - осанка и походка ломкие, но и то, и другое - непрерывно взрослеющего человека. Не улыбался. Само лицо - улыбка.

----
Добрые, бритые наголо, печальноглазые, говорливые грузинские евреи. Мы налетели птицами - сойками, разорили и ободрали, спутали эту тишину. Нас одарили и отпустили, глупых. В лампочках колеблющееся красное лижет язычок вольфрама, и он похож на наконечник пера, почерневшего наполовину от чернил, досуха, досолена наполовину высушенного искусствененным огнем. Память. Испано-мавританское, растительное царство, папирусные, фисташково-зеленые колонны - соседствующие женщинам, для глаз женщин собранные мастером в пучки, как будто демонстрирующие лучшие прически.
Я глупо опустила монетки - цдаку. Нужно было квитанцию. Они грохнули о дно - все слышали. Я хотела хотя бы отблагодарить...
На пороге дедушка собирал деньги на поездку детей в Цфат. Громко, как бьют стакан, как пьют последнюю красную сладкую, уже с терпкостью и горечью каплю, бил себя по коленям и кричал: "Амен!"

---
Сейчас собор, серость сумерек. Было тихо, теперь гул голосов гуляет, сгущается, приседает где-то за скамьями, проваливается у окон. Здесь можно уснуть - и не заметить времени, остаться сколь угодно - веков. И не будет страха. Программа обещает в июле "Ночь в Соборе". Я гадаю: свадьба Генриха и Маргариты.

----
***
Пытаюсь слушать так, как умею прочитывать, но мне не хватает силы и сосредоточения. Я слышу и люблю вторичные, дальние, посторонние звуки: гул остывающих труб, в которых звук густеет и клубится, как вата, холодеет; клацанье клавиш; дребезжание решеток витражных, резрнанс пола и пустот метро под ним. Мой слух расслаивается, а я радуюсь этому, как зверек, ёж, различивший в траве сосновую иголку.
Я не знаю, что я должна слышать.
Я не знаю, на что мне смотреть, и, чтобя не видеть, глаза разъезжаются и видят обе стороны собора - периферией яблок.
Я вижу, как в сумерках свет лимонно-яблочный устремляется в окошко наверху, ударяет в клавиатуру органа ослепительным круглым пятном, как он лежит на стенке шкафа, на мягком платье девушки, которвя стоит возле, чуть покачиваясь и следит по нотам. Я вижу музыканта - изменившегося, воспламенившегося от брюшины до корней волос. И солнце касается, успокаивая, его живота и рук.
Но я не знаю ничего - в этой счастливой каморке.
Я отвлекаюсь и не понимаю, что слышу. Чтобы читать, например, Кортасара, нужны колоссальные объемы памяти: чтобы все время действовали прошедшие, прокрутившиеся структуры, состояния, настроенности.
Здесь - не хватает.
Пролетел по витражам, раздирая от одежды до нервов и окатывая ознобом, отплясывая с дребезжаньем по стеклам Сен-Санс.
Во мне - одна тема, несколько тактов.
Радостно ручьились и звенели "Сказки венского леса." Во мне - ничего, почти пусто, один слабый их отсвет.

Парящий гул схождения и секунда тишины.
Парящий гул схождения, мучающий невозможностью дышать - страхом вдоха и потери своего в нем нахождения. В секунду, не понимая, находишься вне, боишься ее исчезновения - и иссякания своих сил - быть телом музыки.

Печальные шаги следующего.

Как игральный кубик, кость, перекатывающийся в грудной клетке звук. Звук объятия родного плеча, ключиц, ребер.

Органист худ и черноволос - спустившийся вниз. Девушка стояла и аплодировала у органа.

***
shlomith_mirka: (Default)
15 июля 2012.

***
Стихи более точны в передаче, чем не организованная ритмом и/или рифмой речь, и тем самым ограничены в объеме передаваемой части. Другая речь менее избирательна, в ней даже проглатываются ошибки, неверности зрения, она позволяет жить другим и многим способам сцепления вещей. Стихотворение может ничего не разрешать, ничего с определенностью не высказывать, но оно есть ландшафт (впечатление, настроение в широком смысле, образ вещей, некая организация мира для зрения), в который помещается читатель. И когда слишком пуст ландшафт, слишком многовещен или универсален, сознание барахоит в растерянности, делает холостые обороты. Когда по ошибке ландшафт затягивает слишком много несвязанных предметов, слишком большую часть мира хочет сказать,- и он не точен.

***
Пошел дождь, разделил людей на тротуарах, разбил пары и четверки, разогнал на две стороны. Поднял жар от асфальта, но его сдул ветер.
Вода прыгает в воздухе, отскакивает от чего-то, улетая вверх; может, делала бы сальто - но исчезает из вида.

Улицы удивительно пустые, влажные, дышащие серым зернистым дном, ручьи изогнуты и красивы - от водостоков, и в них уже - желтые сбитые листья, березовые лапки-семена, сухие отростки - чем же еще указать дереву на воздух и небо в себе и за собой, как не этим птичьим пальцем.
На ходу: ветер поднял перед мной пыльные занавески ремонтируемой церкви, развел и дунул, а с другой стороны - крикнул хрипло и запальчиво в ухо. Я прошло мимо. Грустная церковь.

Улица. Смотрят из витрин призрачные красавицы бледнокожие с искрученными давностью локонами.
В лютеранском соборе. Сдержанно, чисто, но обреченно и горько-горько звучит немецкая молитва под любыми сводами - один голос. И желто-белы пространства, не туманятся в нефах - день! - и не темнеют ребра, усы китовые собора, а камни, кажется, все выходят и стряхивают скреплявший их раствор: серые и угрюмые, как давно истлевшие люди, даже из доспеха вскоре вытряхнутые. Горькие слова, сладкое сердце, в сердце растет, молодое, не зреет, не меняется, только завязь - шиповника, яблока.
Тихие скамьи. Сколько бы ни было - пусто. Желто, тепло.
Пастор уходит, орган выпевает стон сквозь зубы.
Свадьба без невесты, свадьба без жениха.

---
Французская служба. Многоцветные тени, витражи, буквы. Улыбки - потрясающе, безмерно красивые черные лица: так красивы олени, ангелы и зайцы. Робкий, жалобный голос женщины-пастора и счастливая улыбка: Мона Лиза.
Оранжево-быстрый, как солнечный прямоугольник, как вода в бурунах, мальчик, который переводил нам. Сказал, что будет поступать в военную академию - будет французским офицером. Тонкое лицо, почти стеклянное, впадины щек, темнота и глаз и бровей, матовая плотность муранского стекла - кожа. Приседал на корточки, выпрямлялся, руки попадали то в вертикальный жгут тайфуна, то в дрожащее беличье колесо: пальцы - могли бы сами составить флейту, выбить в воздухе из себя любые звуки, музыку. И голос, и свобода - изумительны. Речка. Удивительно: "У меня еще не было конфирмации, мой отец считает, что я не готов," - осанка и походка ломкие, но и то, и другое - непрерывно взрослеющего человека. Не улыбался. Само лицо - улыбка.

----
Добрые, бритые наголо, печальноглазые, говорливые грузинские евреи. Мы налетели птицами - сойками, разорили и ободрали, спутали эту тишину. Нас одарили и отпустили, глупых. В лампочках колеблющееся красное лижет язычок вольфрама, и он похож на наконечник пера, почерневшего наполовину от чернил, досуха, досолена наполовину высушенного искусствененным огнем. Память. Испано-мавританское, растительное царство, папирусные, фисташково-зеленые колонны - соседствующие женщинам, для глаз женщин собранные мастером в пучки, как будто демонстрирующие лучшие прически.
Я глупо опустила монетки - цдаку. Нужно было квитанцию. Они грохнули о дно - все слышали. Я хотела хотя бы отблагодарить...
На пороге дедушка собирал деньги на поездку детей в Цфат. Громко, как бьют стакан, как пьют последнюю красную сладкую, уже с терпкостью и горечью каплю, бил себя по коленям и кричал: "Амен!"

---
Сейчас собор, серость сумерек. Было тихо, теперь гул голосов гуляет, сгущается, приседает где-то за скамьями, проваливается у окон. Здесь можно уснуть - и не заметить времени, остаться сколь угодно - веков. И не будет страха. Программа обещает в июле "Ночь в Соборе". Я гадаю: свадьба Генриха и Маргариты.

----
***
Пытаюсь слушать так, как умею прочитывать, но мне не хватает силы и сосредоточения. Я слышу и люблю вторичные, дальние, посторонние звуки: гул остывающих труб, в которых звук густеет и клубится, как вата, холодеет; клацанье клавиш; дребезжание решеток витражных, резрнанс пола и пустот метро под ним. Мой слух расслаивается, а я радуюсь этому, как зверек, ёж, различивший в траве сосновую иголку.
Я не знаю, что я должна слышать.
Я не знаю, на что мне смотреть, и, чтобя не видеть, глаза разъезжаются и видят обе стороны собора - периферией яблок.
Я вижу, как в сумерках свет лимонно-яблочный устремляется в окошко наверху, ударяет в клавиатуру органа ослепительным круглым пятном, как он лежит на стенке шкафа, на мягком платье девушки, которвя стоит возле, чуть покачиваясь и следит по нотам. Я вижу музыканта - изменившегося, воспламенившегося от брюшины до корней волос. И солнце касается, успокаивая, его живота и рук.
Но я не знаю ничего - в этой счастливой каморке.
Я отвлекаюсь и не понимаю, что слышу. Чтобы читать, например, Кортасара, нужны колоссальные объемы памяти: чтобы все время действовали прошедшие, прокрутившиеся структуры, состояния, настроенности.
Здесь - не хватает.
Пролетел по витражам, раздирая от одежды до нервов и окатывая ознобом, отплясывая с дребезжаньем по стеклам Сен-Санс.
Во мне - одна тема, несколько тактов.
Радостно ручьились и звенели "Сказки венского леса." Во мне - ничего, почти пусто, один слабый их отсвет.

Парящий гул схождения и секунда тишины.
Парящий гул схождения, мучающий невозможностью дышать - страхом вдоха и потери своего в нем нахождения. В секунду, не понимая, находишься вне, боишься ее исчезновения - и иссякания своих сил - быть телом музыки.

Печальные шаги следующего.

Как игральный кубик, кость, перекатывающийся в грудной клетке звук. Звук объятия родного плеча, ключиц, ребер.

Органист худ и черноволос - спустившийся вниз. Девушка стояла и аплодировала у органа.

***
shlomith_mirka: (Default)
16 июля 2012.

---
В электричку музыкант вошел, открывал двери и пропускал девушек почти с поклоном и чуть не снимая шляпу - с такой дворово-нечесаной галантностью, загорелым и пропеченым насмешливым упоением жизнью. По позднему времени сказал: "Счастливого возвращения!" Но ведь можешь сколько угодно ехать - и все равно никуда не возвращаться. Пел "песню гадальщика" - что ж, это лучше, чем "гадателя". Куда-то за спину махал пальцем, говоря "это ты, а это я, а это так... судьба моя", пел - "я умным не гадаю, гадаю простакам". Прошли менты. Гитарист сунулся в тамбур, где тогда курил парень, на первом сиденье оставивший свою гитару в чехле. "Не арестовали?" - "А?" - "Не арестовали?" - "Не," - такой несколько растерянный парень с серьезным, печальным профилем.
Потом парень со своей гитарой в чехле, ничуть не веселея лицом, не расплескивая своей серьезности высыпал гитаристу в ладонь монет.
Потом я тоже. Спросила о песне, не зная - чья. Музыкант сказал - Танича, и, остановившись передо мной, запел еще одну. Я не выдержала и выскользнула мимо него в тамбур, ну какое "с добрым утром, любимая," и отмахнуться бы, и рассмеяться бы с ним, да темно и поздно, да и мир электричек мой мне странен после органного вечера. И засыпая, я орган еще долго слышала.

***
В который раз - в полусне, не соображая идеями, словами и даже образами, надумала стихотворение, проговаривая и тут же забывая строки начисто, добела: то есть - ничего. Но что-то в нем было, какие-то важные очень морские слова, темнота вечера над морем, не знаю, что-то небезнадежное, хотьи одиночно заключенное в своих ближних сумерках, согретых инфракрасным - от тела, в своем острове, капсуле. Забыла. Ритм остался - без слов, без точек, без конца.
"И на стих набегает стих наподобие волн морских" (Р.Г.К.)

***
17 июля 2012.

***
***
Кузнечики косят траву. Вот и всё, что, вчера выйдя, услышала, вот и всё, что узнала.

---
Летом хочется ехать в Тбилиси и Ереван, а зима непредставима. Просто исчезает, а зимой лето так совершенно явно присутствует: скрытое под корой деревьев, под моей шапкой, в стиснутых суставах пальцев под варежками. Лето. И не любила я его, не любила до недавнего, не знаю, что произошло. Не произошло ведь никакого на самом деле смешения времен, как в предвечерье, когда и не знаешь, сколько тебе лет. Просто так случилось. Будь хоть бабочкой, хоть Тиамат, смотрящей издавна суженными глазами.

Я любила зимы за сарфировую темноту, не знающую своей корысти ни в чем, даже деревьев не касающуюся, слишком высокую, не позволяющую в себя врастать им перевернутыми растресканными стаканами, по которым растекаются наполняющие их чернила: снизу вверх, наоборот. Так действует драгоценная жилка в породе, руде. Так действует вмещающая стружки дерева бумага, когда она пьет чернилал ли, акварельную ли воду... Так я любила эту синюю темноту, искры красные и белые всюду, вспыхивающие, не успевающие обжечь или ослепить, уколоть, а так же рассеянно и без-ко-рыст-но привлекающие. Боярышниковые ягоды, потемневшие и покрытые коркой льда, ягодным дождем блещущие под фонерем возле кинотеатра.
Просто дня зимы я очень давно не видела, со школы, похоже.
А ведь именно зимой я однажды чуть отсюда не вылетела. Просто, вечером десантируясь с платформы (прибыв на электричке, я с платформы прыгаю, много лет), подскользнулась внизу, на смерзшейся щебенке, шпальных ребрах и полетела затылком в бетонную стенку - замуровали они пространство под платформой, где жили кошки, псы... В странном полуприседе на одной ноге качусь затылком в синюю стенку, думаю, вот, сантиметров двадцать еще, вот, кранты. Даже не подумала, как обычно, про то, что в затылочной части области мозга, отвечающие за зрение, про то, что будет, если не. Но в сантиметрах 10 застыла в той позе, в какой, прими ее осознанно и добровольно, никогда бы не удержалась: на корточках, но вытянув одну ногу совсем прямо перед собой, с прямой спиной пареллельно стенке почти вплотную. Выдыхаю. Останавливаю внутреннее в себе движение, которое вокруг еще клубится, испаряется, отлетает от меня. Восстанавливаю зрение. Встаю. И вот тогда, когда еще летела, когда чувствовала тепло своего дыхание, которое не успевало за мной, касающегося и туманящего глаза, было это чувство: будущей, ставшей полной неслучайной остановки. Как будто поймали мою голову. Ладонью придержали затылок.
Тогда же и поняла, кто. Это случилось после 2007-го года, это обязало жить, и стараться жить по-человечески.
Время утекает, нет ничего позади, ни руки, ни стены. Оказалось нормой - жить, понимая, что в любой не зависящий от меня момент могу перестать быть тем, кем являюст, всем, чем являюсь. Готовность раздвоиться, растроиться, наполнить и занять руки, глаза, ум всем, чем - трудно, кажется невыносимо тяжело. Но так уже было, значит, это - моё дело. А всё-таки как тяжело.

---
А еще оказалось возможно что-то делать, зная и понимая, что любое решение, любой бросок тела будет плохим: сделаю я или нет. Это так, потому что плоха причина: я хочу оправдаться перед всеми за всё - я не могу оправдаться. Я не знаю, чьей любви я ищу. Не представляю. С теми, чьей искала, отношения другие.
И как плохо, когда в основе - вина, оброк, отчаяние, негодность, стыд, бессилие, долг - всё вместе.

***
shlomith_mirka: (Default)
16 июля 2012.

---
В электричку музыкант вошел, открывал двери и пропускал девушек почти с поклоном и чуть не снимая шляпу - с такой дворово-нечесаной галантностью, загорелым и пропеченым насмешливым упоением жизнью. По позднему времени сказал: "Счастливого возвращения!" Но ведь можешь сколько угодно ехать - и все равно никуда не возвращаться. Пел "песню гадальщика" - что ж, это лучше, чем "гадателя". Куда-то за спину махал пальцем, говоря "это ты, а это я, а это так... судьба моя", пел - "я умным не гадаю, гадаю простакам". Прошли менты. Гитарист сунулся в тамбур, где тогда курил парень, на первом сиденье оставивший свою гитару в чехле. "Не арестовали?" - "А?" - "Не арестовали?" - "Не," - такой несколько растерянный парень с серьезным, печальным профилем.
Потом парень со своей гитарой в чехле, ничуть не веселея лицом, не расплескивая своей серьезности высыпал гитаристу в ладонь монет.
Потом я тоже. Спросила о песне, не зная - чья. Музыкант сказал - Танича, и, остановившись передо мной, запел еще одну. Я не выдержала и выскользнула мимо него в тамбур, ну какое "с добрым утром, любимая," и отмахнуться бы, и рассмеяться бы с ним, да темно и поздно, да и мир электричек мой мне странен после органного вечера. И засыпая, я орган еще долго слышала.

***
В который раз - в полусне, не соображая идеями, словами и даже образами, надумала стихотворение, проговаривая и тут же забывая строки начисто, добела: то есть - ничего. Но что-то в нем было, какие-то важные очень морские слова, темнота вечера над морем, не знаю, что-то небезнадежное, хотьи одиночно заключенное в своих ближних сумерках, согретых инфракрасным - от тела, в своем острове, капсуле. Забыла. Ритм остался - без слов, без точек, без конца.
"И на стих набегает стих наподобие волн морских" (Р.Г.К.)

***
17 июля 2012.

***
***
Кузнечики косят траву. Вот и всё, что, вчера выйдя, услышала, вот и всё, что узнала.

---
Летом хочется ехать в Тбилиси и Ереван, а зима непредставима. Просто исчезает, а зимой лето так совершенно явно присутствует: скрытое под корой деревьев, под моей шапкой, в стиснутых суставах пальцев под варежками. Лето. И не любила я его, не любила до недавнего, не знаю, что произошло. Не произошло ведь никакого на самом деле смешения времен, как в предвечерье, когда и не знаешь, сколько тебе лет. Просто так случилось. Будь хоть бабочкой, хоть Тиамат, смотрящей издавна суженными глазами.

Я любила зимы за сарфировую темноту, не знающую своей корысти ни в чем, даже деревьев не касающуюся, слишком высокую, не позволяющую в себя врастать им перевернутыми растресканными стаканами, по которым растекаются наполняющие их чернила: снизу вверх, наоборот. Так действует драгоценная жилка в породе, руде. Так действует вмещающая стружки дерева бумага, когда она пьет чернилал ли, акварельную ли воду... Так я любила эту синюю темноту, искры красные и белые всюду, вспыхивающие, не успевающие обжечь или ослепить, уколоть, а так же рассеянно и без-ко-рыст-но привлекающие. Боярышниковые ягоды, потемневшие и покрытые коркой льда, ягодным дождем блещущие под фонерем возле кинотеатра.
Просто дня зимы я очень давно не видела, со школы, похоже.
А ведь именно зимой я однажды чуть отсюда не вылетела. Просто, вечером десантируясь с платформы (прибыв на электричке, я с платформы прыгаю, много лет), подскользнулась внизу, на смерзшейся щебенке, шпальных ребрах и полетела затылком в бетонную стенку - замуровали они пространство под платформой, где жили кошки, псы... В странном полуприседе на одной ноге качусь затылком в синюю стенку, думаю, вот, сантиметров двадцать еще, вот, кранты. Даже не подумала, как обычно, про то, что в затылочной части области мозга, отвечающие за зрение, про то, что будет, если не. Но в сантиметрах 10 застыла в той позе, в какой, прими ее осознанно и добровольно, никогда бы не удержалась: на корточках, но вытянув одну ногу совсем прямо перед собой, с прямой спиной пареллельно стенке почти вплотную. Выдыхаю. Останавливаю внутреннее в себе движение, которое вокруг еще клубится, испаряется, отлетает от меня. Восстанавливаю зрение. Встаю. И вот тогда, когда еще летела, когда чувствовала тепло своего дыхание, которое не успевало за мной, касающегося и туманящего глаза, было это чувство: будущей, ставшей полной неслучайной остановки. Как будто поймали мою голову. Ладонью придержали затылок.
Тогда же и поняла, кто. Это случилось после 2007-го года, это обязало жить, и стараться жить по-человечески.
Время утекает, нет ничего позади, ни руки, ни стены. Оказалось нормой - жить, понимая, что в любой не зависящий от меня момент могу перестать быть тем, кем являюст, всем, чем являюсь. Готовность раздвоиться, растроиться, наполнить и занять руки, глаза, ум всем, чем - трудно, кажется невыносимо тяжело. Но так уже было, значит, это - моё дело. А всё-таки как тяжело.

---
А еще оказалось возможно что-то делать, зная и понимая, что любое решение, любой бросок тела будет плохим: сделаю я или нет. Это так, потому что плоха причина: я хочу оправдаться перед всеми за всё - я не могу оправдаться. Я не знаю, чьей любви я ищу. Не представляю. С теми, чьей искала, отношения другие.
И как плохо, когда в основе - вина, оброк, отчаяние, негодность, стыд, бессилие, долг - всё вместе.

***
shlomith_mirka: (Default)
16 июля 2012.

---
В электричку музыкант вошел, открывал двери и пропускал девушек почти с поклоном и чуть не снимая шляпу - с такой дворово-нечесаной галантностью, загорелым и пропеченым насмешливым упоением жизнью. По позднему времени сказал: "Счастливого возвращения!" Но ведь можешь сколько угодно ехать - и все равно никуда не возвращаться. Пел "песню гадальщика" - что ж, это лучше, чем "гадателя". Куда-то за спину махал пальцем, говоря "это ты, а это я, а это так... судьба моя", пел - "я умным не гадаю, гадаю простакам". Прошли менты. Гитарист сунулся в тамбур, где тогда курил парень, на первом сиденье оставивший свою гитару в чехле. "Не арестовали?" - "А?" - "Не арестовали?" - "Не," - такой несколько растерянный парень с серьезным, печальным профилем.
Потом парень со своей гитарой в чехле, ничуть не веселея лицом, не расплескивая своей серьезности высыпал гитаристу в ладонь монет.
Потом я тоже. Спросила о песне, не зная - чья. Музыкант сказал - Танича, и, остановившись передо мной, запел еще одну. Я не выдержала и выскользнула мимо него в тамбур, ну какое "с добрым утром, любимая," и отмахнуться бы, и рассмеяться бы с ним, да темно и поздно, да и мир электричек мой мне странен после органного вечера. И засыпая, я орган еще долго слышала.

***
В который раз - в полусне, не соображая идеями, словами и даже образами, надумала стихотворение, проговаривая и тут же забывая строки начисто, добела: то есть - ничего. Но что-то в нем было, какие-то важные очень морские слова, темнота вечера над морем, не знаю, что-то небезнадежное, хотьи одиночно заключенное в своих ближних сумерках, согретых инфракрасным - от тела, в своем острове, капсуле. Забыла. Ритм остался - без слов, без точек, без конца.
"И на стих набегает стих наподобие волн морских" (Р.Г.К.)

***
17 июля 2012.

***
***
Кузнечики косят траву. Вот и всё, что, вчера выйдя, услышала, вот и всё, что узнала.

---
Летом хочется ехать в Тбилиси и Ереван, а зима непредставима. Просто исчезает, а зимой лето так совершенно явно присутствует: скрытое под корой деревьев, под моей шапкой, в стиснутых суставах пальцев под варежками. Лето. И не любила я его, не любила до недавнего, не знаю, что произошло. Не произошло ведь никакого на самом деле смешения времен, как в предвечерье, когда и не знаешь, сколько тебе лет. Просто так случилось. Будь хоть бабочкой, хоть Тиамат, смотрящей издавна суженными глазами.

Я любила зимы за сарфировую темноту, не знающую своей корысти ни в чем, даже деревьев не касающуюся, слишком высокую, не позволяющую в себя врастать им перевернутыми растресканными стаканами, по которым растекаются наполняющие их чернила: снизу вверх, наоборот. Так действует драгоценная жилка в породе, руде. Так действует вмещающая стружки дерева бумага, когда она пьет чернилал ли, акварельную ли воду... Так я любила эту синюю темноту, искры красные и белые всюду, вспыхивающие, не успевающие обжечь или ослепить, уколоть, а так же рассеянно и без-ко-рыст-но привлекающие. Боярышниковые ягоды, потемневшие и покрытые коркой льда, ягодным дождем блещущие под фонерем возле кинотеатра.
Просто дня зимы я очень давно не видела, со школы, похоже.
А ведь именно зимой я однажды чуть отсюда не вылетела. Просто, вечером десантируясь с платформы (прибыв на электричке, я с платформы прыгаю, много лет), подскользнулась внизу, на смерзшейся щебенке, шпальных ребрах и полетела затылком в бетонную стенку - замуровали они пространство под платформой, где жили кошки, псы... В странном полуприседе на одной ноге качусь затылком в синюю стенку, думаю, вот, сантиметров двадцать еще, вот, кранты. Даже не подумала, как обычно, про то, что в затылочной части области мозга, отвечающие за зрение, про то, что будет, если не. Но в сантиметрах 10 застыла в той позе, в какой, прими ее осознанно и добровольно, никогда бы не удержалась: на корточках, но вытянув одну ногу совсем прямо перед собой, с прямой спиной пареллельно стенке почти вплотную. Выдыхаю. Останавливаю внутреннее в себе движение, которое вокруг еще клубится, испаряется, отлетает от меня. Восстанавливаю зрение. Встаю. И вот тогда, когда еще летела, когда чувствовала тепло своего дыхание, которое не успевало за мной, касающегося и туманящего глаза, было это чувство: будущей, ставшей полной неслучайной остановки. Как будто поймали мою голову. Ладонью придержали затылок.
Тогда же и поняла, кто. Это случилось после 2007-го года, это обязало жить, и стараться жить по-человечески.
Время утекает, нет ничего позади, ни руки, ни стены. Оказалось нормой - жить, понимая, что в любой не зависящий от меня момент могу перестать быть тем, кем являюст, всем, чем являюсь. Готовность раздвоиться, растроиться, наполнить и занять руки, глаза, ум всем, чем - трудно, кажется невыносимо тяжело. Но так уже было, значит, это - моё дело. А всё-таки как тяжело.

---
А еще оказалось возможно что-то делать, зная и понимая, что любое решение, любой бросок тела будет плохим: сделаю я или нет. Это так, потому что плоха причина: я хочу оправдаться перед всеми за всё - я не могу оправдаться. Я не знаю, чьей любви я ищу. Не представляю. С теми, чьей искала, отношения другие.
И как плохо, когда в основе - вина, оброк, отчаяние, негодность, стыд, бессилие, долг - всё вместе.

***
shlomith_mirka: (Default)
18 июля 2012.

***
Погода. "Тучки небесные" предчувствием головной боли садятся на висок. Очень аккуратно входят в виток поднятых подкрученных волос. Галки ходят по траве, летят ливнем березовые семена. Во дворах сухо и холодновато, пахнет асфальтом и костровым дымом из-за гаражей, детская печаль исхода лета, преддождевья, предосени, граждане, седые и поджарые подобно волкам, вытаскивают во дворы кресла и сидят, скрутив локти и колени в некий угловатый символ, в паблову скульптуру, предаются беседе. Узлы. Бельевые веревки треплются, пустые. Ремхается все за краем зрения. Глаза чувствуют холод.

***
Старая, заводская часть города: безнадежно друг на друга в упор глядящие длинные корпуса в потеках ржавчины крыш и прозелени подвалов, школа ("Добро пожаловать!" и "Знание - сила!"), пустые школьные площадки, хрустят под ногами веточки, свернувшиеся листья, катышки сухой земли. Скоро будет дождь, гонятся по небу темные провалы, перламутровые высветы. Чернеют деревья - как обгорелые, и еще пылают в уставших от света глазах: ослепляет зеленым огнем, белым огнем кайма вокруг черных стволов, толстых суков, крючковатых и старых даже на концах.

--
Крапива кусает ноги - стиснутые пальцы. Самолет отражается в рябой воде, примерно такого же размера плавают в плотине рыбы. Поднимаются к поверхности, прикасаются к ней губами, выдувая пузырек, и обратно выруливают на глубину - зелеными плавниками.

То ли рыбы кусают воду снизу, то ли начинающийся сыпаться дождь - сверху? - оглядываюсь: непонятно. Воробьи трепыхаются в кустах: малина всегда обрастается длинными сыпучими крапивами.

***
Сильный ветер снес грозу, синюю, темную. Я видела, как прокатчики переправляли лодки на другой берег: картинка выгорала темным по краю, высветленная в зрачке, центре своем. Стало светло. Теперь только клевер, выгоревший дочерна от жары, легкими шариками дрожал, прыгали невесомые кузнечики, ударяясь о ступню.

***
Пчела садится на желтую лавочку рядом со мной. Слушаю, как дождь щелкает по листьям у меня за спиной, расслабленно и жарко, меня пока не трогает. Здесь окна первого этажа заложены ржавой жестью. Самосвал с выбитой фарой в песочнице.

***
Представляю здесь новоселье 40-60-80 лет назад, "добро пожаловать" у подъездов.
---
Надпись бы у песочницы: "Здесь играют". - Пусто.

***
shlomith_mirka: (Default)
18 июля 2012.

***
Погода. "Тучки небесные" предчувствием головной боли садятся на висок. Очень аккуратно входят в виток поднятых подкрученных волос. Галки ходят по траве, летят ливнем березовые семена. Во дворах сухо и холодновато, пахнет асфальтом и костровым дымом из-за гаражей, детская печаль исхода лета, преддождевья, предосени, граждане, седые и поджарые подобно волкам, вытаскивают во дворы кресла и сидят, скрутив локти и колени в некий угловатый символ, в паблову скульптуру, предаются беседе. Узлы. Бельевые веревки треплются, пустые. Ремхается все за краем зрения. Глаза чувствуют холод.

***
Старая, заводская часть города: безнадежно друг на друга в упор глядящие длинные корпуса в потеках ржавчины крыш и прозелени подвалов, школа ("Добро пожаловать!" и "Знание - сила!"), пустые школьные площадки, хрустят под ногами веточки, свернувшиеся листья, катышки сухой земли. Скоро будет дождь, гонятся по небу темные провалы, перламутровые высветы. Чернеют деревья - как обгорелые, и еще пылают в уставших от света глазах: ослепляет зеленым огнем, белым огнем кайма вокруг черных стволов, толстых суков, крючковатых и старых даже на концах.

--
Крапива кусает ноги - стиснутые пальцы. Самолет отражается в рябой воде, примерно такого же размера плавают в плотине рыбы. Поднимаются к поверхности, прикасаются к ней губами, выдувая пузырек, и обратно выруливают на глубину - зелеными плавниками.

То ли рыбы кусают воду снизу, то ли начинающийся сыпаться дождь - сверху? - оглядываюсь: непонятно. Воробьи трепыхаются в кустах: малина всегда обрастается длинными сыпучими крапивами.

***
Сильный ветер снес грозу, синюю, темную. Я видела, как прокатчики переправляли лодки на другой берег: картинка выгорала темным по краю, высветленная в зрачке, центре своем. Стало светло. Теперь только клевер, выгоревший дочерна от жары, легкими шариками дрожал, прыгали невесомые кузнечики, ударяясь о ступню.

***
Пчела садится на желтую лавочку рядом со мной. Слушаю, как дождь щелкает по листьям у меня за спиной, расслабленно и жарко, меня пока не трогает. Здесь окна первого этажа заложены ржавой жестью. Самосвал с выбитой фарой в песочнице.

***
Представляю здесь новоселье 40-60-80 лет назад, "добро пожаловать" у подъездов.
---
Надпись бы у песочницы: "Здесь играют". - Пусто.

***
shlomith_mirka: (Default)
18 июля 2012.

***
Погода. "Тучки небесные" предчувствием головной боли садятся на висок. Очень аккуратно входят в виток поднятых подкрученных волос. Галки ходят по траве, летят ливнем березовые семена. Во дворах сухо и холодновато, пахнет асфальтом и костровым дымом из-за гаражей, детская печаль исхода лета, преддождевья, предосени, граждане, седые и поджарые подобно волкам, вытаскивают во дворы кресла и сидят, скрутив локти и колени в некий угловатый символ, в паблову скульптуру, предаются беседе. Узлы. Бельевые веревки треплются, пустые. Ремхается все за краем зрения. Глаза чувствуют холод.

***
Старая, заводская часть города: безнадежно друг на друга в упор глядящие длинные корпуса в потеках ржавчины крыш и прозелени подвалов, школа ("Добро пожаловать!" и "Знание - сила!"), пустые школьные площадки, хрустят под ногами веточки, свернувшиеся листья, катышки сухой земли. Скоро будет дождь, гонятся по небу темные провалы, перламутровые высветы. Чернеют деревья - как обгорелые, и еще пылают в уставших от света глазах: ослепляет зеленым огнем, белым огнем кайма вокруг черных стволов, толстых суков, крючковатых и старых даже на концах.

--
Крапива кусает ноги - стиснутые пальцы. Самолет отражается в рябой воде, примерно такого же размера плавают в плотине рыбы. Поднимаются к поверхности, прикасаются к ней губами, выдувая пузырек, и обратно выруливают на глубину - зелеными плавниками.

То ли рыбы кусают воду снизу, то ли начинающийся сыпаться дождь - сверху? - оглядываюсь: непонятно. Воробьи трепыхаются в кустах: малина всегда обрастается длинными сыпучими крапивами.

***
Сильный ветер снес грозу, синюю, темную. Я видела, как прокатчики переправляли лодки на другой берег: картинка выгорала темным по краю, высветленная в зрачке, центре своем. Стало светло. Теперь только клевер, выгоревший дочерна от жары, легкими шариками дрожал, прыгали невесомые кузнечики, ударяясь о ступню.

***
Пчела садится на желтую лавочку рядом со мной. Слушаю, как дождь щелкает по листьям у меня за спиной, расслабленно и жарко, меня пока не трогает. Здесь окна первого этажа заложены ржавой жестью. Самосвал с выбитой фарой в песочнице.

***
Представляю здесь новоселье 40-60-80 лет назад, "добро пожаловать" у подъездов.
---
Надпись бы у песочницы: "Здесь играют". - Пусто.

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 29th, 2017 11:35 am
Powered by Dreamwidth Studios