Jul. 1st, 2012

shlomith_mirka: (Default)
29 июня 2012.

***
Почти самое первое, что я помню о школе, самом начале, - было очень холодно, на детей дома надевали толстые колючие свитера, и мы были неуклюжими, как медвежата, и было все время темно. Как будто все время зима, и только желтый свет в классах яркий, в коридоре - уже нет, экономили. Летом было не так, хотя лето было тоже долгим: я просыпалась рано, слышала птиц, выбиралась из кровати, и все тоже еще спали, выходила во двор, и двор спал. Ходила по наклонному бревну.
А в школе было от контраста темноты и желтого света - сонно, у меня слипались глаза, как будто вечный вечер. Я не умела громко и радостно читать стихи, говорила их совсем иначе, и из-за этого стояла у стены, а другие, те, кто не сиде за партами, у доски читали -мне в пример. Мне нисколько не было обидно.
А в классе была девочка, худая и нескладная, с костистыми пальцами, растрепанной серой косой. Синими глазами на белом лице с острым подбородком. Я уже тогда, шести-семи лет знала, что она - красавица. Она была дикой, она с визгом выражала свой восторг и просто приязнь, с плачем - свое огорчение, она ломала руки. Я была ей симпатична. И она ловила меня, неуклюжего медведя, в коридоре, пыталась щекотать и смеялась, чем пугала меня неимоверно.
А сейчас я думаю, что много лет это почти единственный человек из первого моего класса, кого бы я очень хотела увидеть. Кто был по-настоящем добр. Красив.
Не знаю, какова она сейчас.
А я только сейчас доросла до нее тогдашней, Лены П.

***
30 июня 2012.

***
Есть ведь места, которые непонятно как встраиваются в прошедшее и будущее. Я повернула голову, и вдруг под ногами я увидела двор, похожий на место из детства. Такие места вспыхивают и заливают глаза чернотой и клонят твою голову: в тёмных сумерках, за ним горящий фонарь на черной тонкой ножке. Через него ведет дорожка, и я по ней иду, слева и справа тени и чернота, качается как будто белая поперечная балка футбольных ворот на пустыре. Справа - невысокие, до моего локтя развалины, фундамент кирпичный. Кирпич по краям изгрызен мокрой темнотой. Страшноватое место - и это поздняя зима, без снега, с выметенным совсем из города снегом, пыль одна заметает по улицам, овевает полосатую трубу. Перемигиваются красные огоньки, звезды, если и были, совсем удалились. Там я дальше шла по городу мимо заводов каких-то, в подворотне - собаки, я им отдала сыр, а над нами пылал рыбной зеленоватой чешуей какой-то цех, мерцающий, тихо плывущий в глазах. Собаки потом убрались в щель под забором, а я - вниз по улице, нырнула вниз. Нет, это не из детства. Это из прошедшего года - март, я ушла с занятий, в тот день была месса в память Паши, а потом я ушла - и, уйдя, свернула с улицы Радио (как меня это название почему-то пугало!) вниз, к желтым зданиям с железными звездами, решетками, мостом и рекой за ними - полуподземными серыми петлями.
А в 11 лет я просто сидела одна на скамейке в сумерках, и сумерки дымились горькими листьями, растворялись голубые и желтые краски, тлело оранжевое густое, плоское. Черными становились акации, и смотреть уже надо было через них: оранжевое растеклось за черным. Такие кружочки я вырезала на Новый год маникюрными ножницами, только белые, а у акаций по шесть в ряду черных и седьмой - вершина. Да, на Новый год...но все новые года прошли, прошли коридоры, столы, шкафы и переходы вычислительного центра, куда меня брала с собой мама, и я была там как канарейка под потолком.
А по вечерам все детство мне было грустно. И вот темнело и темнело, все становилось серым и менее вложенным в собственную форму, как будто эта крупинчатая серость захватила уже смотрящего, периферию его глаза.
Я еще сидела на скамейке, смотрела на наш балкон на третьем этаже, желтое продолговатое окно (тело рыбы ли, подводной ли лодки четверых братцев) с хвостовым опереньем - лыжами.
В полной темноте только уходила.
В то время я просто крайне неудачно сломала ногу (или как-то иначе испортила? но испортила надолго), и листья разгребала палочкой. Весело не было, но было как-то упоительно спокойно. И листья пахли горьким и сладким вместе, клейким, лучше всяких приправ, лучше вина, пахли желтым. Еще пахло холодом и водой - и земля к зиме утрачивала запах.

***
Самолет летит - летит, летит по прямой и перепрыгивает через Луну, как кузнечик. А ведь курс брал прямо на нее.
Город становится похож на какой-нибудь морской, пляжный, на его задворки, потому что повсюду во дворах, между гаражами в темноте жарят шашлыки.
Небо плещется, морщится ветром, как рябью, сбиваются в край панорамы древесные головы, женственно-растрепанные, нимфенные.

***
shlomith_mirka: (Default)
29 июня 2012.

***
Почти самое первое, что я помню о школе, самом начале, - было очень холодно, на детей дома надевали толстые колючие свитера, и мы были неуклюжими, как медвежата, и было все время темно. Как будто все время зима, и только желтый свет в классах яркий, в коридоре - уже нет, экономили. Летом было не так, хотя лето было тоже долгим: я просыпалась рано, слышала птиц, выбиралась из кровати, и все тоже еще спали, выходила во двор, и двор спал. Ходила по наклонному бревну.
А в школе было от контраста темноты и желтого света - сонно, у меня слипались глаза, как будто вечный вечер. Я не умела громко и радостно читать стихи, говорила их совсем иначе, и из-за этого стояла у стены, а другие, те, кто не сиде за партами, у доски читали -мне в пример. Мне нисколько не было обидно.
А в классе была девочка, худая и нескладная, с костистыми пальцами, растрепанной серой косой. Синими глазами на белом лице с острым подбородком. Я уже тогда, шести-семи лет знала, что она - красавица. Она была дикой, она с визгом выражала свой восторг и просто приязнь, с плачем - свое огорчение, она ломала руки. Я была ей симпатична. И она ловила меня, неуклюжего медведя, в коридоре, пыталась щекотать и смеялась, чем пугала меня неимоверно.
А сейчас я думаю, что много лет это почти единственный человек из первого моего класса, кого бы я очень хотела увидеть. Кто был по-настоящем добр. Красив.
Не знаю, какова она сейчас.
А я только сейчас доросла до нее тогдашней, Лены П.

***
30 июня 2012.

***
Есть ведь места, которые непонятно как встраиваются в прошедшее и будущее. Я повернула голову, и вдруг под ногами я увидела двор, похожий на место из детства. Такие места вспыхивают и заливают глаза чернотой и клонят твою голову: в тёмных сумерках, за ним горящий фонарь на черной тонкой ножке. Через него ведет дорожка, и я по ней иду, слева и справа тени и чернота, качается как будто белая поперечная балка футбольных ворот на пустыре. Справа - невысокие, до моего локтя развалины, фундамент кирпичный. Кирпич по краям изгрызен мокрой темнотой. Страшноватое место - и это поздняя зима, без снега, с выметенным совсем из города снегом, пыль одна заметает по улицам, овевает полосатую трубу. Перемигиваются красные огоньки, звезды, если и были, совсем удалились. Там я дальше шла по городу мимо заводов каких-то, в подворотне - собаки, я им отдала сыр, а над нами пылал рыбной зеленоватой чешуей какой-то цех, мерцающий, тихо плывущий в глазах. Собаки потом убрались в щель под забором, а я - вниз по улице, нырнула вниз. Нет, это не из детства. Это из прошедшего года - март, я ушла с занятий, в тот день была месса в память Паши, а потом я ушла - и, уйдя, свернула с улицы Радио (как меня это название почему-то пугало!) вниз, к желтым зданиям с железными звездами, решетками, мостом и рекой за ними - полуподземными серыми петлями.
А в 11 лет я просто сидела одна на скамейке в сумерках, и сумерки дымились горькими листьями, растворялись голубые и желтые краски, тлело оранжевое густое, плоское. Черными становились акации, и смотреть уже надо было через них: оранжевое растеклось за черным. Такие кружочки я вырезала на Новый год маникюрными ножницами, только белые, а у акаций по шесть в ряду черных и седьмой - вершина. Да, на Новый год...но все новые года прошли, прошли коридоры, столы, шкафы и переходы вычислительного центра, куда меня брала с собой мама, и я была там как канарейка под потолком.
А по вечерам все детство мне было грустно. И вот темнело и темнело, все становилось серым и менее вложенным в собственную форму, как будто эта крупинчатая серость захватила уже смотрящего, периферию его глаза.
Я еще сидела на скамейке, смотрела на наш балкон на третьем этаже, желтое продолговатое окно (тело рыбы ли, подводной ли лодки четверых братцев) с хвостовым опереньем - лыжами.
В полной темноте только уходила.
В то время я просто крайне неудачно сломала ногу (или как-то иначе испортила? но испортила надолго), и листья разгребала палочкой. Весело не было, но было как-то упоительно спокойно. И листья пахли горьким и сладким вместе, клейким, лучше всяких приправ, лучше вина, пахли желтым. Еще пахло холодом и водой - и земля к зиме утрачивала запах.

***
Самолет летит - летит, летит по прямой и перепрыгивает через Луну, как кузнечик. А ведь курс брал прямо на нее.
Город становится похож на какой-нибудь морской, пляжный, на его задворки, потому что повсюду во дворах, между гаражами в темноте жарят шашлыки.
Небо плещется, морщится ветром, как рябью, сбиваются в край панорамы древесные головы, женственно-растрепанные, нимфенные.

***
shlomith_mirka: (Default)
29 июня 2012.

***
Почти самое первое, что я помню о школе, самом начале, - было очень холодно, на детей дома надевали толстые колючие свитера, и мы были неуклюжими, как медвежата, и было все время темно. Как будто все время зима, и только желтый свет в классах яркий, в коридоре - уже нет, экономили. Летом было не так, хотя лето было тоже долгим: я просыпалась рано, слышала птиц, выбиралась из кровати, и все тоже еще спали, выходила во двор, и двор спал. Ходила по наклонному бревну.
А в школе было от контраста темноты и желтого света - сонно, у меня слипались глаза, как будто вечный вечер. Я не умела громко и радостно читать стихи, говорила их совсем иначе, и из-за этого стояла у стены, а другие, те, кто не сиде за партами, у доски читали -мне в пример. Мне нисколько не было обидно.
А в классе была девочка, худая и нескладная, с костистыми пальцами, растрепанной серой косой. Синими глазами на белом лице с острым подбородком. Я уже тогда, шести-семи лет знала, что она - красавица. Она была дикой, она с визгом выражала свой восторг и просто приязнь, с плачем - свое огорчение, она ломала руки. Я была ей симпатична. И она ловила меня, неуклюжего медведя, в коридоре, пыталась щекотать и смеялась, чем пугала меня неимоверно.
А сейчас я думаю, что много лет это почти единственный человек из первого моего класса, кого бы я очень хотела увидеть. Кто был по-настоящем добр. Красив.
Не знаю, какова она сейчас.
А я только сейчас доросла до нее тогдашней, Лены П.

***
30 июня 2012.

***
Есть ведь места, которые непонятно как встраиваются в прошедшее и будущее. Я повернула голову, и вдруг под ногами я увидела двор, похожий на место из детства. Такие места вспыхивают и заливают глаза чернотой и клонят твою голову: в тёмных сумерках, за ним горящий фонарь на черной тонкой ножке. Через него ведет дорожка, и я по ней иду, слева и справа тени и чернота, качается как будто белая поперечная балка футбольных ворот на пустыре. Справа - невысокие, до моего локтя развалины, фундамент кирпичный. Кирпич по краям изгрызен мокрой темнотой. Страшноватое место - и это поздняя зима, без снега, с выметенным совсем из города снегом, пыль одна заметает по улицам, овевает полосатую трубу. Перемигиваются красные огоньки, звезды, если и были, совсем удалились. Там я дальше шла по городу мимо заводов каких-то, в подворотне - собаки, я им отдала сыр, а над нами пылал рыбной зеленоватой чешуей какой-то цех, мерцающий, тихо плывущий в глазах. Собаки потом убрались в щель под забором, а я - вниз по улице, нырнула вниз. Нет, это не из детства. Это из прошедшего года - март, я ушла с занятий, в тот день была месса в память Паши, а потом я ушла - и, уйдя, свернула с улицы Радио (как меня это название почему-то пугало!) вниз, к желтым зданиям с железными звездами, решетками, мостом и рекой за ними - полуподземными серыми петлями.
А в 11 лет я просто сидела одна на скамейке в сумерках, и сумерки дымились горькими листьями, растворялись голубые и желтые краски, тлело оранжевое густое, плоское. Черными становились акации, и смотреть уже надо было через них: оранжевое растеклось за черным. Такие кружочки я вырезала на Новый год маникюрными ножницами, только белые, а у акаций по шесть в ряду черных и седьмой - вершина. Да, на Новый год...но все новые года прошли, прошли коридоры, столы, шкафы и переходы вычислительного центра, куда меня брала с собой мама, и я была там как канарейка под потолком.
А по вечерам все детство мне было грустно. И вот темнело и темнело, все становилось серым и менее вложенным в собственную форму, как будто эта крупинчатая серость захватила уже смотрящего, периферию его глаза.
Я еще сидела на скамейке, смотрела на наш балкон на третьем этаже, желтое продолговатое окно (тело рыбы ли, подводной ли лодки четверых братцев) с хвостовым опереньем - лыжами.
В полной темноте только уходила.
В то время я просто крайне неудачно сломала ногу (или как-то иначе испортила? но испортила надолго), и листья разгребала палочкой. Весело не было, но было как-то упоительно спокойно. И листья пахли горьким и сладким вместе, клейким, лучше всяких приправ, лучше вина, пахли желтым. Еще пахло холодом и водой - и земля к зиме утрачивала запах.

***
Самолет летит - летит, летит по прямой и перепрыгивает через Луну, как кузнечик. А ведь курс брал прямо на нее.
Город становится похож на какой-нибудь морской, пляжный, на его задворки, потому что повсюду во дворах, между гаражами в темноте жарят шашлыки.
Небо плещется, морщится ветром, как рябью, сбиваются в край панорамы древесные головы, женственно-растрепанные, нимфенные.

***
shlomith_mirka: (Default)
***
В этом городе со свистом летают дни -
Над развалинами; ноет всякий чердак.
Пыль холодною улицей прогони,
Белой тогою сухо сметая мрак.

Как в воздушной почте, слетаются имена,
Лихо треплют одежды тому, на белом столпе.
Если хочешь – живи, только жизнь полна
Никогда не сказанного тебе.

Если хочешь, живи, живи и пой,
Над песчаными змейками смейся, шепчи.
В каждом имени – нота, и голубой
Песней стонут с тобою твои ключи.

В каждом имени – слышишь, слышишь – аккорд,
Никому, никому – о мотивах жил,
О гудении улиц, их желтых хорд,
О свистящих течениях, где ты жил.

На бортах караванов читал свою весть,
Тенью, тенью чадя в сухую жару,
И под ноги выплескивал звон свой весь
Человеку, похожему на менору.

30 июня 2012.
shlomith_mirka: (Default)
***
В этом городе со свистом летают дни -
Над развалинами; ноет всякий чердак.
Пыль холодною улицей прогони,
Белой тогою сухо сметая мрак.

Как в воздушной почте, слетаются имена,
Лихо треплют одежды тому, на белом столпе.
Если хочешь – живи, только жизнь полна
Никогда не сказанного тебе.

Если хочешь, живи, живи и пой,
Над песчаными змейками смейся, шепчи.
В каждом имени – нота, и голубой
Песней стонут с тобою твои ключи.

В каждом имени – слышишь, слышишь – аккорд,
Никому, никому – о мотивах жил,
О гудении улиц, их желтых хорд,
О свистящих течениях, где ты жил.

На бортах караванов читал свою весть,
Тенью, тенью чадя в сухую жару,
И под ноги выплескивал звон свой весь
Человеку, похожему на менору.

30 июня 2012.
shlomith_mirka: (Default)
***
В этом городе со свистом летают дни -
Над развалинами; ноет всякий чердак.
Пыль холодною улицей прогони,
Белой тогою сухо сметая мрак.

Как в воздушной почте, слетаются имена,
Лихо треплют одежды тому, на белом столпе.
Если хочешь – живи, только жизнь полна
Никогда не сказанного тебе.

Если хочешь, живи, живи и пой,
Над песчаными змейками смейся, шепчи.
В каждом имени – нота, и голубой
Песней стонут с тобою твои ключи.

В каждом имени – слышишь, слышишь – аккорд,
Никому, никому – о мотивах жил,
О гудении улиц, их желтых хорд,
О свистящих течениях, где ты жил.

На бортах караванов читал свою весть,
Тенью, тенью чадя в сухую жару,
И под ноги выплескивал звон свой весь
Человеку, похожему на менору.

30 июня 2012.

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 08:08 pm
Powered by Dreamwidth Studios