Jun. 14th, 2012

shlomith_mirka: (Default)
***
Ослепительно: синее небо, чёрное по краям на два пальца.
Истаявший след руки – махнувшее тело чайки.
В умалишенном нет места, чтобы бояться.
Анатомия розы – анатомия в чем-то плеча, не печалься.

Плещет сквозь бреши стены и толпы светоносное.
По подобьям смыкаются и в заоблачье вещи,
Если посмотришь - на Магелланово плавание через космос
Медленных божеских мыслей - тебе ничего не мерещится.

Ворота, вставшие вниз головой паучино деревья.
День был дождем пронизан, кричали птицы.
Выдернут наобум, сам не свой, из своей захудалой деревни.
И мокли тюки, протыкаемы долгими спицами.

C щетиною на лице, как с голодною тенью.
В спину тычут всех ангелов пара тысяч и конных полиция.
Слышишь? – в толпе у кого-то под ноги рассыпались деньги.
В том беда, что не успел помолиться.

13 июня 2012.
shlomith_mirka: (Default)
***
Ослепительно: синее небо, чёрное по краям на два пальца.
Истаявший след руки – махнувшее тело чайки.
В умалишенном нет места, чтобы бояться.
Анатомия розы – анатомия в чем-то плеча, не печалься.

Плещет сквозь бреши стены и толпы светоносное.
По подобьям смыкаются и в заоблачье вещи,
Если посмотришь - на Магелланово плавание через космос
Медленных божеских мыслей - тебе ничего не мерещится.

Ворота, вставшие вниз головой паучино деревья.
День был дождем пронизан, кричали птицы.
Выдернут наобум, сам не свой, из своей захудалой деревни.
И мокли тюки, протыкаемы долгими спицами.

C щетиною на лице, как с голодною тенью.
В спину тычут всех ангелов пара тысяч и конных полиция.
Слышишь? – в толпе у кого-то под ноги рассыпались деньги.
В том беда, что не успел помолиться.

13 июня 2012.
shlomith_mirka: (Default)
***
Ослепительно: синее небо, чёрное по краям на два пальца.
Истаявший след руки – махнувшее тело чайки.
В умалишенном нет места, чтобы бояться.
Анатомия розы – анатомия в чем-то плеча, не печалься.

Плещет сквозь бреши стены и толпы светоносное.
По подобьям смыкаются и в заоблачье вещи,
Если посмотришь - на Магелланово плавание через космос
Медленных божеских мыслей - тебе ничего не мерещится.

Ворота, вставшие вниз головой паучино деревья.
День был дождем пронизан, кричали птицы.
Выдернут наобум, сам не свой, из своей захудалой деревни.
И мокли тюки, протыкаемы долгими спицами.

C щетиною на лице, как с голодною тенью.
В спину тычут всех ангелов пара тысяч и конных полиция.
Слышишь? – в толпе у кого-то под ноги рассыпались деньги.
В том беда, что не успел помолиться.

13 июня 2012.
shlomith_mirka: (Default)
***
Когда на бумажном клочке нарисуется
И летний день, рельс, и звон каланчи,
Притертая светоносным песком эта улица,
В глине сухой заржавевшие тягачи, -

Мы очень хотели, мы скоро, мы скоро вернемся.
Разрозненных листьев рыбёшки, тонувшие в плеске реки,
Где плоским островом сбритое солнце,
В темноте под мостами ревут быки.

Ландшафт – это мысли текучие Бога.
И анатомия плача – лишь чайки плечо.
Я отхожу от тебя спиною вперед понемногу.
В зрачке умещаются рации писк, ночь да что-то ещё.

Домика белые стены, мы там любили шляться.
Затоптанный щавель. До кашля смеялись, не пив.
“Мне, представляешь, по-прежнему двадцать.
Прикинь, как Кусто, стали звать Ив.”

13 июня 2012.
shlomith_mirka: (Default)
***
Когда на бумажном клочке нарисуется
И летний день, рельс, и звон каланчи,
Притертая светоносным песком эта улица,
В глине сухой заржавевшие тягачи, -

Мы очень хотели, мы скоро, мы скоро вернемся.
Разрозненных листьев рыбёшки, тонувшие в плеске реки,
Где плоским островом сбритое солнце,
В темноте под мостами ревут быки.

Ландшафт – это мысли текучие Бога.
И анатомия плача – лишь чайки плечо.
Я отхожу от тебя спиною вперед понемногу.
В зрачке умещаются рации писк, ночь да что-то ещё.

Домика белые стены, мы там любили шляться.
Затоптанный щавель. До кашля смеялись, не пив.
“Мне, представляешь, по-прежнему двадцать.
Прикинь, как Кусто, стали звать Ив.”

13 июня 2012.
shlomith_mirka: (Default)
***
Когда на бумажном клочке нарисуется
И летний день, рельс, и звон каланчи,
Притертая светоносным песком эта улица,
В глине сухой заржавевшие тягачи, -

Мы очень хотели, мы скоро, мы скоро вернемся.
Разрозненных листьев рыбёшки, тонувшие в плеске реки,
Где плоским островом сбритое солнце,
В темноте под мостами ревут быки.

Ландшафт – это мысли текучие Бога.
И анатомия плача – лишь чайки плечо.
Я отхожу от тебя спиною вперед понемногу.
В зрачке умещаются рации писк, ночь да что-то ещё.

Домика белые стены, мы там любили шляться.
Затоптанный щавель. До кашля смеялись, не пив.
“Мне, представляешь, по-прежнему двадцать.
Прикинь, как Кусто, стали звать Ив.”

13 июня 2012.
shlomith_mirka: (Default)
Вы наверняка это стихотворение знаете, но пусть ещё раз.

***
Святой Антоний из Падуи,
разыскиватель пропаж,
тут снегу столько нападало,
что след потерялся наш.
Развешены в небе простыни,
раздвинешь — там новый ряд,
лишь пудры алмазной россыпи
под фонарями горят.

Святой Антоний из Падуи,
вершитель малых чудес,
найди мне обруч и палочку
и сад, заросший как лес.
Губную гармошку папину
с коричневым ободком,
насквозь и навек пропахшую
мужским душистым платком.

Верни мне девчачьи россказни,
скамейку, где я ждала
подругу почти что взрослую,
что так волшебно врала,
и ветер воздушно-капельный,
и ливня краткий галоп,
и радость мою, что канула
в седой московский сугроб.

Святой Антоний из Падуи,
запечатленный в веках
простой раскрашенной статуей —
мужик с дитём на руках,
найди меня в этом городе,
зареванную умой,
дай молча хлебнуть из горлышка,
домой вороти, домой.

***
shlomith_mirka: (Default)
Вы наверняка это стихотворение знаете, но пусть ещё раз.

***
Святой Антоний из Падуи,
разыскиватель пропаж,
тут снегу столько нападало,
что след потерялся наш.
Развешены в небе простыни,
раздвинешь — там новый ряд,
лишь пудры алмазной россыпи
под фонарями горят.

Святой Антоний из Падуи,
вершитель малых чудес,
найди мне обруч и палочку
и сад, заросший как лес.
Губную гармошку папину
с коричневым ободком,
насквозь и навек пропахшую
мужским душистым платком.

Верни мне девчачьи россказни,
скамейку, где я ждала
подругу почти что взрослую,
что так волшебно врала,
и ветер воздушно-капельный,
и ливня краткий галоп,
и радость мою, что канула
в седой московский сугроб.

Святой Антоний из Падуи,
запечатленный в веках
простой раскрашенной статуей —
мужик с дитём на руках,
найди меня в этом городе,
зареванную умой,
дай молча хлебнуть из горлышка,
домой вороти, домой.

***
shlomith_mirka: (Default)
Вы наверняка это стихотворение знаете, но пусть ещё раз.

***
Святой Антоний из Падуи,
разыскиватель пропаж,
тут снегу столько нападало,
что след потерялся наш.
Развешены в небе простыни,
раздвинешь — там новый ряд,
лишь пудры алмазной россыпи
под фонарями горят.

Святой Антоний из Падуи,
вершитель малых чудес,
найди мне обруч и палочку
и сад, заросший как лес.
Губную гармошку папину
с коричневым ободком,
насквозь и навек пропахшую
мужским душистым платком.

Верни мне девчачьи россказни,
скамейку, где я ждала
подругу почти что взрослую,
что так волшебно врала,
и ветер воздушно-капельный,
и ливня краткий галоп,
и радость мою, что канула
в седой московский сугроб.

Святой Антоний из Падуи,
запечатленный в веках
простой раскрашенной статуей —
мужик с дитём на руках,
найди меня в этом городе,
зареванную умой,
дай молча хлебнуть из горлышка,
домой вороти, домой.

***
shlomith_mirka: (Default)
14 июня 2012.

***
На хуторе Крымском летом. Два десятка минут, когда, вернувшись с раскопа, вымывшись в реке, лежишь в палатке в тени - весь лагерь ушел обедать, а ты не пойдешь, тебе дороже эти минуты. Палатка наверху трепыхается, внутри темно, а над ней белое раскаленное солнце, жарящее каштаны прямо на дереве. Лежишь в этой тени на земле, скрестив руки, как надгробие крестоносца. Пять, десять минут. Встаешь и бежишь.

Потом я перебралась в ничью отдельную палатку, на шатких палочках, и в ней спала, заворачиваясь постепенно в спальник, в тени, в ночной холодок. Утром будили коровы. По дороге к реке я нарезала полыни и постелила, чтобы не на голой земле, полынь высохла, жесткая и серебристая. Я вся пахла ею. Помню, как несла ее, а она осыпалась желтым семенем, в сумерках дышала. Вечером перед темнотой тоже было немного времени - сходить к реке, вернуться босиком по пыли, отжимая волосы. (И после этого не было сил что-то записать - и я запоминала, проговаривая. Всё время была либо в серой земляной пыли, либо в какой-то с ног срубающей мгновенным сном усталости. Засыпала и думала: вот минуты, прохладно хлопает крыша палатки, желтая темнота, полынь, сырая куртка, моё время, отъединённое, а нет сил не то что рисовать, даже думать прицельно...)
Днем эта пыль была раскаленной, а я все равно ходила босиком, иногда прыгая на обочину, в траву, несмотря на то, что однажды из-под ног моих скользнула змея. Познакомилась по дороге с бабушкой с собакой, с двумя детьми на велосипедах - и все время их встречала. Таким летним вином пахла улица - там, где солнце пекло сброшенные с груши мелкие и твердые, как камешки, плоды.

Еще помню, как мы приехали: ночью, светя фонариками в темноте, которая удлиняла все расстояния, не давала представления об объемах, спотыкаясь о каштаны, мы шли в заброшенный сарай, служащий кухней и столовой. Это нас подхватил лар Женя и, приехавших, кормил. (Как он готовил в темноте?! Вареные овощи были горячими). Фонарики ничему не помогали, слабо тыкались в траву, как иголки. Невозможно ничего было понять в этой столовой. Только скрипели доски, горели в кофейных банках свечки, шумели все, обжигались, говорили одновременно. Всё казалось горячим, стены двигающимися, скрипучими, в красноватых отблесках. Все казались родными. Лар Женя и впрямь оказался родным.

Потом - в полуразрушешенном здании школы над нашими головами из коридора в распахнутую в заросли дверь летает ласточка: с криком, по изумительно чистой гиперболе, туда, в свет зеленый и острый, и назад. За то время, пока мы там были, ее птенцы выросли. Скрипят полы, доски, скамьи, на которых мы сидим. Странно и смешно - мы еще пользуемся школьной доской, здесь оставшейся. Потом как-то в этом здании я ходила ночью. Меня никто не видел, точно, и это довольно дикое ощущение: я сидела на полу у стены, как архат, мимо прошла девушка, светя себе под ноги фонариком, я ее видела, а она меня нет; я побоялась здороваться с ней из темноты. Правда, один раз я прислонилась затылком к стене и попала в гнездо ос - и вскрикнула на весь дом. Но криков там и без моего было полно, хотя они уже стихли, он просто продолжил озвучку кинолетны. Дом с привидениями.

***
shlomith_mirka: (Default)
14 июня 2012.

***
На хуторе Крымском летом. Два десятка минут, когда, вернувшись с раскопа, вымывшись в реке, лежишь в палатке в тени - весь лагерь ушел обедать, а ты не пойдешь, тебе дороже эти минуты. Палатка наверху трепыхается, внутри темно, а над ней белое раскаленное солнце, жарящее каштаны прямо на дереве. Лежишь в этой тени на земле, скрестив руки, как надгробие крестоносца. Пять, десять минут. Встаешь и бежишь.

Потом я перебралась в ничью отдельную палатку, на шатких палочках, и в ней спала, заворачиваясь постепенно в спальник, в тени, в ночной холодок. Утром будили коровы. По дороге к реке я нарезала полыни и постелила, чтобы не на голой земле, полынь высохла, жесткая и серебристая. Я вся пахла ею. Помню, как несла ее, а она осыпалась желтым семенем, в сумерках дышала. Вечером перед темнотой тоже было немного времени - сходить к реке, вернуться босиком по пыли, отжимая волосы. (И после этого не было сил что-то записать - и я запоминала, проговаривая. Всё время была либо в серой земляной пыли, либо в какой-то с ног срубающей мгновенным сном усталости. Засыпала и думала: вот минуты, прохладно хлопает крыша палатки, желтая темнота, полынь, сырая куртка, моё время, отъединённое, а нет сил не то что рисовать, даже думать прицельно...)
Днем эта пыль была раскаленной, а я все равно ходила босиком, иногда прыгая на обочину, в траву, несмотря на то, что однажды из-под ног моих скользнула змея. Познакомилась по дороге с бабушкой с собакой, с двумя детьми на велосипедах - и все время их встречала. Таким летним вином пахла улица - там, где солнце пекло сброшенные с груши мелкие и твердые, как камешки, плоды.

Еще помню, как мы приехали: ночью, светя фонариками в темноте, которая удлиняла все расстояния, не давала представления об объемах, спотыкаясь о каштаны, мы шли в заброшенный сарай, служащий кухней и столовой. Это нас подхватил лар Женя и, приехавших, кормил. (Как он готовил в темноте?! Вареные овощи были горячими). Фонарики ничему не помогали, слабо тыкались в траву, как иголки. Невозможно ничего было понять в этой столовой. Только скрипели доски, горели в кофейных банках свечки, шумели все, обжигались, говорили одновременно. Всё казалось горячим, стены двигающимися, скрипучими, в красноватых отблесках. Все казались родными. Лар Женя и впрямь оказался родным.

Потом - в полуразрушешенном здании школы над нашими головами из коридора в распахнутую в заросли дверь летает ласточка: с криком, по изумительно чистой гиперболе, туда, в свет зеленый и острый, и назад. За то время, пока мы там были, ее птенцы выросли. Скрипят полы, доски, скамьи, на которых мы сидим. Странно и смешно - мы еще пользуемся школьной доской, здесь оставшейся. Потом как-то в этом здании я ходила ночью. Меня никто не видел, точно, и это довольно дикое ощущение: я сидела на полу у стены, как архат, мимо прошла девушка, светя себе под ноги фонариком, я ее видела, а она меня нет; я побоялась здороваться с ней из темноты. Правда, один раз я прислонилась затылком к стене и попала в гнездо ос - и вскрикнула на весь дом. Но криков там и без моего было полно, хотя они уже стихли, он просто продолжил озвучку кинолетны. Дом с привидениями.

***
shlomith_mirka: (Default)
14 июня 2012.

***
На хуторе Крымском летом. Два десятка минут, когда, вернувшись с раскопа, вымывшись в реке, лежишь в палатке в тени - весь лагерь ушел обедать, а ты не пойдешь, тебе дороже эти минуты. Палатка наверху трепыхается, внутри темно, а над ней белое раскаленное солнце, жарящее каштаны прямо на дереве. Лежишь в этой тени на земле, скрестив руки, как надгробие крестоносца. Пять, десять минут. Встаешь и бежишь.

Потом я перебралась в ничью отдельную палатку, на шатких палочках, и в ней спала, заворачиваясь постепенно в спальник, в тени, в ночной холодок. Утром будили коровы. По дороге к реке я нарезала полыни и постелила, чтобы не на голой земле, полынь высохла, жесткая и серебристая. Я вся пахла ею. Помню, как несла ее, а она осыпалась желтым семенем, в сумерках дышала. Вечером перед темнотой тоже было немного времени - сходить к реке, вернуться босиком по пыли, отжимая волосы. (И после этого не было сил что-то записать - и я запоминала, проговаривая. Всё время была либо в серой земляной пыли, либо в какой-то с ног срубающей мгновенным сном усталости. Засыпала и думала: вот минуты, прохладно хлопает крыша палатки, желтая темнота, полынь, сырая куртка, моё время, отъединённое, а нет сил не то что рисовать, даже думать прицельно...)
Днем эта пыль была раскаленной, а я все равно ходила босиком, иногда прыгая на обочину, в траву, несмотря на то, что однажды из-под ног моих скользнула змея. Познакомилась по дороге с бабушкой с собакой, с двумя детьми на велосипедах - и все время их встречала. Таким летним вином пахла улица - там, где солнце пекло сброшенные с груши мелкие и твердые, как камешки, плоды.

Еще помню, как мы приехали: ночью, светя фонариками в темноте, которая удлиняла все расстояния, не давала представления об объемах, спотыкаясь о каштаны, мы шли в заброшенный сарай, служащий кухней и столовой. Это нас подхватил лар Женя и, приехавших, кормил. (Как он готовил в темноте?! Вареные овощи были горячими). Фонарики ничему не помогали, слабо тыкались в траву, как иголки. Невозможно ничего было понять в этой столовой. Только скрипели доски, горели в кофейных банках свечки, шумели все, обжигались, говорили одновременно. Всё казалось горячим, стены двигающимися, скрипучими, в красноватых отблесках. Все казались родными. Лар Женя и впрямь оказался родным.

Потом - в полуразрушешенном здании школы над нашими головами из коридора в распахнутую в заросли дверь летает ласточка: с криком, по изумительно чистой гиперболе, туда, в свет зеленый и острый, и назад. За то время, пока мы там были, ее птенцы выросли. Скрипят полы, доски, скамьи, на которых мы сидим. Странно и смешно - мы еще пользуемся школьной доской, здесь оставшейся. Потом как-то в этом здании я ходила ночью. Меня никто не видел, точно, и это довольно дикое ощущение: я сидела на полу у стены, как архат, мимо прошла девушка, светя себе под ноги фонариком, я ее видела, а она меня нет; я побоялась здороваться с ней из темноты. Правда, один раз я прислонилась затылком к стене и попала в гнездо ос - и вскрикнула на весь дом. Но криков там и без моего было полно, хотя они уже стихли, он просто продолжил озвучку кинолетны. Дом с привидениями.

***
shlomith_mirka: (Default)
Может быть, кому-либо из читающих это важно.

6-9 июля 2012.
Ведущие: о. Олвин Вейгас, ОИ, о. Янез Север, ОИ.
Место проведения: Центр «Родничок», Московская область.

http://moscowmagis.blogspot.com/?spref=fb
shlomith_mirka: (Default)
Может быть, кому-либо из читающих это важно.

6-9 июля 2012.
Ведущие: о. Олвин Вейгас, ОИ, о. Янез Север, ОИ.
Место проведения: Центр «Родничок», Московская область.

http://moscowmagis.blogspot.com/?spref=fb
shlomith_mirka: (Default)
Может быть, кому-либо из читающих это важно.

6-9 июля 2012.
Ведущие: о. Олвин Вейгас, ОИ, о. Янез Север, ОИ.
Место проведения: Центр «Родничок», Московская область.

http://moscowmagis.blogspot.com/?spref=fb

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 29th, 2017 11:38 am
Powered by Dreamwidth Studios