Jun. 1st, 2012

shlomith_mirka: (Default)
***
Одна из очень любимых вещей. В этом нет утешения, совершенно, да и не должно быть.

Просто тяжело быть вообще - Победоносцем. Даже не - "победы не снесшим", "зардевшимся под оплеухою славы", который "красною девой бледнее пред делом/ своих двух внезапно чужих рук "(МЦ).
Тяжело ощущать это тянущее "не то": не так всё пошло с самого начала, как возьмешься, не то в осуществлении, игра сломана, дальше катится накоплением ошибок дурного сна. Всегда так: я почти ненавижу свою работу по окончании. Потом проходит. Просто начинаю новую.

Да и вообще - твоей работы всегда будет мало, всегда, что бы ты ни совершил. Даже если ты святой и убил змея, то потом придется убить его еще раз, и еще раз, и еще, как бы тяжело это ни было каждый раз, с каждым разом всё тяжелее, страшнее. В общем, ничего, сделанного единожды, в режиме подвига, не будет достаточно. Будешь жить так всегда, не опустишь рук, пока не рухнешь сам вместе с мечом, конем, змеем. Я не прозорлива, и испытывать это пришлось опытным путем, но зато я поняла, что это лучше всего, что это вообще единственный вариант в безвыходной ситуации: впрячься и тянуть на себе эти тонны, этот многоэтажный дом, сутки, месяцы, быть конем и седоком, птичкой и кухарем, Георгием и драконом. Единственный способ спасти жизнь и совесть.

Извините, длинно и непонятно.
Устала.
Вот как-то я про это писала:
http://shlomith-mirka.livejournal.com/52881.html#cutid1

А Георгия всегда было вообще безумно жаль.

***
Иосиф.Бродский. К Ликомеду, на Скирос.

Я покидаю город, как Тезей -
свой Лабиринт, оставив Минотавра
смердеть, а Ариадну - ворковать
в объятьях Вакха.
Вот она, победа!
Апофеоз подвижничества! Бог
как раз тогда подстраивает встречу,
когда мы, в центре завершив дела,
уже бредем по пустырю с добычей,
навеки уходя из этих мест,
чтоб больше никогда не возвращаться.

В конце концов, убийство есть убийство.
Долг смертных ополчаться на чудовищ.
Но кто сказал, что чудища бессмертны?
И - дабы не могли мы возомнить
себя отличными от побежденных -
Бог отнимает всякую награду
(тайком от глаз ликующей толпы)
и нам велит молчать. И мы уходим.

Теперь уже и вправду - навсегда.
Ведь если может человек вернуться
на место преступленья, то туда,
где был унижен, он прийти не сможет.
И в этом пункте планы Божества
и наше ощущенье униженья
настолько абсолютно совпадают,
что за спиною остаются: ночь,
смердящий зверь, ликующие толпы,
дома, огни. И Вакх на пустыре
милуется в потемках с Ариадной.

Когда-нибудь придется возвращаться.
Назад. Домой. К родному очагу.
И ляжет путь мой через этот город.
Дай Бог тогда, чтоб не было со мной
двуострого меча, поскольку город
обычно начинается для тех,
кто в нем живет, с центральных площадей
и башен.
А для странника - с окраин.

1967
shlomith_mirka: (Default)
***
Одна из очень любимых вещей. В этом нет утешения, совершенно, да и не должно быть.

Просто тяжело быть вообще - Победоносцем. Даже не - "победы не снесшим", "зардевшимся под оплеухою славы", который "красною девой бледнее пред делом/ своих двух внезапно чужих рук "(МЦ).
Тяжело ощущать это тянущее "не то": не так всё пошло с самого начала, как возьмешься, не то в осуществлении, игра сломана, дальше катится накоплением ошибок дурного сна. Всегда так: я почти ненавижу свою работу по окончании. Потом проходит. Просто начинаю новую.

Да и вообще - твоей работы всегда будет мало, всегда, что бы ты ни совершил. Даже если ты святой и убил змея, то потом придется убить его еще раз, и еще раз, и еще, как бы тяжело это ни было каждый раз, с каждым разом всё тяжелее, страшнее. В общем, ничего, сделанного единожды, в режиме подвига, не будет достаточно. Будешь жить так всегда, не опустишь рук, пока не рухнешь сам вместе с мечом, конем, змеем. Я не прозорлива, и испытывать это пришлось опытным путем, но зато я поняла, что это лучше всего, что это вообще единственный вариант в безвыходной ситуации: впрячься и тянуть на себе эти тонны, этот многоэтажный дом, сутки, месяцы, быть конем и седоком, птичкой и кухарем, Георгием и драконом. Единственный способ спасти жизнь и совесть.

Извините, длинно и непонятно.
Устала.
Вот как-то я про это писала:
http://shlomith-mirka.livejournal.com/52881.html#cutid1

А Георгия всегда было вообще безумно жаль.

***
Иосиф.Бродский. К Ликомеду, на Скирос.

Я покидаю город, как Тезей -
свой Лабиринт, оставив Минотавра
смердеть, а Ариадну - ворковать
в объятьях Вакха.
Вот она, победа!
Апофеоз подвижничества! Бог
как раз тогда подстраивает встречу,
когда мы, в центре завершив дела,
уже бредем по пустырю с добычей,
навеки уходя из этих мест,
чтоб больше никогда не возвращаться.

В конце концов, убийство есть убийство.
Долг смертных ополчаться на чудовищ.
Но кто сказал, что чудища бессмертны?
И - дабы не могли мы возомнить
себя отличными от побежденных -
Бог отнимает всякую награду
(тайком от глаз ликующей толпы)
и нам велит молчать. И мы уходим.

Теперь уже и вправду - навсегда.
Ведь если может человек вернуться
на место преступленья, то туда,
где был унижен, он прийти не сможет.
И в этом пункте планы Божества
и наше ощущенье униженья
настолько абсолютно совпадают,
что за спиною остаются: ночь,
смердящий зверь, ликующие толпы,
дома, огни. И Вакх на пустыре
милуется в потемках с Ариадной.

Когда-нибудь придется возвращаться.
Назад. Домой. К родному очагу.
И ляжет путь мой через этот город.
Дай Бог тогда, чтоб не было со мной
двуострого меча, поскольку город
обычно начинается для тех,
кто в нем живет, с центральных площадей
и башен.
А для странника - с окраин.

1967
shlomith_mirka: (Default)
***
Одна из очень любимых вещей. В этом нет утешения, совершенно, да и не должно быть.

Просто тяжело быть вообще - Победоносцем. Даже не - "победы не снесшим", "зардевшимся под оплеухою славы", который "красною девой бледнее пред делом/ своих двух внезапно чужих рук "(МЦ).
Тяжело ощущать это тянущее "не то": не так всё пошло с самого начала, как возьмешься, не то в осуществлении, игра сломана, дальше катится накоплением ошибок дурного сна. Всегда так: я почти ненавижу свою работу по окончании. Потом проходит. Просто начинаю новую.

Да и вообще - твоей работы всегда будет мало, всегда, что бы ты ни совершил. Даже если ты святой и убил змея, то потом придется убить его еще раз, и еще раз, и еще, как бы тяжело это ни было каждый раз, с каждым разом всё тяжелее, страшнее. В общем, ничего, сделанного единожды, в режиме подвига, не будет достаточно. Будешь жить так всегда, не опустишь рук, пока не рухнешь сам вместе с мечом, конем, змеем. Я не прозорлива, и испытывать это пришлось опытным путем, но зато я поняла, что это лучше всего, что это вообще единственный вариант в безвыходной ситуации: впрячься и тянуть на себе эти тонны, этот многоэтажный дом, сутки, месяцы, быть конем и седоком, птичкой и кухарем, Георгием и драконом. Единственный способ спасти жизнь и совесть.

Извините, длинно и непонятно.
Устала.
Вот как-то я про это писала:
http://shlomith-mirka.livejournal.com/52881.html#cutid1

А Георгия всегда было вообще безумно жаль.

***
Иосиф.Бродский. К Ликомеду, на Скирос.

Я покидаю город, как Тезей -
свой Лабиринт, оставив Минотавра
смердеть, а Ариадну - ворковать
в объятьях Вакха.
Вот она, победа!
Апофеоз подвижничества! Бог
как раз тогда подстраивает встречу,
когда мы, в центре завершив дела,
уже бредем по пустырю с добычей,
навеки уходя из этих мест,
чтоб больше никогда не возвращаться.

В конце концов, убийство есть убийство.
Долг смертных ополчаться на чудовищ.
Но кто сказал, что чудища бессмертны?
И - дабы не могли мы возомнить
себя отличными от побежденных -
Бог отнимает всякую награду
(тайком от глаз ликующей толпы)
и нам велит молчать. И мы уходим.

Теперь уже и вправду - навсегда.
Ведь если может человек вернуться
на место преступленья, то туда,
где был унижен, он прийти не сможет.
И в этом пункте планы Божества
и наше ощущенье униженья
настолько абсолютно совпадают,
что за спиною остаются: ночь,
смердящий зверь, ликующие толпы,
дома, огни. И Вакх на пустыре
милуется в потемках с Ариадной.

Когда-нибудь придется возвращаться.
Назад. Домой. К родному очагу.
И ляжет путь мой через этот город.
Дай Бог тогда, чтоб не было со мной
двуострого меча, поскольку город
обычно начинается для тех,
кто в нем живет, с центральных площадей
и башен.
А для странника - с окраин.

1967
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 31 мая 2012.

***
Странное.
Читаю рецензию на спектакли в Вене и думаю, а могла ли бы я написать их, не видя спектаклей? И думаю, что именно так и могла, и именно так я делаю всё, что делаю. Перед тем, как увидеть глазами, я создаю подробнейшее пространство, вплоть до шевеления верхушек деревьев или колосков желтых, на Истре, я создаю прокатившееся по ним время, громоздкое и грохочущее, как тучи, как размывающий цвета облаков ветер. Я создаю себя, проходящей в несуществующем пространстве: неизвестная пленка, неучтенная в фильме, неизвестная картина, никогда не гаснущий, не выгорающий диафильм. Такие странные воспоминания действительно не отшелушиваются, они никогда не исчезают по частям, в них невозможно забыть какую-то вещь на столе - это не Солярис.
Я создаю это, и оно исчезает, только если я окончательно пройду сквозь него, и о нем нельзя сожалеть, как нельзя сожалеть проснувшемуся.
На Истре эти поля колосков, смешавшихся по краям с лебедой, высокие берега, над которыми пасутся и толпятся тучи, налетающий дождь и земляника в траве. Земляника совершенно безвкусная, растущая под трескучими высоковольтками, я собираю в ладонь, папа собирает в ладонь, потом уходит вперед по дорогн, я догоняю. С ладони губами - как корова, как коза. Машутся деревья, под землей гудят осы, из-за жары ослепительно-серым мельтешат ивы вдоль извилистых берегов, высоких и низких, травянисты, заросших кустами и осыпающихся глинистых. Жуки, божьи коровки, осы, пчелы - я бы сказала сейчас: Давидово царство. А тогда было немного страшно: по гудящей земле я пробегала босыми ногами. Привал под кустом, а за нами - вверх поднимается слон, в нем - котлован, прорытый карьер, вокруг ржавеют железяки, выступающие из травы. Ярчайшие одуванчики - аж пятна в глазах. Но как же там темнеет быстро! Или вот - застигает дождь, и мы прячемся под кустом, под согнувшимся дугой отростком под высоким отцовским деревом, вода рвется сверху вниз, пробивает его и лупит по нам, небо черно, и видны, слышны глуше всего, но всего упорнее - издалека шумящие сосны. И ревут высоковольтки.
Налетев, он быстро куда-то улетает. Навстречу нам идет стадо. И вот уже мы идем по мосту, внизу по острым камням стремится вниз Истра, сверху скатывается щебень насыпи, скачет по вытоптанной дачниками тропинке, останавливается в траве. На закрывающемся зонтичном покачивается в недоумении жучок. Потом электричка, засыпающие волосы, выбивающиеся из заколки, треплющиеся у глаз, вечерний ветер царапает, штукатурит горячую, еще солнечную кожу плеч.
Вываливаемся из электрички, почти не раскрывая глаз, а дома - мыться, черные ступни! Я подаю ужин - и сплю.

Жаль, я об этом, еще, может, напишу, но вряд ли еще поеду туда. Я больше не хочу жары и Истры.

***

Ночь на 1 июня 2012.

Я помню: едешь в электричке или идешь, а небо фосфически-голубыми разрывами среди темного, как в синем тоннеле, как из пучины, как среди рыб - и только недоуменно оглядываешься, смотрищь на людей, не узнавая. Водоворот - замерший, и ты в нем - как в свое воскресение. Прорезанные рыбьи полосы, ветром из них свищет, темные деревья купами, озираешься, крутишь головой, волосы выбиваются, теплой шерстью летают. Шаги слышно - по сухому, каждый камешек под ботинком, если не трава. Вот мимо - качели, они очень скрипят, но можно не качаться, а просто сесть и запрокинуть голову - и увидеть круглое небесное озеро-блюдце с черным кружевом веток каймой. На повороте асфальта вспоминаю, какой высокой собор, что это, наверное, похоже: как встать под самый ствол темной шелушащейся ели. Еще думаю, что даже звук я воспринимаю близко к осязанию: посреди катящихся сверху нот Баха слышу, замираю и слушаю, как внизу под нами едет метро, как наверху дребезжат, а потом не умолкают, глухо и постоянно вибрируют железные скрепы витражей, рамы... Я слушаю, выслушиваю это - мощнее и ближе, чем музыку, этим я выпрямляюсь, напрягаюсь, как птица, заостряется слух тела, кожный слух, почти мурашки холода, близкое к обмороку напряжение нервов, слушание неслышимого, в меня дует этот ветер, как в травинку, а орган еще и выдыхает. Мне очень страшно в это моменты: как будто сейчас услышу и упаду замертво.

А сейчас я просто иду по асфальтовому повороту. Под фосфоресцирующим небом, среди черных кустов и голов лип.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 31 мая 2012.

***
Странное.
Читаю рецензию на спектакли в Вене и думаю, а могла ли бы я написать их, не видя спектаклей? И думаю, что именно так и могла, и именно так я делаю всё, что делаю. Перед тем, как увидеть глазами, я создаю подробнейшее пространство, вплоть до шевеления верхушек деревьев или колосков желтых, на Истре, я создаю прокатившееся по ним время, громоздкое и грохочущее, как тучи, как размывающий цвета облаков ветер. Я создаю себя, проходящей в несуществующем пространстве: неизвестная пленка, неучтенная в фильме, неизвестная картина, никогда не гаснущий, не выгорающий диафильм. Такие странные воспоминания действительно не отшелушиваются, они никогда не исчезают по частям, в них невозможно забыть какую-то вещь на столе - это не Солярис.
Я создаю это, и оно исчезает, только если я окончательно пройду сквозь него, и о нем нельзя сожалеть, как нельзя сожалеть проснувшемуся.
На Истре эти поля колосков, смешавшихся по краям с лебедой, высокие берега, над которыми пасутся и толпятся тучи, налетающий дождь и земляника в траве. Земляника совершенно безвкусная, растущая под трескучими высоковольтками, я собираю в ладонь, папа собирает в ладонь, потом уходит вперед по дорогн, я догоняю. С ладони губами - как корова, как коза. Машутся деревья, под землей гудят осы, из-за жары ослепительно-серым мельтешат ивы вдоль извилистых берегов, высоких и низких, травянисты, заросших кустами и осыпающихся глинистых. Жуки, божьи коровки, осы, пчелы - я бы сказала сейчас: Давидово царство. А тогда было немного страшно: по гудящей земле я пробегала босыми ногами. Привал под кустом, а за нами - вверх поднимается слон, в нем - котлован, прорытый карьер, вокруг ржавеют железяки, выступающие из травы. Ярчайшие одуванчики - аж пятна в глазах. Но как же там темнеет быстро! Или вот - застигает дождь, и мы прячемся под кустом, под согнувшимся дугой отростком под высоким отцовским деревом, вода рвется сверху вниз, пробивает его и лупит по нам, небо черно, и видны, слышны глуше всего, но всего упорнее - издалека шумящие сосны. И ревут высоковольтки.
Налетев, он быстро куда-то улетает. Навстречу нам идет стадо. И вот уже мы идем по мосту, внизу по острым камням стремится вниз Истра, сверху скатывается щебень насыпи, скачет по вытоптанной дачниками тропинке, останавливается в траве. На закрывающемся зонтичном покачивается в недоумении жучок. Потом электричка, засыпающие волосы, выбивающиеся из заколки, треплющиеся у глаз, вечерний ветер царапает, штукатурит горячую, еще солнечную кожу плеч.
Вываливаемся из электрички, почти не раскрывая глаз, а дома - мыться, черные ступни! Я подаю ужин - и сплю.

Жаль, я об этом, еще, может, напишу, но вряд ли еще поеду туда. Я больше не хочу жары и Истры.

***

Ночь на 1 июня 2012.

Я помню: едешь в электричке или идешь, а небо фосфически-голубыми разрывами среди темного, как в синем тоннеле, как из пучины, как среди рыб - и только недоуменно оглядываешься, смотрищь на людей, не узнавая. Водоворот - замерший, и ты в нем - как в свое воскресение. Прорезанные рыбьи полосы, ветром из них свищет, темные деревья купами, озираешься, крутишь головой, волосы выбиваются, теплой шерстью летают. Шаги слышно - по сухому, каждый камешек под ботинком, если не трава. Вот мимо - качели, они очень скрипят, но можно не качаться, а просто сесть и запрокинуть голову - и увидеть круглое небесное озеро-блюдце с черным кружевом веток каймой. На повороте асфальта вспоминаю, какой высокой собор, что это, наверное, похоже: как встать под самый ствол темной шелушащейся ели. Еще думаю, что даже звук я воспринимаю близко к осязанию: посреди катящихся сверху нот Баха слышу, замираю и слушаю, как внизу под нами едет метро, как наверху дребезжат, а потом не умолкают, глухо и постоянно вибрируют железные скрепы витражей, рамы... Я слушаю, выслушиваю это - мощнее и ближе, чем музыку, этим я выпрямляюсь, напрягаюсь, как птица, заостряется слух тела, кожный слух, почти мурашки холода, близкое к обмороку напряжение нервов, слушание неслышимого, в меня дует этот ветер, как в травинку, а орган еще и выдыхает. Мне очень страшно в это моменты: как будто сейчас услышу и упаду замертво.

А сейчас я просто иду по асфальтовому повороту. Под фосфоресцирующим небом, среди черных кустов и голов лип.

***
shlomith_mirka: (Default)
Ночь на 31 мая 2012.

***
Странное.
Читаю рецензию на спектакли в Вене и думаю, а могла ли бы я написать их, не видя спектаклей? И думаю, что именно так и могла, и именно так я делаю всё, что делаю. Перед тем, как увидеть глазами, я создаю подробнейшее пространство, вплоть до шевеления верхушек деревьев или колосков желтых, на Истре, я создаю прокатившееся по ним время, громоздкое и грохочущее, как тучи, как размывающий цвета облаков ветер. Я создаю себя, проходящей в несуществующем пространстве: неизвестная пленка, неучтенная в фильме, неизвестная картина, никогда не гаснущий, не выгорающий диафильм. Такие странные воспоминания действительно не отшелушиваются, они никогда не исчезают по частям, в них невозможно забыть какую-то вещь на столе - это не Солярис.
Я создаю это, и оно исчезает, только если я окончательно пройду сквозь него, и о нем нельзя сожалеть, как нельзя сожалеть проснувшемуся.
На Истре эти поля колосков, смешавшихся по краям с лебедой, высокие берега, над которыми пасутся и толпятся тучи, налетающий дождь и земляника в траве. Земляника совершенно безвкусная, растущая под трескучими высоковольтками, я собираю в ладонь, папа собирает в ладонь, потом уходит вперед по дорогн, я догоняю. С ладони губами - как корова, как коза. Машутся деревья, под землей гудят осы, из-за жары ослепительно-серым мельтешат ивы вдоль извилистых берегов, высоких и низких, травянисты, заросших кустами и осыпающихся глинистых. Жуки, божьи коровки, осы, пчелы - я бы сказала сейчас: Давидово царство. А тогда было немного страшно: по гудящей земле я пробегала босыми ногами. Привал под кустом, а за нами - вверх поднимается слон, в нем - котлован, прорытый карьер, вокруг ржавеют железяки, выступающие из травы. Ярчайшие одуванчики - аж пятна в глазах. Но как же там темнеет быстро! Или вот - застигает дождь, и мы прячемся под кустом, под согнувшимся дугой отростком под высоким отцовским деревом, вода рвется сверху вниз, пробивает его и лупит по нам, небо черно, и видны, слышны глуше всего, но всего упорнее - издалека шумящие сосны. И ревут высоковольтки.
Налетев, он быстро куда-то улетает. Навстречу нам идет стадо. И вот уже мы идем по мосту, внизу по острым камням стремится вниз Истра, сверху скатывается щебень насыпи, скачет по вытоптанной дачниками тропинке, останавливается в траве. На закрывающемся зонтичном покачивается в недоумении жучок. Потом электричка, засыпающие волосы, выбивающиеся из заколки, треплющиеся у глаз, вечерний ветер царапает, штукатурит горячую, еще солнечную кожу плеч.
Вываливаемся из электрички, почти не раскрывая глаз, а дома - мыться, черные ступни! Я подаю ужин - и сплю.

Жаль, я об этом, еще, может, напишу, но вряд ли еще поеду туда. Я больше не хочу жары и Истры.

***

Ночь на 1 июня 2012.

Я помню: едешь в электричке или идешь, а небо фосфически-голубыми разрывами среди темного, как в синем тоннеле, как из пучины, как среди рыб - и только недоуменно оглядываешься, смотрищь на людей, не узнавая. Водоворот - замерший, и ты в нем - как в свое воскресение. Прорезанные рыбьи полосы, ветром из них свищет, темные деревья купами, озираешься, крутишь головой, волосы выбиваются, теплой шерстью летают. Шаги слышно - по сухому, каждый камешек под ботинком, если не трава. Вот мимо - качели, они очень скрипят, но можно не качаться, а просто сесть и запрокинуть голову - и увидеть круглое небесное озеро-блюдце с черным кружевом веток каймой. На повороте асфальта вспоминаю, какой высокой собор, что это, наверное, похоже: как встать под самый ствол темной шелушащейся ели. Еще думаю, что даже звук я воспринимаю близко к осязанию: посреди катящихся сверху нот Баха слышу, замираю и слушаю, как внизу под нами едет метро, как наверху дребезжат, а потом не умолкают, глухо и постоянно вибрируют железные скрепы витражей, рамы... Я слушаю, выслушиваю это - мощнее и ближе, чем музыку, этим я выпрямляюсь, напрягаюсь, как птица, заостряется слух тела, кожный слух, почти мурашки холода, близкое к обмороку напряжение нервов, слушание неслышимого, в меня дует этот ветер, как в травинку, а орган еще и выдыхает. Мне очень страшно в это моменты: как будто сейчас услышу и упаду замертво.

А сейчас я просто иду по асфальтовому повороту. Под фосфоресцирующим небом, среди черных кустов и голов лип.

***

Домой.

Jun. 1st, 2012 03:10 am
shlomith_mirka: (Default)
Так я иду домой от платформы Павшино. Только я же не иду домой днем.
Вот так это выглядело сегодня. Зимой тоже здорово, ночью зимой тоже вполне.

Домой.

Jun. 1st, 2012 03:10 am
shlomith_mirka: (Default)
Так я иду домой от платформы Павшино. Только я же не иду домой днем.
Вот так это выглядело сегодня. Зимой тоже здорово, ночью зимой тоже вполне.

Домой.

Jun. 1st, 2012 03:10 am
shlomith_mirka: (Default)
Так я иду домой от платформы Павшино. Только я же не иду домой днем.
Вот так это выглядело сегодня. Зимой тоже здорово, ночью зимой тоже вполне.

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 08:10 pm
Powered by Dreamwidth Studios