Apr. 16th, 2012

shlomith_mirka: (Default)
14-15 апреля 2012.

***
У кого-то вселенная на губах, у кого-то на кончиках пальцев. Явленная другим вселенная.

Черный музей Тарковского, ковыляем с Л. по пустым квадратным дворам, в серые пазы их задувает ветер. Находим. "Страсти по Матфею", черный занавес, зал. Л., как и положено ученику Мольера и поэту, проваливается через занавес в зал, охнув и споткнувшись. Телескоп, книги, рисунки. Плотные, выпуклые мазки: белые, сиреневые, зеленые, - вид из окна. В белой траве рисующий Тарковский-сын. Голос отца: "И бедный гений бедного жилья глядит во двор". Человек пальцами прочитывает и вещами, которые держал в руках, проговаривает все, что он думает о жизни: фактом открытой страницы и положенной над столом книги.
Ходим по коридорам-переходам, то ли космический корабль, то ли поезд, едет, звеня, стеклянный шкаф с одеждой офицеров и их жен, то ли подвальный капающий водой потолок, коридор с вешалками и зеркалами так высоко, что в них некому смотреть. Л.вспоминает музей Кафки, а сама ходит здесь, как житель и персонаж.
Узкокостный молодой человек со светлой легкой головой.
Выметаемся на улицу - солнце и весенняя пустота, шпили монастыря, лютеранский пряничный домок, светло-желтый и хрупкий. Часы. Моя самая любимая вещь на башнях. Обходим его пустым двором, в котором вскоре зашелестят листочки, а пока он только шероховат асфальтом и теплом, ныряем в арки, плывем против течениях косяков, быстрыми рыбами плывем по тротуарам, ныряем вниз - Спасоглинищевский. Около синагоги, напротив открытой ладони и лампочки-колокольчика я рассказываю про субботу и Иисуса в синагоге (исцеление человека с сухой рукой) - и мы плывем все вниз, в древесный туман - переплетенных светло-коричневых веток, на самом берегу не видимой Москвы-реки (Или там нет реки? Нет.).
Идем мимо Думы: "Не угодно ли нам почтить визитом городскую Думу?" - "Нет!" - "Ну что ж мы... А напрасно, напрасно... Как бы мог спасти положение какой-нибудь Тучков или Святополк-Мирский!" Огромное здание из коричневых стёкл, магмы, непроницаемая гора - и наши две фигурки в стекле.
Жаль, не подошли к Георгию златоглавому, широкогрудому - по солнечной погоде - слишком устали и болели ноги. Л. тоже шлось тяжело. Не пошли ни к ангелу и льву, не пошли искать коричневую башню англиканской церкви.
Л. подарила мне прекрасный подарок - а у меня почти не было сил ему обрадоваться и сказать Л., как я рада...
На улице играют кошки, царапают, когтят древесные ноги.

***
День вне года, день дополнительно подаренный поверх календаря. Солнце нагревает пыль, солнце готовит пыль, и блеск, и зелень, ослепительное мельтешенье листвы, прудового ила, осколков стеклянной синевы и желтого огня. Л. шагает, идет по Москве, высокая, чужая этой Москве, а воздух сиз, дымчато-бел, он уже не будет прозрачно-голубым и розовым. Жаль, я нигде не была на прошлой неделе. Но Л. - и так мой дом, мой вышагивающий по зебре хрупкий храм с флейтой в руках, вожатый, умеющий и желающий извлекать звуки из всего, что звучит. Зебра заканчивается. Мы идем.
Нет, в любом городе - я не откуда-то, но я чья-то.

***
Вчерашний день действитено был вне календаря - подаренный, сверх календаря прилепленный, в нем было странно и хорошо. Слишком пусто, никого в нем, да и мы с Л. - прошли насквозь. От жизни там только болели ноги и хотелось пить. Наверное, такой и должна была быть та Суббота, снова - день одного ушедшего света, особенно это чувствуешь возле желтого камня синагоги, возвышающейся справа над плечом и головой. Скоро будет много света, будет пыль - меня впервые интересует, что будет. Сны путаные, но мне легко спится и в них. Кошка моя худая смотрит желтыми, как виноградные листья, тихими глазами, человеческими.

Вчера - очень синее небо, перепутанные ветки. Песочная башня, часы-белая лунка на башне, холодные зимней шершавостью стены.

Звонила Э. - я вспомнила о темных дорогах и желто-горящей внутренности дома, горячем внутри и учащем видеть не глазами, а всем лбом и веками темном пространстве, красных, оранжевых раскаленных точках. Как-нибудь пойду.

Да, и если смотреть, и если слушать - перестаешь быть в месте, где находишься, вообще перестаешь быть отдельно, отделять свое существо от всего остального. Вот и часы можно слушать. И смотреть на чайку. И смотреть на не меняющийся годами пейзаж - чтобы переставать быть отдельно. Выметаться. Очень странно оказываться внутри коробочки. Теперь я думаю, что это, может быть, похоже на музей Тарковского. Не страшно, но странно: обживаться в любом месте, только раз оглянувшись, и легко из него уходить, даже не уходя, или уходя совсем без сожаления - навсегда. Я помню, как в 3 года, застряв в лифте, оглянулась и подумала, что я смогу и тут жить. А папа, поняв это, побежал и встретил меня, освобожденную. Но и первый импульс мой - убежать из места, в которое я только что пришла, - любой двор, музей, - не знаю откуда. А с чайкой - не только "соразмерит", сделает ею ненадолго.

"Моя родина под водой..." - не только об А.Т., это место, откуда можно уйти, выйти, но нельзя вернуться. Это многие чувствуют - о географии памяти, карте памяти, о времени, о всех вещах, которые стали и становятся "не те". Странно подумать, что и мой Пушкин станет "не тот", он, облитый и обсыпанный белым цветочным дождем, на размытом водами острове, с перекинутым назад плащом. Поэтому я не возвращаюсь, я не прихожу, если ищу уже бывшее. Открыть глаза и посмотреть можно только на настоящее вещи - то есть на мое будущее. Только его можно, вздрогнув, увидеть - и желать изначально только его. А хранить прошлое - это только твоя работа, а не дело вещей: их дело - меняться. Тебя - запечатлевать их всегда, делать их сильными в тебе, тобой, вечно вдыхаемыми в расширяющимися в тебе, как черемуховые ветки. А стихи больше всего и похожи на черемуховые ветки.

На улице солнце расширяет стены, развигает нашу комнату. Еще холодное, но уже желтое, с оранжевый каймой на каждой вещи, тени, пятнами-призмами отмечает свои вещи, свои стены, которые оно накалит и отодвинет. Мне впервые за долгое время - важно то, что будет, что это будет, что будет вообще. Это изумительно. И кошка и стихи Инны Лиснянской.
И красный листочек на веточке еще с зимы так важен, и так радостен мне, и так странен. Как огненный язык, как птица - которых вдруг много сегодня, с сегодняшнего дня, - слабая птица, молчаливая и мягкая и не быстрая.
Все-таки я люблю и море, и кошек, и птиц, и собак, и кусты, и семена-когти, и мох, и пчел, яблони, холмы, землю, облака. Странно, что все это принадлежит мне. Странно - даже когда я ничего этого не вижу. Когда я сплю. Когда я не вижу ничего.

А еще - выдерживать собой это постоянное прошение чуда, как мост, стелить собой эту его возможность, основу, просьбу.


***
Очень хочется рисовать: красками, толстым тяжелым карандашом, - оставлять следы, линии, линии вести, чешуйчатые, как брюхо ящера, вести. Как целовать. Целую кошку в гладкую теплую шерсть. А писать не хочется. Впервые за долгое, долгое - хочется иначе. Так в детстве хотелось забраться на железную лесенку-арку и висеть, качаться, качаться над землей, над болотистой землей, заболоченной травой. Она у нас ярка, ярка.

***
shlomith_mirka: (Default)
14-15 апреля 2012.

***
У кого-то вселенная на губах, у кого-то на кончиках пальцев. Явленная другим вселенная.

Черный музей Тарковского, ковыляем с Л. по пустым квадратным дворам, в серые пазы их задувает ветер. Находим. "Страсти по Матфею", черный занавес, зал. Л., как и положено ученику Мольера и поэту, проваливается через занавес в зал, охнув и споткнувшись. Телескоп, книги, рисунки. Плотные, выпуклые мазки: белые, сиреневые, зеленые, - вид из окна. В белой траве рисующий Тарковский-сын. Голос отца: "И бедный гений бедного жилья глядит во двор". Человек пальцами прочитывает и вещами, которые держал в руках, проговаривает все, что он думает о жизни: фактом открытой страницы и положенной над столом книги.
Ходим по коридорам-переходам, то ли космический корабль, то ли поезд, едет, звеня, стеклянный шкаф с одеждой офицеров и их жен, то ли подвальный капающий водой потолок, коридор с вешалками и зеркалами так высоко, что в них некому смотреть. Л.вспоминает музей Кафки, а сама ходит здесь, как житель и персонаж.
Узкокостный молодой человек со светлой легкой головой.
Выметаемся на улицу - солнце и весенняя пустота, шпили монастыря, лютеранский пряничный домок, светло-желтый и хрупкий. Часы. Моя самая любимая вещь на башнях. Обходим его пустым двором, в котором вскоре зашелестят листочки, а пока он только шероховат асфальтом и теплом, ныряем в арки, плывем против течениях косяков, быстрыми рыбами плывем по тротуарам, ныряем вниз - Спасоглинищевский. Около синагоги, напротив открытой ладони и лампочки-колокольчика я рассказываю про субботу и Иисуса в синагоге (исцеление человека с сухой рукой) - и мы плывем все вниз, в древесный туман - переплетенных светло-коричневых веток, на самом берегу не видимой Москвы-реки (Или там нет реки? Нет.).
Идем мимо Думы: "Не угодно ли нам почтить визитом городскую Думу?" - "Нет!" - "Ну что ж мы... А напрасно, напрасно... Как бы мог спасти положение какой-нибудь Тучков или Святополк-Мирский!" Огромное здание из коричневых стёкл, магмы, непроницаемая гора - и наши две фигурки в стекле.
Жаль, не подошли к Георгию златоглавому, широкогрудому - по солнечной погоде - слишком устали и болели ноги. Л. тоже шлось тяжело. Не пошли ни к ангелу и льву, не пошли искать коричневую башню англиканской церкви.
Л. подарила мне прекрасный подарок - а у меня почти не было сил ему обрадоваться и сказать Л., как я рада...
На улице играют кошки, царапают, когтят древесные ноги.

***
День вне года, день дополнительно подаренный поверх календаря. Солнце нагревает пыль, солнце готовит пыль, и блеск, и зелень, ослепительное мельтешенье листвы, прудового ила, осколков стеклянной синевы и желтого огня. Л. шагает, идет по Москве, высокая, чужая этой Москве, а воздух сиз, дымчато-бел, он уже не будет прозрачно-голубым и розовым. Жаль, я нигде не была на прошлой неделе. Но Л. - и так мой дом, мой вышагивающий по зебре хрупкий храм с флейтой в руках, вожатый, умеющий и желающий извлекать звуки из всего, что звучит. Зебра заканчивается. Мы идем.
Нет, в любом городе - я не откуда-то, но я чья-то.

***
Вчерашний день действитено был вне календаря - подаренный, сверх календаря прилепленный, в нем было странно и хорошо. Слишком пусто, никого в нем, да и мы с Л. - прошли насквозь. От жизни там только болели ноги и хотелось пить. Наверное, такой и должна была быть та Суббота, снова - день одного ушедшего света, особенно это чувствуешь возле желтого камня синагоги, возвышающейся справа над плечом и головой. Скоро будет много света, будет пыль - меня впервые интересует, что будет. Сны путаные, но мне легко спится и в них. Кошка моя худая смотрит желтыми, как виноградные листья, тихими глазами, человеческими.

Вчера - очень синее небо, перепутанные ветки. Песочная башня, часы-белая лунка на башне, холодные зимней шершавостью стены.

Звонила Э. - я вспомнила о темных дорогах и желто-горящей внутренности дома, горячем внутри и учащем видеть не глазами, а всем лбом и веками темном пространстве, красных, оранжевых раскаленных точках. Как-нибудь пойду.

Да, и если смотреть, и если слушать - перестаешь быть в месте, где находишься, вообще перестаешь быть отдельно, отделять свое существо от всего остального. Вот и часы можно слушать. И смотреть на чайку. И смотреть на не меняющийся годами пейзаж - чтобы переставать быть отдельно. Выметаться. Очень странно оказываться внутри коробочки. Теперь я думаю, что это, может быть, похоже на музей Тарковского. Не страшно, но странно: обживаться в любом месте, только раз оглянувшись, и легко из него уходить, даже не уходя, или уходя совсем без сожаления - навсегда. Я помню, как в 3 года, застряв в лифте, оглянулась и подумала, что я смогу и тут жить. А папа, поняв это, побежал и встретил меня, освобожденную. Но и первый импульс мой - убежать из места, в которое я только что пришла, - любой двор, музей, - не знаю откуда. А с чайкой - не только "соразмерит", сделает ею ненадолго.

"Моя родина под водой..." - не только об А.Т., это место, откуда можно уйти, выйти, но нельзя вернуться. Это многие чувствуют - о географии памяти, карте памяти, о времени, о всех вещах, которые стали и становятся "не те". Странно подумать, что и мой Пушкин станет "не тот", он, облитый и обсыпанный белым цветочным дождем, на размытом водами острове, с перекинутым назад плащом. Поэтому я не возвращаюсь, я не прихожу, если ищу уже бывшее. Открыть глаза и посмотреть можно только на настоящее вещи - то есть на мое будущее. Только его можно, вздрогнув, увидеть - и желать изначально только его. А хранить прошлое - это только твоя работа, а не дело вещей: их дело - меняться. Тебя - запечатлевать их всегда, делать их сильными в тебе, тобой, вечно вдыхаемыми в расширяющимися в тебе, как черемуховые ветки. А стихи больше всего и похожи на черемуховые ветки.

На улице солнце расширяет стены, развигает нашу комнату. Еще холодное, но уже желтое, с оранжевый каймой на каждой вещи, тени, пятнами-призмами отмечает свои вещи, свои стены, которые оно накалит и отодвинет. Мне впервые за долгое время - важно то, что будет, что это будет, что будет вообще. Это изумительно. И кошка и стихи Инны Лиснянской.
И красный листочек на веточке еще с зимы так важен, и так радостен мне, и так странен. Как огненный язык, как птица - которых вдруг много сегодня, с сегодняшнего дня, - слабая птица, молчаливая и мягкая и не быстрая.
Все-таки я люблю и море, и кошек, и птиц, и собак, и кусты, и семена-когти, и мох, и пчел, яблони, холмы, землю, облака. Странно, что все это принадлежит мне. Странно - даже когда я ничего этого не вижу. Когда я сплю. Когда я не вижу ничего.

А еще - выдерживать собой это постоянное прошение чуда, как мост, стелить собой эту его возможность, основу, просьбу.


***
Очень хочется рисовать: красками, толстым тяжелым карандашом, - оставлять следы, линии, линии вести, чешуйчатые, как брюхо ящера, вести. Как целовать. Целую кошку в гладкую теплую шерсть. А писать не хочется. Впервые за долгое, долгое - хочется иначе. Так в детстве хотелось забраться на железную лесенку-арку и висеть, качаться, качаться над землей, над болотистой землей, заболоченной травой. Она у нас ярка, ярка.

***
shlomith_mirka: (Default)
14-15 апреля 2012.

***
У кого-то вселенная на губах, у кого-то на кончиках пальцев. Явленная другим вселенная.

Черный музей Тарковского, ковыляем с Л. по пустым квадратным дворам, в серые пазы их задувает ветер. Находим. "Страсти по Матфею", черный занавес, зал. Л., как и положено ученику Мольера и поэту, проваливается через занавес в зал, охнув и споткнувшись. Телескоп, книги, рисунки. Плотные, выпуклые мазки: белые, сиреневые, зеленые, - вид из окна. В белой траве рисующий Тарковский-сын. Голос отца: "И бедный гений бедного жилья глядит во двор". Человек пальцами прочитывает и вещами, которые держал в руках, проговаривает все, что он думает о жизни: фактом открытой страницы и положенной над столом книги.
Ходим по коридорам-переходам, то ли космический корабль, то ли поезд, едет, звеня, стеклянный шкаф с одеждой офицеров и их жен, то ли подвальный капающий водой потолок, коридор с вешалками и зеркалами так высоко, что в них некому смотреть. Л.вспоминает музей Кафки, а сама ходит здесь, как житель и персонаж.
Узкокостный молодой человек со светлой легкой головой.
Выметаемся на улицу - солнце и весенняя пустота, шпили монастыря, лютеранский пряничный домок, светло-желтый и хрупкий. Часы. Моя самая любимая вещь на башнях. Обходим его пустым двором, в котором вскоре зашелестят листочки, а пока он только шероховат асфальтом и теплом, ныряем в арки, плывем против течениях косяков, быстрыми рыбами плывем по тротуарам, ныряем вниз - Спасоглинищевский. Около синагоги, напротив открытой ладони и лампочки-колокольчика я рассказываю про субботу и Иисуса в синагоге (исцеление человека с сухой рукой) - и мы плывем все вниз, в древесный туман - переплетенных светло-коричневых веток, на самом берегу не видимой Москвы-реки (Или там нет реки? Нет.).
Идем мимо Думы: "Не угодно ли нам почтить визитом городскую Думу?" - "Нет!" - "Ну что ж мы... А напрасно, напрасно... Как бы мог спасти положение какой-нибудь Тучков или Святополк-Мирский!" Огромное здание из коричневых стёкл, магмы, непроницаемая гора - и наши две фигурки в стекле.
Жаль, не подошли к Георгию златоглавому, широкогрудому - по солнечной погоде - слишком устали и болели ноги. Л. тоже шлось тяжело. Не пошли ни к ангелу и льву, не пошли искать коричневую башню англиканской церкви.
Л. подарила мне прекрасный подарок - а у меня почти не было сил ему обрадоваться и сказать Л., как я рада...
На улице играют кошки, царапают, когтят древесные ноги.

***
День вне года, день дополнительно подаренный поверх календаря. Солнце нагревает пыль, солнце готовит пыль, и блеск, и зелень, ослепительное мельтешенье листвы, прудового ила, осколков стеклянной синевы и желтого огня. Л. шагает, идет по Москве, высокая, чужая этой Москве, а воздух сиз, дымчато-бел, он уже не будет прозрачно-голубым и розовым. Жаль, я нигде не была на прошлой неделе. Но Л. - и так мой дом, мой вышагивающий по зебре хрупкий храм с флейтой в руках, вожатый, умеющий и желающий извлекать звуки из всего, что звучит. Зебра заканчивается. Мы идем.
Нет, в любом городе - я не откуда-то, но я чья-то.

***
Вчерашний день действитено был вне календаря - подаренный, сверх календаря прилепленный, в нем было странно и хорошо. Слишком пусто, никого в нем, да и мы с Л. - прошли насквозь. От жизни там только болели ноги и хотелось пить. Наверное, такой и должна была быть та Суббота, снова - день одного ушедшего света, особенно это чувствуешь возле желтого камня синагоги, возвышающейся справа над плечом и головой. Скоро будет много света, будет пыль - меня впервые интересует, что будет. Сны путаные, но мне легко спится и в них. Кошка моя худая смотрит желтыми, как виноградные листья, тихими глазами, человеческими.

Вчера - очень синее небо, перепутанные ветки. Песочная башня, часы-белая лунка на башне, холодные зимней шершавостью стены.

Звонила Э. - я вспомнила о темных дорогах и желто-горящей внутренности дома, горячем внутри и учащем видеть не глазами, а всем лбом и веками темном пространстве, красных, оранжевых раскаленных точках. Как-нибудь пойду.

Да, и если смотреть, и если слушать - перестаешь быть в месте, где находишься, вообще перестаешь быть отдельно, отделять свое существо от всего остального. Вот и часы можно слушать. И смотреть на чайку. И смотреть на не меняющийся годами пейзаж - чтобы переставать быть отдельно. Выметаться. Очень странно оказываться внутри коробочки. Теперь я думаю, что это, может быть, похоже на музей Тарковского. Не страшно, но странно: обживаться в любом месте, только раз оглянувшись, и легко из него уходить, даже не уходя, или уходя совсем без сожаления - навсегда. Я помню, как в 3 года, застряв в лифте, оглянулась и подумала, что я смогу и тут жить. А папа, поняв это, побежал и встретил меня, освобожденную. Но и первый импульс мой - убежать из места, в которое я только что пришла, - любой двор, музей, - не знаю откуда. А с чайкой - не только "соразмерит", сделает ею ненадолго.

"Моя родина под водой..." - не только об А.Т., это место, откуда можно уйти, выйти, но нельзя вернуться. Это многие чувствуют - о географии памяти, карте памяти, о времени, о всех вещах, которые стали и становятся "не те". Странно подумать, что и мой Пушкин станет "не тот", он, облитый и обсыпанный белым цветочным дождем, на размытом водами острове, с перекинутым назад плащом. Поэтому я не возвращаюсь, я не прихожу, если ищу уже бывшее. Открыть глаза и посмотреть можно только на настоящее вещи - то есть на мое будущее. Только его можно, вздрогнув, увидеть - и желать изначально только его. А хранить прошлое - это только твоя работа, а не дело вещей: их дело - меняться. Тебя - запечатлевать их всегда, делать их сильными в тебе, тобой, вечно вдыхаемыми в расширяющимися в тебе, как черемуховые ветки. А стихи больше всего и похожи на черемуховые ветки.

На улице солнце расширяет стены, развигает нашу комнату. Еще холодное, но уже желтое, с оранжевый каймой на каждой вещи, тени, пятнами-призмами отмечает свои вещи, свои стены, которые оно накалит и отодвинет. Мне впервые за долгое время - важно то, что будет, что это будет, что будет вообще. Это изумительно. И кошка и стихи Инны Лиснянской.
И красный листочек на веточке еще с зимы так важен, и так радостен мне, и так странен. Как огненный язык, как птица - которых вдруг много сегодня, с сегодняшнего дня, - слабая птица, молчаливая и мягкая и не быстрая.
Все-таки я люблю и море, и кошек, и птиц, и собак, и кусты, и семена-когти, и мох, и пчел, яблони, холмы, землю, облака. Странно, что все это принадлежит мне. Странно - даже когда я ничего этого не вижу. Когда я сплю. Когда я не вижу ничего.

А еще - выдерживать собой это постоянное прошение чуда, как мост, стелить собой эту его возможность, основу, просьбу.


***
Очень хочется рисовать: красками, толстым тяжелым карандашом, - оставлять следы, линии, линии вести, чешуйчатые, как брюхо ящера, вести. Как целовать. Целую кошку в гладкую теплую шерсть. А писать не хочется. Впервые за долгое, долгое - хочется иначе. Так в детстве хотелось забраться на железную лесенку-арку и висеть, качаться, качаться над землей, над болотистой землей, заболоченной травой. Она у нас ярка, ярка.

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 06:34 pm
Powered by Dreamwidth Studios