Mar. 15th, 2012

shlomith_mirka: (Default)
Вот что есть мне сказать по поводу. Други мои, с которыми я имею честь и радость дискутировать почти каждый вечер, иногда заглядывающие в этот ЖЖ, - просто я очень устала повторять одни и те же вещи фрагментарно и невовремя, поэтому лучше продублирую здесь более-менее в завершенной форме.

1. Ну просто очень досадно слышать многократно повторяющееся суждение: мол, демократия - это выполнение запросов большинства. Более того: нас большинство, ergo, мы можем рассчитывать не только на реализацию наших общих (притом правовых, безусловно, и юридически грамотно сформулированных) требований, но и на то, что "нам пойдут навстречу". В той конкретной дискуссии речь шла о преподавании ОПК в школе.

Так вот, демократия подразумевает реализацию решения большинства при несомненной гарантии собоюдения прав меньшинства. Причем это второе не некий необязательный довесок, который так легко опустить в высказывании и не заметить, а необходимое условие соблюдения прав большинства.

Игнорировать это - значит просто отвергать опыт буржуазных революций, войн за независимость, деклараций прав человека. Возвращаться в архаическое родо-племенное общество. Я повторяю же просто самые тривиальные вещи.

Так получилось, что для многих моих друзей актуален вопрос свободы вероисповедания. Напоминаю, что это не только право верить "где-то там внутри" во что угодно (хоть в зеленых человечков) и как угодно, но и право свободно излагать свою веру и/или убеждения, иметь возможность обучать и обучаться в ее духе, иметь возможность свободно совершать богослужения и т.д. Мы же имеем: сильно неотличный закон ( ФЗ "О свободе совести и религиозных объединениях") с абсолютно неконституционной преамбулой; неправовую практика судопроизводства; сильные антикультистские настроения, а иногда просто образцы варварства и невежества. Закрыть могут кого угодно и когда угодно; мегапроблемы имеют НРД, в частности альтернативное православие, МОСК и т.д.

Что можно сделать? Противостоять невежеству и варварству: объяснением, дискуссией, примером.

Что мы можем сделать друг для друга? Да не бояться друг друга. Не видеть на месте другого человека некую агрессивную, тупую, безличную силу. Так бывает, да, и останавливаешься и пасуешь перед прущей на тебя стеной. Но, вытащив человека из утрамбованной среды, видишь его самого, говоришь с ним. И у нас есть шансы друг друга понять и договориться.

2. Почему-то многими считается, что действовать надо "по справедливости", а закон - нечто навязанное извне, чужое, часто неправильное.

Что на это могу ответить. "Справедливость" понимется субъективно, значит, при реализации всех частных "справедливостей" - имеем простой, банальный произвол, основанный на суждениях типа "а я считаю, что Вам_достаточно_ половины Вашей зарплаты, а мне - не достаточно 150%". Закон, по идее, не навязывается извне, а вырастает из запросов, нужд, представлений и справедливости и защите самого общества. Это общий знаменатель (юридический) для этических представлений, единственное, на основе чего мы можем договориться. Если закон плох (а он всегда неудовлетворителен: частное всегда богаче, глубже общего и усредненного), его надо менять: частные представления о нормах общежития как раз и должны его корректировать. Форма корректировк - с ненарушением базовых норм "общественного договора": мы с вами не договаривались жить, молотя друг друга по башке в целях вразумления.

Все частные представления о гуманности - в сфере нравственности, это больше и дальше закона. И исполнение своих императивов - личное дело.

Что мы минимум можем? Делать нужное. Делать правильное здесь и сейчас. Тащит вверх по лестнице женщина тележку - что делаем? Ну, правильно.

3. "Хотите честных выборов? А сначала сами сделайте то, и то, и то..."

Собственно, "то и то" в общем-то делается.
Нет, ну запрос к обществу - "да будьте уже обществом гражданским!" - конечно, правильный и нужный. Но вот, получается, это типа нормально, когда вранье тут, и вот тут, и вот тут... - это типа можно не замечать, быть вот прям выше этого, "жить и трудиться во имя человечности" легко паря и кружась над оным. Типа нормально, что с вами обращаются "нечестно". Вы серьезно так думаете, други? В ситуации не действующих_правил_или действующих избирательно нельзя быть свободным и защищенным никаким договором о ненападении. С кем угодно может случиться что угодно: вышвырнут с работы в госпредприятии, заболею - и лечить не станут и т.д. Шанс выжить - есть, когда (если) успеют подхватить друзья и просто люди, вступиться и зацепиться за вас (и хорошо держать).

Нет, ну жить в условиях Абсурда можно в двух случаях: либо вы одиночка-самоубийца и терять вам нечего, либо это замкнутая община, нивелирующая привычкой преступления против человечности. Как-то не хочется...

И как будто возможно "делать" нужное и правильное, не замечая, с каким скрипом удается хоть чего-то добиться, чего-то именно законного, чего-то именно жизненно необходимого? Абсолютно и исключительно своими силами человек выживать может, это и делается, но это, собственно, игнорирование такого института, такого важного и давнего изобретения человечества, как сообщество равных и взаимно заинтересованных друг в друге субъектов.

Опыт показал, что мы и самоорганизоваваемся, и совершаем невозможное в случае нагрянувшего капута. Так что все не так уж плохо. Нормально. Надежда есть.

Звереть и видеть друг в друге врагов, намеревающихся вырвать что-то прям у наших птенцов изо рта, - не обязательно. Вообще. Ребят, это "правило" отменили!

4. Тезис про "надо уважать чужой выбор".
Конечно, надо. А если я вижу, что это не выбор свободного человека, по крайней мере, не свободный выбор, то я попытаюсь ему об этом сказать, и это будет составной частью уважения к человеку и его мнению. Если я вижу, что сделанный им выбор - не его, а навязанный, вынужденный, я не уважаю навязывающих. Когда выбор продиктован страхом, привычкой или безразличием - это не выбор. Если его основания фантомны, не имеют связи с реальностью, если логика аргументов - это возведение частных, единичных случаев во всеобщую закономерность (индуктивная логика, которая, как известно, не полна - но излюблена демагогами, легко воспринимаема и в целом успокоительно-примирительна), то с этим нужно спорить. Переубеждать, предлагать системный подход, предлагать структурный, социологические теории, что угодно - но вытащить из этого уровня рассуждений. Иначе это бесконечный цикл переформатирования мозга, и от него (просто уже по опыту) пытающийся донести простую, но новую для другого мысль лезет на стенку: все мимо, с гуся вода. Это достает.

Убеждения чьи бы то ни было - это не неизменяемая данность. Именно потому, что они основаны на неких предпосылках, опыте, модели, имеет смысл попробовать на прочность этот базис. Если он противоречив, если это результат индуквного обобщения, если тезисы ошибочны или если они просто аморальны - надо пытаться переубедить, показать несостоятельность всего построения. Это тем более важно в отношении близких людей. Они остаются родными и любимыми - и ни они, ни вы не заблуждаетесь, зная друг друга. Это - важно.
---
shlomith_mirka: (Default)
Вот что есть мне сказать по поводу. Други мои, с которыми я имею честь и радость дискутировать почти каждый вечер, иногда заглядывающие в этот ЖЖ, - просто я очень устала повторять одни и те же вещи фрагментарно и невовремя, поэтому лучше продублирую здесь более-менее в завершенной форме.

1. Ну просто очень досадно слышать многократно повторяющееся суждение: мол, демократия - это выполнение запросов большинства. Более того: нас большинство, ergo, мы можем рассчитывать не только на реализацию наших общих (притом правовых, безусловно, и юридически грамотно сформулированных) требований, но и на то, что "нам пойдут навстречу". В той конкретной дискуссии речь шла о преподавании ОПК в школе.

Так вот, демократия подразумевает реализацию решения большинства при несомненной гарантии собоюдения прав меньшинства. Причем это второе не некий необязательный довесок, который так легко опустить в высказывании и не заметить, а необходимое условие соблюдения прав большинства.

Игнорировать это - значит просто отвергать опыт буржуазных революций, войн за независимость, деклараций прав человека. Возвращаться в архаическое родо-племенное общество. Я повторяю же просто самые тривиальные вещи.

Так получилось, что для многих моих друзей актуален вопрос свободы вероисповедания. Напоминаю, что это не только право верить "где-то там внутри" во что угодно (хоть в зеленых человечков) и как угодно, но и право свободно излагать свою веру и/или убеждения, иметь возможность обучать и обучаться в ее духе, иметь возможность свободно совершать богослужения и т.д. Мы же имеем: сильно неотличный закон ( ФЗ "О свободе совести и религиозных объединениях") с абсолютно неконституционной преамбулой; неправовую практика судопроизводства; сильные антикультистские настроения, а иногда просто образцы варварства и невежества. Закрыть могут кого угодно и когда угодно; мегапроблемы имеют НРД, в частности альтернативное православие, МОСК и т.д.

Что можно сделать? Противостоять невежеству и варварству: объяснением, дискуссией, примером.

Что мы можем сделать друг для друга? Да не бояться друг друга. Не видеть на месте другого человека некую агрессивную, тупую, безличную силу. Так бывает, да, и останавливаешься и пасуешь перед прущей на тебя стеной. Но, вытащив человека из утрамбованной среды, видишь его самого, говоришь с ним. И у нас есть шансы друг друга понять и договориться.

2. Почему-то многими считается, что действовать надо "по справедливости", а закон - нечто навязанное извне, чужое, часто неправильное.

Что на это могу ответить. "Справедливость" понимется субъективно, значит, при реализации всех частных "справедливостей" - имеем простой, банальный произвол, основанный на суждениях типа "а я считаю, что Вам_достаточно_ половины Вашей зарплаты, а мне - не достаточно 150%". Закон, по идее, не навязывается извне, а вырастает из запросов, нужд, представлений и справедливости и защите самого общества. Это общий знаменатель (юридический) для этических представлений, единственное, на основе чего мы можем договориться. Если закон плох (а он всегда неудовлетворителен: частное всегда богаче, глубже общего и усредненного), его надо менять: частные представления о нормах общежития как раз и должны его корректировать. Форма корректировк - с ненарушением базовых норм "общественного договора": мы с вами не договаривались жить, молотя друг друга по башке в целях вразумления.

Все частные представления о гуманности - в сфере нравственности, это больше и дальше закона. И исполнение своих императивов - личное дело.

Что мы минимум можем? Делать нужное. Делать правильное здесь и сейчас. Тащит вверх по лестнице женщина тележку - что делаем? Ну, правильно.

3. "Хотите честных выборов? А сначала сами сделайте то, и то, и то..."

Собственно, "то и то" в общем-то делается.
Нет, ну запрос к обществу - "да будьте уже обществом гражданским!" - конечно, правильный и нужный. Но вот, получается, это типа нормально, когда вранье тут, и вот тут, и вот тут... - это типа можно не замечать, быть вот прям выше этого, "жить и трудиться во имя человечности" легко паря и кружась над оным. Типа нормально, что с вами обращаются "нечестно". Вы серьезно так думаете, други? В ситуации не действующих_правил_или действующих избирательно нельзя быть свободным и защищенным никаким договором о ненападении. С кем угодно может случиться что угодно: вышвырнут с работы в госпредприятии, заболею - и лечить не станут и т.д. Шанс выжить - есть, когда (если) успеют подхватить друзья и просто люди, вступиться и зацепиться за вас (и хорошо держать).

Нет, ну жить в условиях Абсурда можно в двух случаях: либо вы одиночка-самоубийца и терять вам нечего, либо это замкнутая община, нивелирующая привычкой преступления против человечности. Как-то не хочется...

И как будто возможно "делать" нужное и правильное, не замечая, с каким скрипом удается хоть чего-то добиться, чего-то именно законного, чего-то именно жизненно необходимого? Абсолютно и исключительно своими силами человек выживать может, это и делается, но это, собственно, игнорирование такого института, такого важного и давнего изобретения человечества, как сообщество равных и взаимно заинтересованных друг в друге субъектов.

Опыт показал, что мы и самоорганизоваваемся, и совершаем невозможное в случае нагрянувшего капута. Так что все не так уж плохо. Нормально. Надежда есть.

Звереть и видеть друг в друге врагов, намеревающихся вырвать что-то прям у наших птенцов изо рта, - не обязательно. Вообще. Ребят, это "правило" отменили!

4. Тезис про "надо уважать чужой выбор".
Конечно, надо. А если я вижу, что это не выбор свободного человека, по крайней мере, не свободный выбор, то я попытаюсь ему об этом сказать, и это будет составной частью уважения к человеку и его мнению. Если я вижу, что сделанный им выбор - не его, а навязанный, вынужденный, я не уважаю навязывающих. Когда выбор продиктован страхом, привычкой или безразличием - это не выбор. Если его основания фантомны, не имеют связи с реальностью, если логика аргументов - это возведение частных, единичных случаев во всеобщую закономерность (индуктивная логика, которая, как известно, не полна - но излюблена демагогами, легко воспринимаема и в целом успокоительно-примирительна), то с этим нужно спорить. Переубеждать, предлагать системный подход, предлагать структурный, социологические теории, что угодно - но вытащить из этого уровня рассуждений. Иначе это бесконечный цикл переформатирования мозга, и от него (просто уже по опыту) пытающийся донести простую, но новую для другого мысль лезет на стенку: все мимо, с гуся вода. Это достает.

Убеждения чьи бы то ни было - это не неизменяемая данность. Именно потому, что они основаны на неких предпосылках, опыте, модели, имеет смысл попробовать на прочность этот базис. Если он противоречив, если это результат индуквного обобщения, если тезисы ошибочны или если они просто аморальны - надо пытаться переубедить, показать несостоятельность всего построения. Это тем более важно в отношении близких людей. Они остаются родными и любимыми - и ни они, ни вы не заблуждаетесь, зная друг друга. Это - важно.
---
shlomith_mirka: (Default)
Вот что есть мне сказать по поводу. Други мои, с которыми я имею честь и радость дискутировать почти каждый вечер, иногда заглядывающие в этот ЖЖ, - просто я очень устала повторять одни и те же вещи фрагментарно и невовремя, поэтому лучше продублирую здесь более-менее в завершенной форме.

1. Ну просто очень досадно слышать многократно повторяющееся суждение: мол, демократия - это выполнение запросов большинства. Более того: нас большинство, ergo, мы можем рассчитывать не только на реализацию наших общих (притом правовых, безусловно, и юридически грамотно сформулированных) требований, но и на то, что "нам пойдут навстречу". В той конкретной дискуссии речь шла о преподавании ОПК в школе.

Так вот, демократия подразумевает реализацию решения большинства при несомненной гарантии собоюдения прав меньшинства. Причем это второе не некий необязательный довесок, который так легко опустить в высказывании и не заметить, а необходимое условие соблюдения прав большинства.

Игнорировать это - значит просто отвергать опыт буржуазных революций, войн за независимость, деклараций прав человека. Возвращаться в архаическое родо-племенное общество. Я повторяю же просто самые тривиальные вещи.

Так получилось, что для многих моих друзей актуален вопрос свободы вероисповедания. Напоминаю, что это не только право верить "где-то там внутри" во что угодно (хоть в зеленых человечков) и как угодно, но и право свободно излагать свою веру и/или убеждения, иметь возможность обучать и обучаться в ее духе, иметь возможность свободно совершать богослужения и т.д. Мы же имеем: сильно неотличный закон ( ФЗ "О свободе совести и религиозных объединениях") с абсолютно неконституционной преамбулой; неправовую практика судопроизводства; сильные антикультистские настроения, а иногда просто образцы варварства и невежества. Закрыть могут кого угодно и когда угодно; мегапроблемы имеют НРД, в частности альтернативное православие, МОСК и т.д.

Что можно сделать? Противостоять невежеству и варварству: объяснением, дискуссией, примером.

Что мы можем сделать друг для друга? Да не бояться друг друга. Не видеть на месте другого человека некую агрессивную, тупую, безличную силу. Так бывает, да, и останавливаешься и пасуешь перед прущей на тебя стеной. Но, вытащив человека из утрамбованной среды, видишь его самого, говоришь с ним. И у нас есть шансы друг друга понять и договориться.

2. Почему-то многими считается, что действовать надо "по справедливости", а закон - нечто навязанное извне, чужое, часто неправильное.

Что на это могу ответить. "Справедливость" понимется субъективно, значит, при реализации всех частных "справедливостей" - имеем простой, банальный произвол, основанный на суждениях типа "а я считаю, что Вам_достаточно_ половины Вашей зарплаты, а мне - не достаточно 150%". Закон, по идее, не навязывается извне, а вырастает из запросов, нужд, представлений и справедливости и защите самого общества. Это общий знаменатель (юридический) для этических представлений, единственное, на основе чего мы можем договориться. Если закон плох (а он всегда неудовлетворителен: частное всегда богаче, глубже общего и усредненного), его надо менять: частные представления о нормах общежития как раз и должны его корректировать. Форма корректировк - с ненарушением базовых норм "общественного договора": мы с вами не договаривались жить, молотя друг друга по башке в целях вразумления.

Все частные представления о гуманности - в сфере нравственности, это больше и дальше закона. И исполнение своих императивов - личное дело.

Что мы минимум можем? Делать нужное. Делать правильное здесь и сейчас. Тащит вверх по лестнице женщина тележку - что делаем? Ну, правильно.

3. "Хотите честных выборов? А сначала сами сделайте то, и то, и то..."

Собственно, "то и то" в общем-то делается.
Нет, ну запрос к обществу - "да будьте уже обществом гражданским!" - конечно, правильный и нужный. Но вот, получается, это типа нормально, когда вранье тут, и вот тут, и вот тут... - это типа можно не замечать, быть вот прям выше этого, "жить и трудиться во имя человечности" легко паря и кружась над оным. Типа нормально, что с вами обращаются "нечестно". Вы серьезно так думаете, други? В ситуации не действующих_правил_или действующих избирательно нельзя быть свободным и защищенным никаким договором о ненападении. С кем угодно может случиться что угодно: вышвырнут с работы в госпредприятии, заболею - и лечить не станут и т.д. Шанс выжить - есть, когда (если) успеют подхватить друзья и просто люди, вступиться и зацепиться за вас (и хорошо держать).

Нет, ну жить в условиях Абсурда можно в двух случаях: либо вы одиночка-самоубийца и терять вам нечего, либо это замкнутая община, нивелирующая привычкой преступления против человечности. Как-то не хочется...

И как будто возможно "делать" нужное и правильное, не замечая, с каким скрипом удается хоть чего-то добиться, чего-то именно законного, чего-то именно жизненно необходимого? Абсолютно и исключительно своими силами человек выживать может, это и делается, но это, собственно, игнорирование такого института, такого важного и давнего изобретения человечества, как сообщество равных и взаимно заинтересованных друг в друге субъектов.

Опыт показал, что мы и самоорганизоваваемся, и совершаем невозможное в случае нагрянувшего капута. Так что все не так уж плохо. Нормально. Надежда есть.

Звереть и видеть друг в друге врагов, намеревающихся вырвать что-то прям у наших птенцов изо рта, - не обязательно. Вообще. Ребят, это "правило" отменили!

4. Тезис про "надо уважать чужой выбор".
Конечно, надо. А если я вижу, что это не выбор свободного человека, по крайней мере, не свободный выбор, то я попытаюсь ему об этом сказать, и это будет составной частью уважения к человеку и его мнению. Если я вижу, что сделанный им выбор - не его, а навязанный, вынужденный, я не уважаю навязывающих. Когда выбор продиктован страхом, привычкой или безразличием - это не выбор. Если его основания фантомны, не имеют связи с реальностью, если логика аргументов - это возведение частных, единичных случаев во всеобщую закономерность (индуктивная логика, которая, как известно, не полна - но излюблена демагогами, легко воспринимаема и в целом успокоительно-примирительна), то с этим нужно спорить. Переубеждать, предлагать системный подход, предлагать структурный, социологические теории, что угодно - но вытащить из этого уровня рассуждений. Иначе это бесконечный цикл переформатирования мозга, и от него (просто уже по опыту) пытающийся донести простую, но новую для другого мысль лезет на стенку: все мимо, с гуся вода. Это достает.

Убеждения чьи бы то ни было - это не неизменяемая данность. Именно потому, что они основаны на неких предпосылках, опыте, модели, имеет смысл попробовать на прочность этот базис. Если он противоречив, если это результат индуквного обобщения, если тезисы ошибочны или если они просто аморальны - надо пытаться переубедить, показать несостоятельность всего построения. Это тем более важно в отношении близких людей. Они остаются родными и любимыми - и ни они, ни вы не заблуждаетесь, зная друг друга. Это - важно.
---
shlomith_mirka: (Default)
Зачем применять к теории Юнга кантовскую эпистемологию, считать архетипы аналогами априорных категорий мышления? Это ничего не проясняет. Лучше оставить и архетипы, и коллективное бессознательное как таковое некими понятиями из объясняющей модели, понятиями неопределенными, дублирующими мир (умножающими сущности), но все же обогащающими опыт попыток сознания понять себя. Принимая же архетипы аналогами категорий мышления (да, заодно четко отграничиваем рациальное познание как область нашей деятельности), мы возвращаемся к исходному предположению: мы познаем только то, что дано в сознании, им принято внутрь и потенциально искажено им; о чем-либо, имеющем самостоятельную онтологию в том числе за прелелами сознания, не может говорить ни феноменология, ни психология религии. Применяя к этому еще и категории мышления, просто повторяемся, что вещь-в-себе никогда не познаваема, по крайней мере рационально (а Откровением вещи занимается теология, а не иная дисциплина), познаваем образ вещи. Архетип, символ и т.д., развертывая систему знаков, язык для сферы эстетического или религиозного познания, толкающий к какому-то иному пониманию, чем дискурсивное, последовательное и логически непротиворечивое. К пониманию мгновенному, многозначному, со сложно связанными, мерцающими темпорально значениями символов.

Так вот, неужели психология религии претендует на нечто большее, чем работать с sacrum (как бы оно ни понималось) как с предметом сознания? Пытается найти его онтологию, его "место"?
shlomith_mirka: (Default)
Зачем применять к теории Юнга кантовскую эпистемологию, считать архетипы аналогами априорных категорий мышления? Это ничего не проясняет. Лучше оставить и архетипы, и коллективное бессознательное как таковое некими понятиями из объясняющей модели, понятиями неопределенными, дублирующими мир (умножающими сущности), но все же обогащающими опыт попыток сознания понять себя. Принимая же архетипы аналогами категорий мышления (да, заодно четко отграничиваем рациальное познание как область нашей деятельности), мы возвращаемся к исходному предположению: мы познаем только то, что дано в сознании, им принято внутрь и потенциально искажено им; о чем-либо, имеющем самостоятельную онтологию в том числе за прелелами сознания, не может говорить ни феноменология, ни психология религии. Применяя к этому еще и категории мышления, просто повторяемся, что вещь-в-себе никогда не познаваема, по крайней мере рационально (а Откровением вещи занимается теология, а не иная дисциплина), познаваем образ вещи. Архетип, символ и т.д., развертывая систему знаков, язык для сферы эстетического или религиозного познания, толкающий к какому-то иному пониманию, чем дискурсивное, последовательное и логически непротиворечивое. К пониманию мгновенному, многозначному, со сложно связанными, мерцающими темпорально значениями символов.

Так вот, неужели психология религии претендует на нечто большее, чем работать с sacrum (как бы оно ни понималось) как с предметом сознания? Пытается найти его онтологию, его "место"?
shlomith_mirka: (Default)
Зачем применять к теории Юнга кантовскую эпистемологию, считать архетипы аналогами априорных категорий мышления? Это ничего не проясняет. Лучше оставить и архетипы, и коллективное бессознательное как таковое некими понятиями из объясняющей модели, понятиями неопределенными, дублирующими мир (умножающими сущности), но все же обогащающими опыт попыток сознания понять себя. Принимая же архетипы аналогами категорий мышления (да, заодно четко отграничиваем рациальное познание как область нашей деятельности), мы возвращаемся к исходному предположению: мы познаем только то, что дано в сознании, им принято внутрь и потенциально искажено им; о чем-либо, имеющем самостоятельную онтологию в том числе за прелелами сознания, не может говорить ни феноменология, ни психология религии. Применяя к этому еще и категории мышления, просто повторяемся, что вещь-в-себе никогда не познаваема, по крайней мере рационально (а Откровением вещи занимается теология, а не иная дисциплина), познаваем образ вещи. Архетип, символ и т.д., развертывая систему знаков, язык для сферы эстетического или религиозного познания, толкающий к какому-то иному пониманию, чем дискурсивное, последовательное и логически непротиворечивое. К пониманию мгновенному, многозначному, со сложно связанными, мерцающими темпорально значениями символов.

Так вот, неужели психология религии претендует на нечто большее, чем работать с sacrum (как бы оно ни понималось) как с предметом сознания? Пытается найти его онтологию, его "место"?
shlomith_mirka: (Default)
***
15 марта 2012.

Вспомнила место, но не могла вспомнить города, в котором оно находилось. Гатчина? Одесса? В Гатчине лютеранская церковь, окрашенная вечерним солнцем, узкостенная и как выточенная из кости, выпеченная из теплого песка. В Гатчине - Ингерманландские ворота, ржавые доспехи вздернуты над дорогой на арке. В Гатчине ряды и ряды примкнувших друг к другу одноэтажных домиков вдоль единственной старой дороги, разрываемые забором сада, в котором сплелись ветви, потемневшие и колючие, сада, внутри которого - Павловский дворец, пустая, как склянка, темная корона из серого стекла, чернильница, в которую можно вдунуть песчинку - и она подскочит на дне. Или - череда домиков прервана двором, в его провале - полицейское здание, желто-песчаная башня с часами и православная церковь, кирпичная и с ясно-синими куполами и шатром. И все там было окрашено этим оранжево-розовым солнцем, и ветер был тепл, и носил лай лисохвостых собак, и колючие ветви были переплетены, как в вырезанных из бумаги садах.
Нет, не Гатчина.
Одесса, в которой можно свернуть, и улочка пойдет вниз, узкая и с крутыми и нагретыми лбами радужно-красных и синих камней под ногами, и в конце тупиком будет медный памятник неизвестному изящному господину. Так, что можно стать перед ним - и окажешься более рослым. Очень странное ощущение.
Нет.
И не Смоленск, в котором мы исходили все, за крепостной стеной мы видели выросшую мать-и-мачеху, за набережной пахло бензином и хлебом, нам было не больше 18-ти и мы были голодны, и мы поднимались вверх по мокрому желобу улицы Войкова, между зеленых заборов и тянущихся из-за них ветвей.
Не Ярославль, не от набережной Волги, широкой и недвижной, пахнущей туманом, сиренью, гарью туда идти.
Не Новгород, с его мостами и дугами, ледяным алым рассветом, заиндевевшем призрачным городищем, которое промерзло настолько, что стало неразличимо в сизом, белом, синем воздухе, а потом еще и заслонилось нашим дыханием.

В это место можно свернуть и с Арбата...

Но это было - город Судак, даже недалеко от Генуэзской крепости. Я пришла туда какими-то неведомыми уличками, по пылящей проезжей дороге, мимо выкрашенных тесно сгрудившихся заборов, домиков, калиток...Напротив этого места стоял то ли каштан, то ли акация: огромный, толстый, как будто перевитый жилами темный ствол, почти смолянисто коричневый, а сверху летел удушающий аромат, теплый, жаркий к началу дня ветер, сыпались то ли цветы, то ли шелуха, кора... В глазах все было бело-красным, когда я задирала голову, сквозь листву с сильным ветром прорывались красные флаги света, белые языки. И я переступила порушенную оградку.

Там стояла запертая армянская церковь - такая же, как возле крепости, увиденная мной сверху, - но без креста. С тем же суровым ликом над дверью, вырезанном в желтом твердом камне, не сыпучем и не легком, как звонкие, на ладони легчайшие камни Одессы. Малый дом-шкатулка, выросшие и легшие травы. А у той, возле крепости, сухие стебли стояли, овраги и склоны исходили стоном кузнечиков, я ставила ступни в траву, опускалась на выступ фундамента и голову опускала на руки на ограде, слева близко было море, а пахло еще и козами, а звук металлической пластины, выгибающийся, отражающийся от склонов, вибрирующий долго и долго возвращающийся к себе, плыл поверх, колебал мои плечи и руки, как море, накрывал мою голову. Священник тогда оглянулся на меня да пошел внутрь, а я не пошла. Только гвоздь подобрала, постояла на упавшей тени башни.
Это я тоже помню, но сейчас хочу о другом.

На том пустыре перед запертой церковью травы переплелись, и я пошла по ним, переступая и глядя под ноги. Поэтому не наступила, поняв, что за плиты лежат на земле, выкорчеванные. А там дальше было маленькое кладбище - несколько черных и желтых вертикальных камней, видимо, некая фамилия, за закрытой на замок низкой оградкой. Кажется, там лежал даже давний, высохший до трепетной хрупкости пергаментной бумаги розовый цветок. Я походила по пустырю и ушла.
А сейчас я это место вполне вспомнила.

А еще я помню Пушкина, он сидит на скамье на задворках, за домами, перед кладбищем, перед болотами, возле непостроенной библиотеки, где сочна и зелена трава, где с жасмина летит белый мокрый снег, липнущая ароматная вода, белые круглешки. Сидит, перекинув плащ через руку, а другую на колене, в бензиновых весенних сумерках. Я увидела его впервые, когда зимой пошла искать Сашу, а потом так испугалась в душной, паркой прихожей, преддверье того ада. С тех пор я ходила гладить Пушкина по руке. Он милый, он улыбается там небу, облакам. Единственное место, которого я не знала в Красногорске. Этот отсеченный весенними потоками остров: заболоченная трава, двор двухэтажного дома, где в два вскрика шумят не видимые снаружи дети, и мужчина летом чинит мотор голубой колымаги. Где грохот их сандалей потрясает и перевертывает весь желто-облезлый дом, скрепленный коричневыми балками, перетряхивает пыльную серость лестниц, раскалывает весь этот коллаж. Вот там-то и место Александра Сергеевича, вот то-то и улыбается он облакам, а я трогаю серый его указательный палец.
---
shlomith_mirka: (Default)
***
15 марта 2012.

Вспомнила место, но не могла вспомнить города, в котором оно находилось. Гатчина? Одесса? В Гатчине лютеранская церковь, окрашенная вечерним солнцем, узкостенная и как выточенная из кости, выпеченная из теплого песка. В Гатчине - Ингерманландские ворота, ржавые доспехи вздернуты над дорогой на арке. В Гатчине ряды и ряды примкнувших друг к другу одноэтажных домиков вдоль единственной старой дороги, разрываемые забором сада, в котором сплелись ветви, потемневшие и колючие, сада, внутри которого - Павловский дворец, пустая, как склянка, темная корона из серого стекла, чернильница, в которую можно вдунуть песчинку - и она подскочит на дне. Или - череда домиков прервана двором, в его провале - полицейское здание, желто-песчаная башня с часами и православная церковь, кирпичная и с ясно-синими куполами и шатром. И все там было окрашено этим оранжево-розовым солнцем, и ветер был тепл, и носил лай лисохвостых собак, и колючие ветви были переплетены, как в вырезанных из бумаги садах.
Нет, не Гатчина.
Одесса, в которой можно свернуть, и улочка пойдет вниз, узкая и с крутыми и нагретыми лбами радужно-красных и синих камней под ногами, и в конце тупиком будет медный памятник неизвестному изящному господину. Так, что можно стать перед ним - и окажешься более рослым. Очень странное ощущение.
Нет.
И не Смоленск, в котором мы исходили все, за крепостной стеной мы видели выросшую мать-и-мачеху, за набережной пахло бензином и хлебом, нам было не больше 18-ти и мы были голодны, и мы поднимались вверх по мокрому желобу улицы Войкова, между зеленых заборов и тянущихся из-за них ветвей.
Не Ярославль, не от набережной Волги, широкой и недвижной, пахнущей туманом, сиренью, гарью туда идти.
Не Новгород, с его мостами и дугами, ледяным алым рассветом, заиндевевшем призрачным городищем, которое промерзло настолько, что стало неразличимо в сизом, белом, синем воздухе, а потом еще и заслонилось нашим дыханием.

В это место можно свернуть и с Арбата...

Но это было - город Судак, даже недалеко от Генуэзской крепости. Я пришла туда какими-то неведомыми уличками, по пылящей проезжей дороге, мимо выкрашенных тесно сгрудившихся заборов, домиков, калиток...Напротив этого места стоял то ли каштан, то ли акация: огромный, толстый, как будто перевитый жилами темный ствол, почти смолянисто коричневый, а сверху летел удушающий аромат, теплый, жаркий к началу дня ветер, сыпались то ли цветы, то ли шелуха, кора... В глазах все было бело-красным, когда я задирала голову, сквозь листву с сильным ветром прорывались красные флаги света, белые языки. И я переступила порушенную оградку.

Там стояла запертая армянская церковь - такая же, как возле крепости, увиденная мной сверху, - но без креста. С тем же суровым ликом над дверью, вырезанном в желтом твердом камне, не сыпучем и не легком, как звонкие, на ладони легчайшие камни Одессы. Малый дом-шкатулка, выросшие и легшие травы. А у той, возле крепости, сухие стебли стояли, овраги и склоны исходили стоном кузнечиков, я ставила ступни в траву, опускалась на выступ фундамента и голову опускала на руки на ограде, слева близко было море, а пахло еще и козами, а звук металлической пластины, выгибающийся, отражающийся от склонов, вибрирующий долго и долго возвращающийся к себе, плыл поверх, колебал мои плечи и руки, как море, накрывал мою голову. Священник тогда оглянулся на меня да пошел внутрь, а я не пошла. Только гвоздь подобрала, постояла на упавшей тени башни.
Это я тоже помню, но сейчас хочу о другом.

На том пустыре перед запертой церковью травы переплелись, и я пошла по ним, переступая и глядя под ноги. Поэтому не наступила, поняв, что за плиты лежат на земле, выкорчеванные. А там дальше было маленькое кладбище - несколько черных и желтых вертикальных камней, видимо, некая фамилия, за закрытой на замок низкой оградкой. Кажется, там лежал даже давний, высохший до трепетной хрупкости пергаментной бумаги розовый цветок. Я походила по пустырю и ушла.
А сейчас я это место вполне вспомнила.

А еще я помню Пушкина, он сидит на скамье на задворках, за домами, перед кладбищем, перед болотами, возле непостроенной библиотеки, где сочна и зелена трава, где с жасмина летит белый мокрый снег, липнущая ароматная вода, белые круглешки. Сидит, перекинув плащ через руку, а другую на колене, в бензиновых весенних сумерках. Я увидела его впервые, когда зимой пошла искать Сашу, а потом так испугалась в душной, паркой прихожей, преддверье того ада. С тех пор я ходила гладить Пушкина по руке. Он милый, он улыбается там небу, облакам. Единственное место, которого я не знала в Красногорске. Этот отсеченный весенними потоками остров: заболоченная трава, двор двухэтажного дома, где в два вскрика шумят не видимые снаружи дети, и мужчина летом чинит мотор голубой колымаги. Где грохот их сандалей потрясает и перевертывает весь желто-облезлый дом, скрепленный коричневыми балками, перетряхивает пыльную серость лестниц, раскалывает весь этот коллаж. Вот там-то и место Александра Сергеевича, вот то-то и улыбается он облакам, а я трогаю серый его указательный палец.
---
shlomith_mirka: (Default)
***
15 марта 2012.

Вспомнила место, но не могла вспомнить города, в котором оно находилось. Гатчина? Одесса? В Гатчине лютеранская церковь, окрашенная вечерним солнцем, узкостенная и как выточенная из кости, выпеченная из теплого песка. В Гатчине - Ингерманландские ворота, ржавые доспехи вздернуты над дорогой на арке. В Гатчине ряды и ряды примкнувших друг к другу одноэтажных домиков вдоль единственной старой дороги, разрываемые забором сада, в котором сплелись ветви, потемневшие и колючие, сада, внутри которого - Павловский дворец, пустая, как склянка, темная корона из серого стекла, чернильница, в которую можно вдунуть песчинку - и она подскочит на дне. Или - череда домиков прервана двором, в его провале - полицейское здание, желто-песчаная башня с часами и православная церковь, кирпичная и с ясно-синими куполами и шатром. И все там было окрашено этим оранжево-розовым солнцем, и ветер был тепл, и носил лай лисохвостых собак, и колючие ветви были переплетены, как в вырезанных из бумаги садах.
Нет, не Гатчина.
Одесса, в которой можно свернуть, и улочка пойдет вниз, узкая и с крутыми и нагретыми лбами радужно-красных и синих камней под ногами, и в конце тупиком будет медный памятник неизвестному изящному господину. Так, что можно стать перед ним - и окажешься более рослым. Очень странное ощущение.
Нет.
И не Смоленск, в котором мы исходили все, за крепостной стеной мы видели выросшую мать-и-мачеху, за набережной пахло бензином и хлебом, нам было не больше 18-ти и мы были голодны, и мы поднимались вверх по мокрому желобу улицы Войкова, между зеленых заборов и тянущихся из-за них ветвей.
Не Ярославль, не от набережной Волги, широкой и недвижной, пахнущей туманом, сиренью, гарью туда идти.
Не Новгород, с его мостами и дугами, ледяным алым рассветом, заиндевевшем призрачным городищем, которое промерзло настолько, что стало неразличимо в сизом, белом, синем воздухе, а потом еще и заслонилось нашим дыханием.

В это место можно свернуть и с Арбата...

Но это было - город Судак, даже недалеко от Генуэзской крепости. Я пришла туда какими-то неведомыми уличками, по пылящей проезжей дороге, мимо выкрашенных тесно сгрудившихся заборов, домиков, калиток...Напротив этого места стоял то ли каштан, то ли акация: огромный, толстый, как будто перевитый жилами темный ствол, почти смолянисто коричневый, а сверху летел удушающий аромат, теплый, жаркий к началу дня ветер, сыпались то ли цветы, то ли шелуха, кора... В глазах все было бело-красным, когда я задирала голову, сквозь листву с сильным ветром прорывались красные флаги света, белые языки. И я переступила порушенную оградку.

Там стояла запертая армянская церковь - такая же, как возле крепости, увиденная мной сверху, - но без креста. С тем же суровым ликом над дверью, вырезанном в желтом твердом камне, не сыпучем и не легком, как звонкие, на ладони легчайшие камни Одессы. Малый дом-шкатулка, выросшие и легшие травы. А у той, возле крепости, сухие стебли стояли, овраги и склоны исходили стоном кузнечиков, я ставила ступни в траву, опускалась на выступ фундамента и голову опускала на руки на ограде, слева близко было море, а пахло еще и козами, а звук металлической пластины, выгибающийся, отражающийся от склонов, вибрирующий долго и долго возвращающийся к себе, плыл поверх, колебал мои плечи и руки, как море, накрывал мою голову. Священник тогда оглянулся на меня да пошел внутрь, а я не пошла. Только гвоздь подобрала, постояла на упавшей тени башни.
Это я тоже помню, но сейчас хочу о другом.

На том пустыре перед запертой церковью травы переплелись, и я пошла по ним, переступая и глядя под ноги. Поэтому не наступила, поняв, что за плиты лежат на земле, выкорчеванные. А там дальше было маленькое кладбище - несколько черных и желтых вертикальных камней, видимо, некая фамилия, за закрытой на замок низкой оградкой. Кажется, там лежал даже давний, высохший до трепетной хрупкости пергаментной бумаги розовый цветок. Я походила по пустырю и ушла.
А сейчас я это место вполне вспомнила.

А еще я помню Пушкина, он сидит на скамье на задворках, за домами, перед кладбищем, перед болотами, возле непостроенной библиотеки, где сочна и зелена трава, где с жасмина летит белый мокрый снег, липнущая ароматная вода, белые круглешки. Сидит, перекинув плащ через руку, а другую на колене, в бензиновых весенних сумерках. Я увидела его впервые, когда зимой пошла искать Сашу, а потом так испугалась в душной, паркой прихожей, преддверье того ада. С тех пор я ходила гладить Пушкина по руке. Он милый, он улыбается там небу, облакам. Единственное место, которого я не знала в Красногорске. Этот отсеченный весенними потоками остров: заболоченная трава, двор двухэтажного дома, где в два вскрика шумят не видимые снаружи дети, и мужчина летом чинит мотор голубой колымаги. Где грохот их сандалей потрясает и перевертывает весь желто-облезлый дом, скрепленный коричневыми балками, перетряхивает пыльную серость лестниц, раскалывает весь этот коллаж. Вот там-то и место Александра Сергеевича, вот то-то и улыбается он облакам, а я трогаю серый его указательный палец.
---

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 29th, 2017 11:37 am
Powered by Dreamwidth Studios