Jan. 1st, 2012

shlomith_mirka: (Default)
Я смогла сформулировать, я поняла, ура! Когда я пью вино, мне просто кажется, что я что-то неправильное делаю с моими реактивами.
shlomith_mirka: (Default)
Я смогла сформулировать, я поняла, ура! Когда я пью вино, мне просто кажется, что я что-то неправильное делаю с моими реактивами.
shlomith_mirka: (Default)
Я смогла сформулировать, я поняла, ура! Когда я пью вино, мне просто кажется, что я что-то неправильное делаю с моими реактивами.
shlomith_mirka: (Default)
1 января 2012.

***
Проснулась еще в темноте. Сон как-то клубился, тёк и мешался с музыкой в голове, которую я не хотела слышать. Постель была тяжела, наваливалась сверху. Я проснулась. На улице скребли снег.
Он до сих пор сыплется.Тополь за окном всегда был нереален (особенно когда он один - единственной метущей белый воздух веткой - представлял реальность), а теперь он похож на многоплечее подвижное существо, развернувшееся боком и пытающееся изогнуться, стряхнуть, пойти уже. Снег прятал высоту, приближал удаленное: все деревья кажутся столпившимися у меня возле окна.

Я проснулась, ходила, как кошка, понимая, что это время драгоценно и я его теряю. Оно струилось сквозь меня, я наслаждалась его медлительностью и необязательностью, абсолютно неслышным речным течением, сладостью и солнечностью этого времени. Я - совсем животное, домашняя кошка, этот цвет времени - цвет кошачьих виноградин, щурящихся ромбов.
Не зная, что можно в нем делать, я ходила по дивану, пришла и поцеловала кошку (и она стала ходить вместе со мной, потягивая лапы и выгибая спинку; пробралась по верхам и снова свернулась спать), покрасила веки, переложила сто маленьких вещей.

Время это кончилось. Теперь я знаю, что можно сделать.

Вчера же ночью город, конечно, отдаленно лишь напоминал себя; сам от себя отслоился и раздвоился. Очень странен был своими заметенными желтыми аллеями, прудом, над которым на розовом небе раскинулись ветвистые, нежданно высокие, выросшие от снега деревья; а в другом месте небо было желтым, как мед, и перед ним светилось желтым же дерево, под которым разошлись в разных направлениях двое людей и один. Люди казались случайно заброшенными и пересекающими его по неведению, не зная, что идут каждый вдоль своего стеклянного коридора, не догадываясь, что это невозможный случай пронесения множества дорог над землей, непересекающихся и не связанных ни в какие узлы.

---
Паучком лежит свернувшийся волос в белой раковине.

***

Снег, а значит, небо закрыто одним большим облаком. Фосфоресцирующее глубинно-голубым небо в объектив кажется отлив ющим розовым и фиолетовым, как шелк. Что же, скоро сумерки.

Я вспомнила, как в детстве любила бегат по наклонным доскам для тренировки служебных собак (пожарной части), а папа водил меня.
Еще в сокровищнице-хранилище алайя-виджняна легло одно воспоминание: я рассказывала С.А., как однажды в Красногорске на задворках обнаружила памятник Пушкину - по дороге не кладбище. Это мой любимый памятник.

Там еще камень - он говорит о непостроенной библиотеке. С.А. улыбался. Я благодарна ему за это.
Ведь на каждом кладбище эта моя пустая могила. Возле каждого стоит живой Пушкин. И еще улыбается милый С.А., потои когда -то поцеловавший мне руку, несмотря на то, что она покрыта синеватой, шершавой, с крупными медальонами щитков ящериной кожей.

Оказывается, я люблю это время после праздника, с разглаженном толпой снегом, обрывками бумажных лент и хлопушек, до которых никому нет дела, - с его всего позволением и прощением всем. Спящее, милосердное время - после карнавала, перед казнью, Джироламо.

Дыхание поднимается вверх, к соснам, но растворяется в белом легко и быстро; да и не нужно - там на иглах свое мягкое и клубящееся дыхание, тоже белое. Снимаю шапку - тепло. Ржавой растопыренной саранчой стоит моя двускатная горка-лестница, оставшаяся здесь еще с детства.

А вот зажглись и фонари, трехъягодной связкой бледной морошки. Подводные, нежнейше-синие сумерки. Холодно.
Дыхание из ноздрей горячее и влажное, как в пятилетнем вечере после катка (двухполозные коньки, надеваемые папой), перед простудой.

Фонари за оградой тихо загорелись сначала розоватым, потом все ярче и ярче. Снег стал осыпаться от какого-то начинающегося движения сверху. Взрослый мужчина в пальто и ушанке катится в ботинках по обледенелой дорожке. Весь нижний ярус лесопарка, если смотреть отсюда, с этого края сковороды, теперь подсвечен сплошным легким светлячковым огнем, как праздничный лагерь фейри. Но нет, не Kinsington garden - серъезнее и пострашнее страшилки для героев, в духе Мэлори, когда "вот тут сэру Ланселоту стало страшно".

Снег хрупает так, как будто под ним пустоты. Идешь по куполу, подземному цирку.

Снег тает во рту почти мгновенно. Хорошо иметь право и удовлетворение назначать вещам прямые смыслы слов.

***
shlomith_mirka: (Default)
1 января 2012.

***
Проснулась еще в темноте. Сон как-то клубился, тёк и мешался с музыкой в голове, которую я не хотела слышать. Постель была тяжела, наваливалась сверху. Я проснулась. На улице скребли снег.
Он до сих пор сыплется.Тополь за окном всегда был нереален (особенно когда он один - единственной метущей белый воздух веткой - представлял реальность), а теперь он похож на многоплечее подвижное существо, развернувшееся боком и пытающееся изогнуться, стряхнуть, пойти уже. Снег прятал высоту, приближал удаленное: все деревья кажутся столпившимися у меня возле окна.

Я проснулась, ходила, как кошка, понимая, что это время драгоценно и я его теряю. Оно струилось сквозь меня, я наслаждалась его медлительностью и необязательностью, абсолютно неслышным речным течением, сладостью и солнечностью этого времени. Я - совсем животное, домашняя кошка, этот цвет времени - цвет кошачьих виноградин, щурящихся ромбов.
Не зная, что можно в нем делать, я ходила по дивану, пришла и поцеловала кошку (и она стала ходить вместе со мной, потягивая лапы и выгибая спинку; пробралась по верхам и снова свернулась спать), покрасила веки, переложила сто маленьких вещей.

Время это кончилось. Теперь я знаю, что можно сделать.

Вчера же ночью город, конечно, отдаленно лишь напоминал себя; сам от себя отслоился и раздвоился. Очень странен был своими заметенными желтыми аллеями, прудом, над которым на розовом небе раскинулись ветвистые, нежданно высокие, выросшие от снега деревья; а в другом месте небо было желтым, как мед, и перед ним светилось желтым же дерево, под которым разошлись в разных направлениях двое людей и один. Люди казались случайно заброшенными и пересекающими его по неведению, не зная, что идут каждый вдоль своего стеклянного коридора, не догадываясь, что это невозможный случай пронесения множества дорог над землей, непересекающихся и не связанных ни в какие узлы.

---
Паучком лежит свернувшийся волос в белой раковине.

***

Снег, а значит, небо закрыто одним большим облаком. Фосфоресцирующее глубинно-голубым небо в объектив кажется отлив ющим розовым и фиолетовым, как шелк. Что же, скоро сумерки.

Я вспомнила, как в детстве любила бегат по наклонным доскам для тренировки служебных собак (пожарной части), а папа водил меня.
Еще в сокровищнице-хранилище алайя-виджняна легло одно воспоминание: я рассказывала С.А., как однажды в Красногорске на задворках обнаружила памятник Пушкину - по дороге не кладбище. Это мой любимый памятник.

Там еще камень - он говорит о непостроенной библиотеке. С.А. улыбался. Я благодарна ему за это.
Ведь на каждом кладбище эта моя пустая могила. Возле каждого стоит живой Пушкин. И еще улыбается милый С.А., потои когда -то поцеловавший мне руку, несмотря на то, что она покрыта синеватой, шершавой, с крупными медальонами щитков ящериной кожей.

Оказывается, я люблю это время после праздника, с разглаженном толпой снегом, обрывками бумажных лент и хлопушек, до которых никому нет дела, - с его всего позволением и прощением всем. Спящее, милосердное время - после карнавала, перед казнью, Джироламо.

Дыхание поднимается вверх, к соснам, но растворяется в белом легко и быстро; да и не нужно - там на иглах свое мягкое и клубящееся дыхание, тоже белое. Снимаю шапку - тепло. Ржавой растопыренной саранчой стоит моя двускатная горка-лестница, оставшаяся здесь еще с детства.

А вот зажглись и фонари, трехъягодной связкой бледной морошки. Подводные, нежнейше-синие сумерки. Холодно.
Дыхание из ноздрей горячее и влажное, как в пятилетнем вечере после катка (двухполозные коньки, надеваемые папой), перед простудой.

Фонари за оградой тихо загорелись сначала розоватым, потом все ярче и ярче. Снег стал осыпаться от какого-то начинающегося движения сверху. Взрослый мужчина в пальто и ушанке катится в ботинках по обледенелой дорожке. Весь нижний ярус лесопарка, если смотреть отсюда, с этого края сковороды, теперь подсвечен сплошным легким светлячковым огнем, как праздничный лагерь фейри. Но нет, не Kinsington garden - серъезнее и пострашнее страшилки для героев, в духе Мэлори, когда "вот тут сэру Ланселоту стало страшно".

Снег хрупает так, как будто под ним пустоты. Идешь по куполу, подземному цирку.

Снег тает во рту почти мгновенно. Хорошо иметь право и удовлетворение назначать вещам прямые смыслы слов.

***
shlomith_mirka: (Default)
1 января 2012.

***
Проснулась еще в темноте. Сон как-то клубился, тёк и мешался с музыкой в голове, которую я не хотела слышать. Постель была тяжела, наваливалась сверху. Я проснулась. На улице скребли снег.
Он до сих пор сыплется.Тополь за окном всегда был нереален (особенно когда он один - единственной метущей белый воздух веткой - представлял реальность), а теперь он похож на многоплечее подвижное существо, развернувшееся боком и пытающееся изогнуться, стряхнуть, пойти уже. Снег прятал высоту, приближал удаленное: все деревья кажутся столпившимися у меня возле окна.

Я проснулась, ходила, как кошка, понимая, что это время драгоценно и я его теряю. Оно струилось сквозь меня, я наслаждалась его медлительностью и необязательностью, абсолютно неслышным речным течением, сладостью и солнечностью этого времени. Я - совсем животное, домашняя кошка, этот цвет времени - цвет кошачьих виноградин, щурящихся ромбов.
Не зная, что можно в нем делать, я ходила по дивану, пришла и поцеловала кошку (и она стала ходить вместе со мной, потягивая лапы и выгибая спинку; пробралась по верхам и снова свернулась спать), покрасила веки, переложила сто маленьких вещей.

Время это кончилось. Теперь я знаю, что можно сделать.

Вчера же ночью город, конечно, отдаленно лишь напоминал себя; сам от себя отслоился и раздвоился. Очень странен был своими заметенными желтыми аллеями, прудом, над которым на розовом небе раскинулись ветвистые, нежданно высокие, выросшие от снега деревья; а в другом месте небо было желтым, как мед, и перед ним светилось желтым же дерево, под которым разошлись в разных направлениях двое людей и один. Люди казались случайно заброшенными и пересекающими его по неведению, не зная, что идут каждый вдоль своего стеклянного коридора, не догадываясь, что это невозможный случай пронесения множества дорог над землей, непересекающихся и не связанных ни в какие узлы.

---
Паучком лежит свернувшийся волос в белой раковине.

***

Снег, а значит, небо закрыто одним большим облаком. Фосфоресцирующее глубинно-голубым небо в объектив кажется отлив ющим розовым и фиолетовым, как шелк. Что же, скоро сумерки.

Я вспомнила, как в детстве любила бегат по наклонным доскам для тренировки служебных собак (пожарной части), а папа водил меня.
Еще в сокровищнице-хранилище алайя-виджняна легло одно воспоминание: я рассказывала С.А., как однажды в Красногорске на задворках обнаружила памятник Пушкину - по дороге не кладбище. Это мой любимый памятник.

Там еще камень - он говорит о непостроенной библиотеке. С.А. улыбался. Я благодарна ему за это.
Ведь на каждом кладбище эта моя пустая могила. Возле каждого стоит живой Пушкин. И еще улыбается милый С.А., потои когда -то поцеловавший мне руку, несмотря на то, что она покрыта синеватой, шершавой, с крупными медальонами щитков ящериной кожей.

Оказывается, я люблю это время после праздника, с разглаженном толпой снегом, обрывками бумажных лент и хлопушек, до которых никому нет дела, - с его всего позволением и прощением всем. Спящее, милосердное время - после карнавала, перед казнью, Джироламо.

Дыхание поднимается вверх, к соснам, но растворяется в белом легко и быстро; да и не нужно - там на иглах свое мягкое и клубящееся дыхание, тоже белое. Снимаю шапку - тепло. Ржавой растопыренной саранчой стоит моя двускатная горка-лестница, оставшаяся здесь еще с детства.

А вот зажглись и фонари, трехъягодной связкой бледной морошки. Подводные, нежнейше-синие сумерки. Холодно.
Дыхание из ноздрей горячее и влажное, как в пятилетнем вечере после катка (двухполозные коньки, надеваемые папой), перед простудой.

Фонари за оградой тихо загорелись сначала розоватым, потом все ярче и ярче. Снег стал осыпаться от какого-то начинающегося движения сверху. Взрослый мужчина в пальто и ушанке катится в ботинках по обледенелой дорожке. Весь нижний ярус лесопарка, если смотреть отсюда, с этого края сковороды, теперь подсвечен сплошным легким светлячковым огнем, как праздничный лагерь фейри. Но нет, не Kinsington garden - серъезнее и пострашнее страшилки для героев, в духе Мэлори, когда "вот тут сэру Ланселоту стало страшно".

Снег хрупает так, как будто под ним пустоты. Идешь по куполу, подземному цирку.

Снег тает во рту почти мгновенно. Хорошо иметь право и удовлетворение назначать вещам прямые смыслы слов.

***

Profile

shlomith_mirka: (Default)
shlomith_mirka

January 2013

S M T W T F S
  12345
678 9101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 29th, 2017 11:35 am
Powered by Dreamwidth Studios